Black Dog. Интерлюдия

      Дуайт Перкинс самый жалкий и банальный мудила на службе корпы во всем Найт-Сити. У него скучная жена, скучная работа, скучный досуг и скучное ебло. Старина Дуайт бухает в одном и том же баре, ходит одними и теми же давно натоптанными путями. Каждый второй день, когда нудная жена нудного Перкинса берет подмышку их нудную дочь и отчаливает шопиться в центр, банальный мудила отправляется по одному и тому же адресу в Маленьком Китае, где прет одну и ту же затасканную, унылую и неинтересную шлюху, тратя на это одно и то же время, будто кончает по четко составленному расписанию, поглядывая на секундомер. Наверняка, это всегда одна и та же поза. Без неожиданностей и сюрпризов. Размеренно и тоскливо.       Ровно в 20.00 милитеховский опездол обычно уже в своей среднеклассовой квартирке на третьем этаже в сером высотном доме на Грант Авеню и наверняка моет лапы перед безвкусным ужином. А к 24.00 в окнах гаснет свет. Очень сомнительным представляется, чтобы Дуайт перед сном порадовал жену, но если этот обряд входит в его четко выверенный режим, то представлять сей горестный процесс – никакого удовольствия.       Так и проходит монотонное жвачное существование истинного бюргера Перкинса: сутки он въебывает на милитеховском заводе в Нортсайде в качестве начальника охраны; сутки - отдыхает, осторожненько и опасливо накатывая в неизменном баре излюбленную кактусовую водку строго в определенных дозировках и поебывая свою шкуру в жилой высотке М10.       Наблюдение за долбоебом – сущее наказание, грозящее закончиться вывихом челюсти от зевоты. Сильверхенд убежден: если бы существовал ад, то его персональный был бы именно таким – всю бесконечную вечность следить за Дуайтом. Каждые двое суток оказываться в мегабашне номер десять. Телка банального мудилы обретается в хате на шестом этаже. Чтобы не палиться, Джонни курит на седьмом все недолгое четко отмеренное время убогого, он точно уверен, коитуса. И пялится безотрывно, как на злейшего врага, на лестничный пролет, ведущий на восьмой этаж, краем уха чутко выслушивая, когда с шипением откроется ниже дверь шлюхи, оповещая о финале сегодняшнего сексуального приключения Перкинса.       Подняться на восьмой этаж – нет идеи дерьмовее, говорит он сам себе. Пересечь балкон и коридор, встать перед дверью квартиры 0716, стены вокруг которой исписаны привычной пошлятиной, хлопнуть по панели доступа и шагнуть внутрь, в темное пространство, расчерченное неоновыми полосами света, падающего сквозь щели опущенных жалюзи, тускло окрашенное желтовато-розовой подсветкой торгового автомата и голубым мерцанием рекламы из голопроектора. Наполненное знакомыми запахами никотина, хрома, оружейной смазки и дешевого кофе. Как ни смешно, на краткое время практически ставшее ему, никогда не имевшему своего угла, домом. Даже учитывая поразительный факт того, что он давно мертв, а мертвецам дом как-то не положен. Сильверхенд до сих пор исправно вносит арендную плату за квартиру, хотя ни разу не переступал этого порога за семь месяцев, миновавших с ночи их с Ви атаки на Арасака-Тауэр.       Удивительное взаимодействие тела и сознания: пока Джонни, привалившись спиной к стене, затягивается густым сигаретным дымом, пялится на грязную заплеванную лестницу и размышляет о том, насколько же хуевая это идея во всех аспектах, мозг диктует свое, отдает негласные команды организму, и рокер, отвисая, чувствует, как подрагивают мышцы его ног. Словно он уже решился.       Когда в третий визит в М10 Сильверхенд сдвигается с места тягостного ожидания и поднимается медленно на восьмой этаж, расталкивая плечом шумную группку явно объебанной молодежи, он вовсе не чувствует себя в тумане или во сне – никакой книжной хуйни. В ушах гремят несмолкающий гомон людского муравейника, детские задорные вопли, отзвуки телефонных разговоров, вбивающиеся в мозг слоганы нескончаемой рекламы. Неон впивается в оптику, под ногами хрустит мусор и шелестят гонимые затхлыми воздушными потоками замызганные обертки, откуда-то тянет жжено-сладким запахом подгоревшего синтокофе и насквозь искусственным ароматом буррито. Реальность осязаема до крайности, почти шероховата и холодна наощупь. Во рту горчит от никотина, Малориан оттягивает бедро, отросшие волосы щекочут шею.       