Игра в любовь

Он по-особенному хищно улыбнулся. Она. Снова она. Сам не знает, почему так детально изучает до жути знакомое лицо, анализирует каждое её мимолётное движение. Смотрит, как она стоит вполне себе расслабленно и ощущает спокойствие. А в это время у него внутри попросту бушует буря, и жгучий гнев прямо-таки клокочет, не давая ни шанса на то, чтобы сосредоточиться. Их классный руководитель оглашает вступительную речь, но ему настолько плевать на этот пустой звук. Ну и зачем забивать свою голову ненужной информацией в виде пары добрых отзывов и того, как же чертовски она соскучилась по своему выпускному классу? Конечно, за столько, сколько заплатил его отец в фонд школы, перед Даней уже лет так пять должны были расстилать красную ковровую дорожку, встречая со всеми почестями. Изменилась ли Кира? Изменилась ли та, что всегда пыталась сохранять леденящее душу спокойствие? О, нет, ни капли. Воронцов знал её всю. Видел её всю. И то, что она сейчас стоит такая лучезарная и умиротворённая, можно было бы быстро исправить. Девчонка может соврать кому угодно о том, что она стала лучшей версией себя, но наверняка стоит ему сделать лишь один шаг в её сторону, один грёбаный шаг, как всё это напускное спокойствие улетучится, и её вновь начнёт колотить от непонятного и щемящего чувства в груди. Натыкается на его изучающий взгляд. Даня её узнал. Улыбка на миловидном личике уже скорее напоминает нервное движение губ. Он смотрел и наслаждался тем, как девчонка не выдерживает его любимой игры в гляделки и отворачивается, вновь надевая маску «ятебянезамечаю». Помнит ведь. А он как хорошо помнил её. Болконская осматривается вокруг, пытаясь найти поддержку в глазах новых одноклассников, ведь Кира всегда делала так раньше. Другие могут видеть перед собой уверенную и открытую для новых знакомств особу, но стоит Дане только замолвить словечко, как это тупое стадо разом отвернётся от неё, даже забыв, что новенькая сидит в одном классе с ними. А его это даже забавляло. То, как она научилась овладевать собой. То, как прочувствовала своё тело за эти два года. На смену ужасным юбкам ниже колена пришла новая юбка-карандаш, мешковатые кофты уступили место блузкам, с игриво расстёгнутой первой пуговицей. Хороший ход –пытаться заполучить внимание мужской половины: некоторые из вышеупомянутых уже пускали слюни на её стройные ноги. Но в них никогда ничего такого не было и быть не могло. У неё всё обычное. Всегда обычное. Ведь так? Обрезала волосы? Думает, что её скрасит аккуратный маникюр, укладка, над которой она промучилась целое утро, чтобы произвести впечатление. Болконская может стараться сколько угодно, но старая Кира, которую он уж больно хорошо помнил, никуда не ушла. Просто следует её выпустить наружу, подтолкнуть, так сказать. Воронцов верил в то, что это абсолютно нетрудно, и загнанный в угол человек будет делать только то, что ты ему скажешь. Даня толкает её, и девочка падает на пол, приземляясь на коленки. Вещи из простой школьной сумки выпадают, и она, желая игнорировать эти выпады, неуклюже и очень быстро собирает их, пытаясь скрыться с его глаз. Он ногой пинает её книгу по химии, отчего Кире приходиться ползти, сдерживая себя из последних сил, чтобы не разрыдаться прямо тут, на глазах толпы. Девочку пробирает дрожь, когда он оказывается рядом, и говорит так, чтобы все услышали: — Твое место всегда будет подо мной, Болконская. Кира была первой, кто подошёл высказать соболезнование об умершей матери, которая скоропостижно скончалась вдали от сына. Это и стало её «приговором». Тогда он впервые надерзил Кире, ведь не мог понять, какого чёрта она вообще смеет подходить к нему? Отец всегда учил держаться подальше от таких, как Болконская, но мать всегда твердила, что никакой денежный статус не влияет на то, насколько человек хороший. Человеческая доброта измеряется не в количестве купюр в бумажнике, а непосредственно в поступках. Он помнил маму неизменной оптимисткой, почти всё время спокойной до чёртиков. Она обладала прекрасным голосом, мягкими и тёплыми руками, а ещё верила в счастливое будущее. Их счастливое будущее, если такое вообще можно было представить. Она, будучи молодой и уже надломленной от тягостей жизни, просто не