В коридоре полумрак. Как и обычно, трутся какие-то мутные личности. С сетчатого козырька над торговыми автоматами в углу все так же загадочно свисает пара красных кед. Проходя мимо, Ви всегда бросал взгляд на эту художественную инсталляцию.       Вход в квартиру 0716 освещен знакомой тусклой запыленной лампой.       Похабщины на стенах вокруг будто бы стало намалевано погуще, чем ему помнится. Справа от двери старые граффити пересекает свежая надпись, выполненная яркой красной краской из баллончика: «Ты где, Ви?». Кто-то из многочисленных друзей и знакомых пацана добрался и сюда в бесплодной попытке его найти. И простой вопрос этот режет прямиком по живому. Хотя Сильверхенд, в отличие от вопрошающего, и знает, где Ви, да только от этого знания нихуя, блять, не легче.       Уцепившись большим пальцем левой руки за карман черных кожаных штанов и отставив одну ногу в сторону, Джонни, ссутулившись, исподлобья смотрит на закрытую дверь так, словно может видеть сквозь нее.       Да только он без труда прекрасно может визуализировать перед глазами все, что ждет его внутри.       Перед тем, как они отправились на встречу с Ханако Арасакой - императорской дочуркой, арасачьей сукой, пиздой, пытавшейся ублюдочно, но безуспешно сманить пацана на свою блядскую корпоратскую сторону, наебать его, как последнего лоха, Ви, как успел, убрался в комнате по верхам.       Поэтому койка не застелена, светит пустым матрасом – постельному белью была одна дорога, в стирку.       И нет никаких неоновых полос на полу: жалюзи подняты, потому что Джонни смотрел в окно на город, пока пацан продирал глаза после их последнего охуенного длиннющего секс-марафона, - заебанный до полусмерти, сонный, теплый, живой, раскатанный, покрытый засосами и следами его зубов…       Ох, блять, Ви…       Блять!       Яркий кадр воспоминания обрушивается ядерным снарядом прямо в сознание Джонни, заставляя крупно содрогнуться. Высвечивается контрастно, четко. Сумрак в комнате, буйство света и красок за стеклом, Ви, бессильно распластавшийся на кровати, обнимающий подушку, глядящий на него снизу вверх. Сиплый со сна низкий голос пацана, сорванный от недавних стонов и криков…       Блять…       Это все еще мучительно. Куда невыносимее, чем казалось Сильверхенду этажом ниже.       Он знает, что увидит новенький, сверкающий нетронутым лаком DeLuze Orphean прислоненным к стене между койкой и душевой. Гитару, на которой он один-единственный раз играл для Ви.       Книги и журналы об имплантах и кибертехнологиях на полках. Которые они оба с интересом изучали, обсуждали и срались до хрипа о недостатках и преимуществах. А потом мирились, блять, до изнеможения.       Трепетно собранный коллекционный арсенал в оружейной, освещенной мертвенным синим светом: катаны, пистолеты, штурмовые винтовки, дробовики, снайперки. Гордость Ви. Неплохой набор, че уж там.       Аккуратно, почти по-армейски уложенные по кейсам боезапас, химию и фарму. В этом вопросе пацан был, сука, педантом. Хотя в остальном - нихуя.       Окурки выкуренных ими сигарет в пепельницах. Стакан, из которого они пили виски – он все еще стоит на низком столике.       На коробке с обвесом для погружений валяются две куртки, которые Ви забраковал перед выходом. Они стали ему велики в плечах. Потому что пацан потихоньку таял изо дня в день. Умирал. Джонни убивал его.       Не Джонни. Ебучий биочип.       Желание почувствовать, остался ли еще в квартире запах Ви, растет неумолимо, становится непереносимо зудящим. Ему необходимо знать - да или нет? Это кажется критически важным. Какой-то невменяемый и охуенно тупой азарт. Просто шагнуть внутрь, вдохнуть полной грудью, ощутить вкус воздуха и сразу выйти. Ничего не рассматривать, не задерживаться. Секундное дело.       Войти хочется непередаваемо, почти, блять, необоримо, потому что, невзирая на все творившееся дерьмо, в этой квартире он был, похоже, счастлив.       Но он так долго собирал себя по кускам, что ступить туда и окунуться в прошлое, где его пацан еще жив и рядом – просто блядский кошмар, прущий по коже ознобом, выступающий на висках потом.       Правая рука тянется к сенсорной панели доступа. Это так заманчиво - утонуть ненадолго в приятной ностальгии… Но в последний момент ладонь, увитая татуировкой полосатой кобры, сжимается в кулак, и Джонни со всей силы гулко впечатывает его в стену рядом.       Сука!       Разбитые костяшки мигом взрываются ослепительной и славной старой доброй отрезвляющей болью, и Сильверхенд, шипя, втягивает в себя воздух.       Нет, блять! Нет уж. Ну его нахуй.       Может, еще и остаться переночевать? Глядишь, снова вернуться к охуенной практике дрочки на самого себя? Снова начать путаться, где Ви, а где он сам?       В пизду. Достаточно этого дерьма. Отпустило-то не так давно.       В его ситуации рекомендуется думать как можно меньше, а въебывать как можно больше. Все, сука, по армейским заветам. Чтобы оставаться хотя бы в каком-то подобии уравновешенности.       Осторожно и медленно Сильверхенд делает пару шагов назад, не сводя взгляда с тускло освещенной двери, отступает, будто по минному полю. Криво ухмыляется крайней глупости ситуации, все еще внутренне разрываясь от стремления оказаться внутри, окорачивая себя доводами о том, что никакой практической разумной пользы это не принесет, что это просто абсурдная ебанина, достойная жалких бабских романов. Губы катастрофически пересыхают, почти ощутимо трескаются – он облизывает их таким же пересохшим языком, и Джонни сейчас многое бы отдал за пару шотов текилы где-нибудь в прохладном полумраке под завязку набитого народом злачного притона. Просто немного расслабить сведенный мозг. Отвлечься. Переключиться.       Натолкнувшись на кого-то спиной, он запинается, почти спотыкается, но мгновенно ловко и легко выравнивается, одновременно разворачиваясь на каблуках и впиваясь взглядом в мужика в заляпанной грязной майке. Кровь ревет в ушах Ниагарским водопадом, ярость на ситуацию и на собственные колебания захлестывает, накрывает темным плотным горячим покрывалом, буквально душит запахом раскаленного песка, моментально находя объект приложения. Поймав ошарашенного еблана за глотку, Джонни одним мощным движением сметает его, прикладывая о стену затылком, скалясь и, кажется, глухо рыча. Чудовище внутри урчит утробно и голодно, довольно. Тот дергается, пытается перехватить ладонь Сильверхенда, разжать пальцы, оцарапывается о серебряные перстни.       Соблазн стиснуть руку еще сильнее, погрузить в плоть, вывернуть и рвануть так, чтобы влажно хрустнуло и обмякло, просто неимоверный, до блаженных красных искр в башке, но Джонни заставляет себя дважды мелко вдохнуть и выдохнуть сквозь зубы, уменьшая насыщение крови и мозга кислородом, и нехотя выпускает жертву, похлопывая по плечу.       - Уебывай.       Дуайт. Слежка. Незаметность. Альт. Ви. Да вменяемость, блять! Прикончить какого-то обрыгана за то, что сам слепо наткнулся на него, пятясь? Сука, пиздец.       Дверь шлюхи со знакомым уже шипением отъезжает в сторону, выпуская удовлетворенного старину Перкинса, когда Джонни, вернувшийся на седьмой этаж, прикуривает вторую сигарету.       Квест имени невозможной скуки почти окончен – и это просто неебически радостно, потому что желание пристрелить банального мудилу, даже если и в отместку за потраченное время, невообразимое. Серьезно, спуститься бы на лестничный пролет, достать Малориан, вогнать пулю уебку в голову и отправиться в бар. Охуенная идея. Жаль, Альт не оценила бы, а ее указания Джонни, если хочет получить энграмму Ви из-за Заслона в нужный момент целой и невредимой, должен выполнять беспрекословно. Даже если он нихера не уверен, что задуманный бредовый план по возвращению пацана сработает, что удастся вытащить конструкт, что тело его не отторгнет, что он сам, сука, не сдохнет от стискивающей душу тоски.       