выдержала такого отвратительного отношения к себе со стороны мужа. Их брак — не просто обычная сделка. Отец хотел, чтобы мама была лишь украшением для дома и примерной хозяйкой, статной женой и прекрасной хранительницей очага. Может, в глубине души он её и любил, но Воронцов не помнит, когда отец хотя бы раз тепло взглянул на мать. Более того, стоило лишь сорвать маски, как идеальный для публики дом рассыпался, а она позорно плакала в подушку, защищая сына от агрессии мужа. Дане было страшно. Мама была самым близким человеком в его жизни, который, к слову, единственный заботился о его благополучии и душевном состоянии. Никто из людей не был виноват в этой мучительной смерти. Нельзя передать словами детский страх, когда ещё неуверенный в себе мальчишка сталкивается с деспотичным отцом — человеком, что внушал необходимость повиновения и деления мира исключительно на чёрное и белое. Рак. Медленно расползающийся по телу, забирающий все соки жизни, всю энергию. Оставалось лишь вспоминать, какими на ощупь были её густые и тёмные волосы, а стоило вспомнить — как в глазах сверкала надежда. В последние дни она уже не могла дышать самостоятельно, просыпалась лишь на считанные минуты и сжимала ладонь сына в своих руках, будто бы боясь, опасаясь отпустить. Она ушла тихо, и иногда Воронцову казалось, что писк приборов до сих пор снится ему в кошмарных снах. Возможно, переломный период должен было случиться на этом роковом моменте, где ранее отзывчивый мальчик превращался в самоуверенного и разбалованного парня, которому всё доставалось по щелчку пальца. Дорогие часы — нет вопросов, ты же единственный наследник. Самый лучший автомобиль среди всех школьников — раз плюнуть, только не отвлекай «папочку» от более важных дел. Воспользоваться своим обаянием и уложить любую девушку в постель — никаких стараний и не нужно. Отец как можно больше откупался от сына деньгами, усыпал его ими с ног до головы, лишь бы дитя не мешало работать и не доставляло хлопот. Но разве это нужно было Дане, который теоретически остался сиротой? И такими темпами Воронцов-младший стал превращаться в циничного Воронцова-старшего. Типичному представителю «золотой молодёжи» легче было просто срываться на ней. Сделать больно Кире, больно так, как делали больно ему, чтобы не один он страдал. Чтобы и ей, наивной и доброй идиотке, которая всегда была рада бескорыстно прийти на помощь, когда другие даже не осмеливались смотреть в его сторону, стало так же плохо. Чтобы она сделала только одну вещь, которую он желал всё то время — сломалась. Но сейчас, когда Киру так тепло приняли, было странно видеть эту её ласковую и фирменную улыбочку. Где же вжатая в плечи голова? Почему она не держится за ручки сумки до побеления в костяшках? Почему не кусает свои алые губы? В свою очередь, Кира сейчас стоит вся такая из себя и зубоскалит, чёрт её дери! Она то и дело косилась в его сторону, пытаясь остаться незамеченной, но хрен там, как говорится. Кира прямо-таки прожигала своим взглядом «тыменябольшенезапугаешьдажененадейся». — «Дорогой Дневник! Сегодня новый день и я, радуясь мартовскому солнышку, лечу в школу!» — Даня пытался передать её писклявый голосок, пока девчонка, словно обезьянка, пыталась запрыгнуть на него и забрать записную книгу из рук. — Отдай! Прошу тебя! — умоляла она, пока по бледным щекам катились слёзы. Терпеть не мог, когда девочки плакали. — «Сегодня я увижусь с ним». Ого, у нашей тихони кто-то появился? — Кира не оставляла попыток вернуть своё. — «…Мне нравится в нём всё-всё-всё. Но, увы, я не знаю как привлечь к себе внимание. Уверена, что все эти гадости он делает неслучайно, просто пытается привлечь к себе внимание. Сегодня попытаюсь опять поговорить с Даней, надеюсь, у нас все с ним получится». — Он замолкает и молчит. Дезориентировала. Обескуражила. Рассмешила. Девчонка запускает пальцы в волосы, падая на колени и моля о том, чтобы он прекратил. Люди вокруг молчат, и она, подняв на него заплаканные глаз, натыкается на его растерянный взгляд, который резко сменяется ожидаемым холодом. — Такие тихони, коей являешься ты, просто не могут нравиться кому-то. Смею тебя расстроить и советую почаще смотреть в зеркало. Смирись, Болконская. Ну вот почему на неё все