Остается нанести сетевые точки доступа на маршрутах, которыми передвигается Дуайт, на трехмерную карту и на очередной свиданке завтра сдать ее Альт. Остальные дела тоже ни черта не ждут. К вечеру Альдекальдо подвезут новую партию китайских экспериментальных шпионских дронов из Стейтлайна, нужно проводить груз до склада, сдать Бестии.       В лабе опять выебывается Хелльман: процессоры второго поколения, ему, блять, не катят под заложенную в план мощность. Пиджак злоебучий. Совершать научные подвиги под угрозой вышибленных из Малориана мозгов уебку, видите ли, не нравится. И от Джонни он тоже не в восторге. И Ви добрым словом не поминает. Хелльман много ворчит, но пытаться съебать из-под круглосуточного надзора двух надежных наемников хотя бы перестал. Понял, что без шансов. Так что работа все равно, сука, движется. Медленно, со скрипом, постоянными заменами аппаратуры, переделками, правками и проблемами, но блядская лаборатория для производства одного-единственного биочипа под конструкт Ви потихоньку собирается по кускам, как уродливое, но все равно гениальное чудовище Франкенштейна. Эдди на счетах тают на глазах, и Джонни смутно подозревает, что ему придется огорчить Бестию и вернуться в Найт-Сити, чтобы подзаработать еще в качестве наемника. Расходы превышают изначальную примерную смету, нарисованную, че уж там, карандашными каракулями по обертке от буррито на коленке. Ожидаемо, хули.       Возможно, к раннему утру ему удастся хотя бы ненадолго отключиться в задрипанном, привычно загаженном номере заштатного пригородного мотеля после пары стаканов дешёвого пойла. Потом его ждет обратная дорога в Стейтлайн.       Там под вечер надо встретиться с Рексом - что, блять, за тупое погоняло или имя, как у жалкой псины?! - по поводу доставки двух медицинских ботов мексиканского производства. Оборудование по документам обещано и оплачено оуклендским госпиталем Святой Анны, но по дороге обернется промышленными уборщиками-дезинфекторами, и груз уйдет в сторону Найт-Сити. Если Рекс сработает как положено, конечно. С ним Джонни еще дела не имел, так что на встрече надо быть начеку, хотя рекомендации у мужика с идиотской кликухой неплохи.       Есть свежая инфа из проверенного источника о только что конфискованной очередной партии палёных гормональных апгрейдов из Сан-Диего – это уже следствие его личных связей в эшелонах доблестной таможни. Этот товар Бестии без надобности, но раз уж сведения сами приплыли в руки на очередной охуенной безбашенной попойке с приятелями из госслужбы, то грех ими не воспользоваться. Можно дать наводку заинтересованным в грузе и, если повезет, сшибить на этом эдди или обзавестись новыми полезными знакомствами. Этим тоже нужно заняться буквально сразу, пока новости не протухли.       Нескончаемый вал дел и задач не проблема, Джонни привык к бешеному ритму. Пожалуй, доволен им, потому что в таком темпе времени на мысли и периодически пытающееся прорваться безумие почти не остается. Он постоянно занят и у него нет и свободной минуты на экзистенциальные выебоны, бездна молчит. Да он даже спит без снов. Не спит - знакомо вырубается напрочь, словно мертвый.       Опережая Дуайта, зависшего у торговых автоматов на этаже, Сильверхенд спускается вниз, на улицу и берет синтокофе в одном из многочисленных торговых лотков, в том, где обычно затаривался Ви. Пойло – полнейшее говнище, сладкое, однозначно отдающее химозой, но поблизости ничего натурального не достать, одни помои.       Склонившись и прикрывая ладонью пламя зажигалки, Джонни прикуривает, взглядом из-под упавших на лоб темных прядей провожая ненавистного Перкинса, расслабленно жующего какое-то синтоговно в яркой упаковке и увлеченно трындящего по телефону.       Что бы там ни задумала Альт, для чего бы ей ни был нужен этот скучный уебок, Джонни мстительно надеется, что милитеховскому опездолу аукнутся его почти недельные мучения.

Х Х Х

      Незначительная уязвимость - следствие ошибки в работе наемного молодого раннера - обнаруживается в массиве льда одного из филиалов клуба Riot, находящегося прямиком на маршруте следования объекта. Мизерной трещины вполне достаточно для достижения цели – пакет данных подгружается на сервак заведения, где и покоится незаметно ровно восемнадцать минут и тридцать две секунды, до того момента, когда почтовая рассылка с афишей и меню на следующую неделю отправляется Дуайту, проезжающему мимо на своей Archer Quartz. Первым закачивается шпионский маскировочный вирус, фиксирующий системные сведения - заполненность диска, скорость связи, загрузку оперативных служебных программ - и следом отправляется основной объемный пакет данных. Память объекта забивается почти под завязку, перегруженный проц начинает греться и подтормаживать.       Перкинс хмурится, прогоняет систему на наличие вирусни, но ничего не обнаруживает и успокаивается. Плановая проверка штатным милитеховским рипером уже завтра. Что плохого может случиться за один день? Ничего. Но теперь-то уж хватит, достаточно этой херни. Пора бы начальству расщедриться на новый процессор – он уже дважды оформлял запрос на апгрейд систем, но прижимистые ублюдки отделывались стандартной отпиской. Но завтра офисные суки наконец-то получат от рипера явное подтверждение того, что время пришло. Потому что - ну что это за начальник смены охраны на секретном заводе одной из самых уважаемых корп, у которого проц греется так, что на нем яичницу жарить можно? Несерьезно.       И пока Дуайт, насвистывая довольно, предвкушая обновки, ведет тачку и курит, чужеродный код под прикрытием изящного вируса нежно и вкрадчиво шерстит программы управления имплантами, проникает в операционную систему и встраивается во все доступные регистры, аккуратно готовя плацдарм для грядущего маневра – второй фазы.       Комната охраны отлично кондиционирована, обставлена минималистично, четко по регламенту – никаких посторонних мелочей. Воздух наполнен ароматом кофе, не слишком хорошего, но, по крайней мере, натурального. Милитех заботится о своих сотрудниках, как же иначе? О высшем и среднем звене - так уж точно. Обход по расписанию начнется через три минуты, и Дуайту очень хочется успеть хотя бы глотнуть свежего кофейку, но сегодня ему не суждено ни выполнять свои должностные обязанности, ни радоваться мелким удобствам, предоставляемым корпой.       Ровно за две минуты до начала обхода код на процессоре объекта переходит в активный агрессивный режим, моментально вгрызаясь во все подсистемы разом, куда он прописался загодя. Под чужой контроль уходят имплант за имплантом, полностью подавляются защитные программы, наглухо блокируются оповещения и болевые рецепторы.       Вторая фаза началась.       Успев только провести пальцами под носом и с удивлением поймать на оптику красные отблески, Перкинс резко сгибается, ломано и механически, словно заклинивший боевой робот, и бьется с силой лбом в сенсорную клавиатуру. Раз, два, три. Размеренно, как метроном. Звук раздается глухой, банальный, какой-то повседневный. Запах кофе смешивается с вонью горелого пластика и раскаленного хрома. Температура достигает почти мгновенно критических отметок, перегрузка, ударяющая в лобную долю, разом выжигает целые поля нейросвязей.       Напарник бросается к сотрясаемому конвульсиями носителю, пытаясь разогнуть того, опустить на пол, но Перкинса дома уже нет. Не-а. Да и вряд ли когда-либо теперь будет.       Это волнует Ви чуть меньше, чем нихера. Оптика все еще рябит алыми артефактами, размазывая картинку, в ушах звенит и потрескивает от последовательных сбоев, но и подлагивающих имплантов вполне хватает для восприятия окружающей реальности.       