так пялились? Один раз, когда она уже в открытую посмотрела на него, Даня чуть ли не растерялся. Пожалуй, её глаза, голубые, с сероватым оттенком, были самой отталкивающей чертой. На их фоне всё остальное просто меркло. Кира, когда ей уже наконец-то разрешили сесть, демонстративно, наверняка специально для него, вздёрнула голову и, поправив свои русые волосы, направилась в его сторону, занимая свободное место неподалёку. Так, чтобы Воронцов мог спокойно наслаждаться видом её затылка. Он ненавидел себя за то, что прямо перед её отъездом наблюдал за Болконской. Ненавидел себя за то, что где-то глубоко в сознании отложились мысли о том, какое мороженое она любит, как заворачивает за угол школы, идя в парк, как рисует звёздочки на полях в тетрадке и как усердно, именно усердно, учится. Ненавидел себя за то, что скучал по ней. Как ещё долгое время отгонял от себя мысли о Кире. И ненавидел то чувство в груди, когда мгновенно становится так тепло, стоит подумать о Болконской. Это ведь не считается?.. Решила поиграть? Хотелось подойти к ней, нарушить её личное пространство и рассмеяться прямо в лицо, чтобы она не обольщалась. Решила стать недосягаемой? Бесполезно. Он достанет её из любой точки школы и, даже если и понадобится, города. Опрометчиво с её стороны было полагать, что прошлое остается в прошлом. А жаль.

***

— Мамочка не проследила за тем, чтобы ты оделась в школу «подобающе»? — он подошёл со спины, наблюдая, как от напряжения не осталось и следа, а Болконская держалась на ура, даже не вздрогнув. Всё это время она сидела на краю парты, даже не одёргивая юбку, закинув нога на ногу. Кира чувствовала себе раскрепощённой, это было видно по тому, как она жестикулирует, приглаживает волосы и улыбается. А Даню это чертовски бесило, бесило так, что хотелось просто подойди и смазать эту улыбочку в бордовой помаде с её лица. Вчера она находилась вне зоны его досягаемости, так близко, но так далеко одновременно, окружённая вниманием недоумков-одноклассников. Пусть просто, блять, посмотрит на него, снова испугавшись, и убежит, как обычно она делала это. — У меня хотя бы есть кому за этим следить, — Спокойно ответила она, даже не оборачиваясь. Даня резко развернул её к себе, сжав плечи своими ладонями. Воронцов ещё помнил их, а помнила ли она его грубость? Встряхивает Киру, словно тряпичную куклу, пока она даже не оказывает сопротивление, но эти её глаза! В них появляется лихой блеск, что удивляет ещё больше. Воронцов молчит, собирается с мыслями. Ей просто повезло, что она родилась девушкой, а иначе бы даже и мокрого места не осталось. — Совсем уже страх потеряла? Тебе рот пойти с мылом прополоскать, или ты всё же предпочтёшь что пожёстче? Всё как в старые и добрые времена, ведь так? — Болконская смотрела на него в упор. «Какого хрена она вообще позволяет себе подобное? Или Кира мазохистка, которая специально нарывается на боль и презрение со стороны Дани?» — Ещё раз с твоего поганого рта сорвётся хоть одно-единое, малейшее слово о моей матери — я втопчу тебя в грязь посильнее прежнего и ещё раз напомню, где твоё место. Усекла? — Меняется всё, кроме твоей жестокости, — произнесла она, а всё тот же до боли знакомый голос даже и не дрогнул. — Или ты человеческим способом за всё это время и не научился решать проблемы? — Кира опять, как сделала это вчера, вздёрнула подбородок. Значит, уверенной стала? Ну-ну, это было только началом её собственного конца. Она опустилась слишком и слишком низко, вспомнив о самом светлом человеке в его жизни. Воронцов смотрел на Киру и пытался найти ответ в голубых глазах, которые не давали спокойно существовать вот уже второй день. Болконская стала смелее? Решила, что теперь ей всё можно? — Каждый день я задаюсь вопросом, как я тогда смогла влюбиться в такое чудовище, как ты! — она ликовала, пока одноклассники наблюдали за небольшим представлением с открытыми ртами. Кто-то посмел ему ответить. — Ты просто жалкий мальчишка с травмой детства, запуганный и расстроенный, пытающийся внушить людям, что он что-то да значит. Как герой сопливых подростковых сериалов. Это смешно, Даня. — Она небрежно скинула его руки со своих плеч, хищно улыбаясь. — Весь твой предел — это унижение девушек. Мне так тебя жаль.

***

Чёртова сука! Она его унизила, твою мать. Слухи о том, что новенькая поставила на место Воронцова вертелась у всех на устах. Правда, одной такой взбучки было явно недостаточно, чтобы его репутация испортилась. Хотят сказать, что вышло задеть его. И чем? Простыми словами, которые заставили злость клокотать в груди. Потерял хватку. Стоило ему только закрыть глаза и выдохнуть, как картинки прошлого возвращали события минувших дней. Как она в безразмерном свитере плачет, умоляя остановиться, как ползает по полу, собирая изящными пальцами книги. Но потом эти картинки сменяются сегодняшними. Тем, как в её глазах, в её голубых глазах плещется сожаление вперемешку с чувством собственного превосходства. Нет, мать твою, это он должен на неё так смотреть, пока она ёжится и просит прекратить. Значит, Болконская произвела впечатление не только на одноклассников, но и на его друзей, которые в присутствии Дани даже и не заикались об инциденте. Они обсуждали всё, что только можно было обсуждать, кроме новенькой. И Воронцов был за это безмерно благодарен. Катя, кажется, его нынешняя спутница вот уже две недели, подкрашивала свои губы точно такой же бордовой помадой, попутно любуясь собой. Точно, твою налево, такой же помадой. Интересно, а Кира ведёт себя так же? Так же вытирает уголки, когда выходит за контур? Так же наивно хлопает ресницами? Губы Кати были не такими, как у Болконской. Блять, дожились. Не прошло и двух дней с момента её триумфального возвращения, как мысли, роившиеся в голове Дани, были заполнены Кирой. К-и-р-а. Он не мог ни о чем другом спокойно думать, он не мог оторвать взгляд от её затылка в классе. А почему? Почему она вызывала в нём злость и ненависть? И вызывала ли на самом деле? Или это было что-то другое? Он уже давно не сталкивался с непокорностью. Привыкший получать всё быстро и безболезненно, Воронцов удивился её сдержанности. Она никогда раньше не была такой, так как Даня помнил Киру инфантильной идиоткой, которая жила в каких-то воздушных замках и втайне мечтала о нём. Кто бы мог подумать, что все эти унижения она воспримет как признаки внимания? Или же это он просто врал себе каждый день?

***

— Что же случилось, Болконская? От чего тебя так перекосило? — улыбается дерзко, самодовольно, так, как только он сам умеет. Хочется смотреть за мгновенной сменой её настроения, как она генерирует идеи, колкости, чтобы ударить его побольнее. На сей раз ничего не выйдет. Не составило и труда затолкать её в узкую подсобку, захлопнув за собой дверь. Она превратилась в маленький торнадо, который метался со стороны в сторону, а эта злость, её злость больше забавляла и умиляла. Он тщательно подготовился к возмездию и с неким интересом наблюдал, как она смыкает ручку двери, как хмурится и тяжело дышит, как ее самообладание рассыпается по частям. Значит, чтобы вновь заставить её бояться, стоило просто остаться наедине в закрытой комнате? Если это и был ключик к разгадке, если это поможет вывести её из себя, то Воронцов готов был стоять тут хоть вечность, наблюдая за жалкими попытками выбраться. И внимая каждому малейшему изменению на таком родном лице, которое не сильно изменилось за последние годы. Красивая. Блять, за неделю их совместного пребывания в одном классе он не раз отгонял эти мысли, он боролся с ними, но сейчас… Сейчас она была по-особенному красивая потому, что гневалась. То, как она шумно дышала, как были приоткрыты её уста, как её пальцы держались за единственный, казалось бы, спасательный круг. Ну же, поправь свои русые локоны, как ты любишь это делать. Покажи, на что способна. — Открой чёртову дверь. Я не шучу, я буду кричать, — грозно, будто бы отрезав сказал она, разворачиваясь. Он любовался ею в тусклом свете одинокой лампы, но Кире явно не нравился этот взгляд. Изучающий, пробирающий до костей. Взгляд, от которого нельзя было укрыться. От него мгновенно пригвоздило к месту. Ты будто не чувствуешь конечностей. Воронцов делает шаг вперёд, а она шаг назад, упираясь спиной в холодную металлическую дверь. Кира замерла и вытянулась, будто бы струна. Воздух между ними накалён до самого предела. Дане нравилось, как она напряжена, как уже на грани, чтобы потерять самообладание. Он