Обеспокоенность напарника Перкинса, его старого приятеля, с которым они иногда собираются перекинуться в покер, - Нейтана Александера – достигает максимальной отметки и тот выпрямляется, все еще удерживая Ви в сидячем положении, полагая его Дуайтом. Собирается по регламенту отправить сигнал тревоги уровнем выше, вызвать подкрепление, но наемник ударом ладони сшибает руку охранника со своего плеча, перехватывает за вторую и подсечкой отправляет на пол. Обрушивается сверху, впечатывая всем весом тела, набитого хромом, колени в грудную клетку Александера. Хрустит громко, убедительно. Этот парняга титаном кости явно не насыщал. Вот и отлично. Судя по хрипам, судорогам и кровавой пене на губах, легкие охранника проткнуты осколками ребер. Не поднимая лишнего шума, Ви сворачивает Нейтану шею одним резким отточенным движением.       На всё уходит 4.37 секунды. Не рекорд, бывало и лучше, но тоже неплохо, учитывая боевые милитеховские апгрейды. Но процессор у мужика реально слабоват. Не зря он пытался выбить из начальства новый.       Жалкие остатки личности Перкинса, почти лишенные самоосознания, больше напоминающие тупые животные рефлексы, направленные исключительно на выживание, подергиваются и скребутся где-то глубоко внутри. Но до Ви не доходит ни одной его оформленной мысли, не говоря уже о попытке бороться с вторгшимся чужаком. Так, только невнятные всплески активности, больше похожие на предсмертную агонию. Носитель полностью подчинен, а если точнее - разрушен до основания.       Передернув затвор, Ви на звук убеждается в боеготовности ствола, поправляет массивный милитеховский бронежилет, регулируя крепления, а после выставляет на оптике секундомер с обратным отсчетом. Времени до того момента, как в теле носителя начнут отмирать жизненно важные рефлексы и оно станет непригодным для конструкта, ему хватит даже с избытком. Должно хватить, если не случится ничего непредвиденного.       Блокируя простеньким вирусом видеонаблюдение и системы оповещения, соло покидает отсек охраны, усадив труп Александера в угол за оружейным шкафом.       Следуя по заранее выстроенному на объемной карте маршруту, Ви старается держаться темных безлюдных коридоров и складских помещений, не отсвечивать лишний раз. Миссия не требует скрытности, но если прибудет подкрепление, это увеличит время, требующееся на выполнение задания. Холодный расчет, никаких сантиментов. Работа должна быть сделана наименее затратным по времени и ресурсам способом.       За очередной отъехавшей с шипением в сторону дверью обнаруживается комната отдыха персонала. Для того, чтобы опознать ее, не требуется сверяться с картой. Помещение наводит Ви на мысли о когда-то кем-то рассказанной ему информации, что в цирке, когда дрессируют диких зверей, им специально сооружают тумбы с очень мелкой площадью поверхности, чтобы никогда не расслаблялись, испытывая неудобство. Чтобы никогда… блять… не чувствовали себя… комфортно. Не могли… задуматься о чем-то… другом. Изощренные… жестокие… приемы… ебучей несвободы. Хуйня какая-то… Цирков в Найт-Сити нет. Да и есть ли еще где-то? Кто мог ему это прогнать? Бред. Сведения из сознания носителя? На миг наемник замирает, глядя в пол на повторяющийся ромбовидный узор покрытия. Верхнее его левое веко подрагивает мелко, тик распространяется на скулу, сокращаются мышцы щеки. Автоматически Ви поднимает руку и касается глазницы, ожидая почему-то ощутить под пальцами обожженную кожу. Судорога заставляет дернуться верхнюю губу слева. Ромбы перед глазами сливаются в дрожащие, копошащиеся, живые волны.       - Эй, Дуайт! Чего залип? Перебрал вчера? – насмешливый голос достигает ушей Ви, вонзается внезапным выстрелом, и соло с недоумением обнаруживает себя в сдвинувшейся с места реальности. Время вновь пошло, словно закончился какой-то стоп-кадр, как будто он вывалился из черной дыры. В комнатушке, заполненной дешевой пластиковой мебелью и простенькой кухонной техникой, находятся еще двое.       С телом непорядок, что-то замыкает в мозгу, но выявить и проанализировать повреждение, вызывающее краткое зависание, не представляется возможным. Зато вылетает оповещение о нарушении в работе речевого центра, когда Ви пытается открыть пасть, чтобы уронить успокаивающее «порядок». Хотя, наверное, это уже бесполезно, когда по еблу носителя размазана кровь, а в правой руке - ствол. Какой уж тут порядок, не так ли? Полный, блять, бардак.       