добивался именно этого. Просто, блять, чтобы она, без этого своего высокомерия, попросила её выпустить. Но она, словно великая мученица, гордо задрав голову не шевелилась. Стояла и в упор смотрела в ответ. — Ты не будешь кричать, Болконская, — делает ещё шаг, а она лишь молча наблюдает. — Я знаю тебя слишком хорошо. — Он улыбается, пока Кира в очередной раз хмурится. — Знаешь, а ведь раньше ты готова была унижаться ради меня. Хотя, признаться честно, я ненавидел твои слёзы. Сейчас же ты пытаешься унижать. Да еще и кого — свою первую любовь — меня! — заправляет за ухо прядь русых волос, наблюдая за тем, как судорожно она выдыхает. Кожа её тёплая, непривычно прикасаться к ней без стыда. Слишком близко. Он уже чувствовал этот дьявольский аромат, который сводил с ума похуже, чем ее присутствие. Какое к чёрту расстояние вытянутой руки, которое она выстроила за эту неделю? Главным достижением было пустить пыль в глаза, чтобы она подумала, что опасность миновала, а потом напасть и обезвредить. Болконская, которая не обладала ни кожей, ни рожей, как он себя настойчиво уверял, просто-таки не могла дать ему существовать спокойно. Она была везде, где был он. Даня не мог сопротивляться бешеному желанию, клокотавшему внутри, чтобы Кира на следующий день даже с кровати встать не могла. Чтобы забыла о том, что такое эта независимость, которую она себе собственноручно приписала. Как он, Даниил Воронцов, может бросаться на эту девчонку? Он задавался этим вопросом каждый раз, когда представлял то, как она сквозь стоны шепчет его имя, каждый раз, когда она намеренно не замечает его жгучих взглядов. Всегда было проще втоптать её в грязь, чем бороться с этим помутнением в её лице. Всегда. Было. Проще. Но почему не сейчас? Неужели судьба, которая ранее была к нему благосклонна, решила отхлестать мальца и заставить страдать от недосягаемости его цели? Будто кто-то сверху насмехается над попытками Воронцова обратить на себя внимание Киры. Б-у-м-е-р-а-н-г. — Какого чёрта в этой подсобке стою я, а не твоя очередная пассия, которая готова на всё? — произнесла она, характерно вздрогнув, ощущая то, как одна рука Дани уже покоится на её талии, слегка поглаживая. Жар от её тела чувствовался даже через ненужную, по мнению Воронцова, ткань. — Осторожнее со словами. Тебе не прочь было бы последить за своим острым язычком, а то мало ли, я подумаю, что тебе не всё равно на меня и девочек, с которыми я провожу время. — Ухмыльнулся он, опьяненный такой близостью. Он видел каждую родинку, видел её выпирающие ключицы, когда приближался ближе к уху, намереваясь оставить на шее невесомый поцелуй. По телу Болконской пошли мурашки, он видел. — Ты можешь бороться со своими принципами, соперничать со здравым смыслом, но твоё тело, — Даня едва ли прикасается губами к тёплой коже, слушая учащённый пульс Киры, — твоё тело врать не будет. Ты жаждешь того, чтобы я к тебе прикасался. Признай это. — Отпусти. — Слабо пытается вырваться, нашёптывая себе это одно слово, как будто мантру. Пытается оттолкнуть и отворачивается в сторону, тем самым даже не предусмотрев, что открывает вид на свою шею всё больше. Даня не в силах себя контролировать. Грубо, резко разворачивает её к себе, заставляя смотреть прямо в глаза. Его помутнённые от желания в её голубых, всё тех же, что и тогда, когда они ещё наивно блестели. Целует так нежно, как только может, ощущая, как Кира запускает пальцы в волосы на затылке, гладит и отвечает, отвечает ему быстро, что удивило Воронцова до дрожи по коже. Она дрожала, чёрт возьми. Её коленки подкашивались! Звонкая пощёчина отрезвила его. Кира оттолкнула парня, хищно смотря на него, улыбаясь так, как в прошлый раз. Он не сразу осознал, что сейчас произошло. — Я уж не думала, что твои девочки настолько не справляются со своей задачей, что ты готов броситься на первую попавшуюся. — С её зацелованных уст слетают эти мерзкие слова, после которых Даню как будто облили холодной водой. Что за херня? — Надеюсь, теперь ты оставишь меня в покое. Всего хорошего, Воронцов. — Вставляет ключ, который попутно достала из кармана его джинсов и уходит, громко хлопает дверью, настолько, что осознать происходящее Даня может только после этого звука.