Глаза работяги в яркой желтой спецовке расширяются, когда наемник скоро шагает к нему, одновременно сканируя на предмет боевых имплантов, и одним коротким ударом кулака в кадык перебивает трахею. Глаза его чумбы в аналогичной жилетке с надписью «Милитех» только и успевают удивленно распахнуться, когда Ви, резко выбросив руку, ухватывает его за глотку, прерывая зарождающийся крик, одновременно каблуком тяжелого военного ботинка наступая на горло первой жертвы, прекращая глухое удушливое сипение.       Второй обнуляется быстрее - Ви просто ломает ему шею и опускает обмякшее тело на пол.       Неплохой результат. До сих пор ни одного выстрела. Видимо, ему удастся выйти так же тихо, как он и зашел.       На автомате Ви берет кружку с ярким принтом рожицы-смайла, исходящую паром. Чуть химозный, но родной запах синтокофе манит неимоверно и наемник позволяет себе сделать глоток. Но, кривясь, отставляет посудину обратно – работа вкусовых рецепторов нарушена его первым залпом по мозгу или все множащимися повреждениями, похер чем. Синтокофе совершенно стерилен на вкус, хотя все еще и имеет аромат.       Второй сбой настигает соло на пороге коридора, ведущего к лифту, который должен доставить его на нижние уровни, к серверным. Реальность неожиданно замирает в жидких, рассеянных смогом лучах солнца из двух небольших окон, оптика фиксирует угловатые отблески на металлической кофеварке. Краем глаза Ви отмечает поношенные, все в сгибах, кроссовки обнуленного вторым парня - тот недвижимо лежит лицом в пол. На столешнице исходят паром две кружки. Из динамиков радио вгрызается прямо в мозг глухой, медленный и размеренный гитарный перебор, а следом глубоко внутри отдается вибрирующим эхом негромкий, низкий, хриплый голос, почему-то как крючьями впивающийся под ребра, в легкие, до самых костей, от каждого слова как моноструной полосует горло:       A blind man lost, in the streets       A pattern here, I need to see       Keep returning keep trying to leave       Got a bad feeling that I need to feel       Black dog runs at my side       Down a road, no end in sight       The city sleeps but in my mind       Got a knot that won't unwind       Тихий, будто усталый голос внезапно переплавляется в дребезжащий, срывающийся крик, как по щелчку замещающий собой все пространство, но Ви уже не разбирает слов. Темный провал, переполненный злым вокалом, пламенной ненавистью, поглощает его в миг и без остатка. Свет сначала рассеивается, а потом с невыносимым ультразвуковым писком концентрируется в точку посреди мрака. Реальность сдвигается, качается опасно и плывет, соло ведет, а черноту расцвечивают красные и голубые осыпающиеся пиксельные вертикальные помехи, пахнущие выделанной кожей, паленым пластиком и никотином.       Сознание пытается зацепиться за что-то, но мысли соскальзывают, словно витки шнура с катушки, пробуксовывают, валятся в бездну, сверкая и исчезая без следа. Не оставляет зудящее четкое ощущение того, что Ви раз за разом пытается тщетно прицелиться по ушлой юркой цели.       Мир дурнотно накреняется, и окружение возрождается в свете солнца, выплывает из марева, обретает грани и острые углы.       Сглотнув и пытаясь сосредоточиться на чем-то простом и знакомом, Ви безотрывно пялится, теряя драгоценное время, диким взглядом на пластиковый синий стул. Зрачки в его глазах пульсируют, размеренно то расширяясь, то сужаясь, рот пересыхает, а пальцы левой руки с силой смыкаются на предплечье правой, оставляя на коже наливающийся краснотой синяк. Он задыхается. Сердце бьется где-то в глотке быстро-быстро, опасно громко. Он задыхается.       Что-то не так. Что-то критически, катастрофически неправильно.       Похоже, мозг носителя при захвате повредился куда сильнее, чем рассчитывалось. Он должен торопиться.       Что-то… не так.       Пальцы на рукояти стандартного милитеховского Лексингтона дрожат мелко, отвратительно и странно, когда Ви, оценивающе взглянув на секундомер, качнувшись и ударившись плечом о косяк, разворачивается решительно и покидает комнату вечного, блять, отдыха. Трупами можно не заморачиваться - в это время здешний сектор все равно пуст, никто работяг не хватится. Из динамиков незначительную ерунду трещит диктор. Что-то про ебаную Арасаку и ее драгоценную башню. Ви глубоко похуй. Он потерял в этом невнятном провале порядка пяти минут и это раздражает его неимоверно.       На нижних уровнях безлюдно – доступ сюда настолько строгий, что попасть без боя, не угодив под шквальный огонь многочисленных турелей и в прицел современнейших боевых ботов, возможно только по карте доступа начальника охраны, а это, вот уж сюрприз-сюрприз, он сейчас и есть - и стоит могильный холод, такой, что когда Ви подключается через личный порт к стеле главного сервака, кожа покрывается мурашками размером, блять, со слона. Но это хорошо, это даже отлично, потому что мозг носителя с каждой минутой все быстрее превращается от воздействия греющегося процессора в дохлое вялое желе. Нужно успеть закончить дело.       Пока продвинутый искин, управляющий работой всего секретного милитеховского завода, переселяется на заранее зачищенную деку Перкинса, Ви позволяет себе на миг прижаться лбом к холоднющей обшивке. Башка пылает, а чувство, будто у него в мозгу набирает обороты невъебенно мощный винт, усиливается с каждой секундой. Голова кружится, лицо тоже горит, но он все еще цепко держит все системы и импланты под контролем.       Искин – жирная тварина, и переползает в новый временный дом медленно, но верно. Контролируя поток данных, Ви одновременно отслеживает вход в помещение и чутко прислушивается к звукам снаружи. Но пока что царит блаженная тишина.       К тому моменту, как начинаются неполадки в цехах и общая суетная движуха, Дуайт Перкинс-Ви уже покидает территорию завода.       Виски ломит, а лицо заливает пот, импланты начинают потихоньку барахлить, когда Ви, взобравшись на ебанутое количество ступеней пожарных лестниц и миновав, кажется, километры технических переходов, оказывается у точки подключения на крыше жилого здания в двух кварталах от милитеховского предприятия. Секундомер показывает, что у него в наличии еще порядка десяти минут, но, если верить физическим ощущениям, носителю осталось куда меньше – теперь критически перегружен не только процессор, но и дека. Чипы начинают плавиться от температур, не предусмотренных техническими спецификациями, запах паленого пластика усиливается в разы.       Просканировав на всякий случай периметр, Ви втыкает штекер личного порта в точку доступа и коннектится к сети, первым переправляя на ту сторону искин. Альт страхует подключение, принимая код. Они успевают почти идеально, операционка носителя икает и запинается, пытаясь подвиснуть, лишь один раз, под самый конец.       Со странной, необъяснимой глухой тоской Ви смотрит, прищурившись, на рвущиеся вдалеке ввысь ленты рекламных голоэкранов, на привычно исходящие паром крыши, на очертания мегабашен на фоне затянутого желтовато-зеленоватым смогом неба. Силуэт небоскреба Петрохема внезапно подергивается голубой рябью и идет пульсирующими волнообразными помехами. Осознавая, что он отвлекся, бессмысленно пялясь на горизонт, а тем временем искин уже уплыл в сеть, и теперь пришло его время выгрузки, наемник, тряхнув головой, приступает к последнему этапу.       Последовательно и упорно зачищает всю информацию на носителях Дуайта, пряча концы в воду: плавит периферию, удаляет софт, уничтожает оперативные данные, записи, утилиты, оставляя только самое необходимое, чтобы тело раньше срока не сдохло. Бросает прощальный задумчивый и короткий взгляд на город – и решительно разгоняет процессор, буквально сжигая мозг Перкинса, а заодно всю кибернетику. Чувствует, как замирает в предсмертном оцепенении тело, все еще безуспешно пытаясь поймать сигналы через нервную систему, но пробуксовывает, потому что команды не приходят. Легкие с последним выдохом сжимаются и их сводит без новой дозы кислорода. Сердце сначала ускоряется, словно пытаясь распространить по организму последние остатки кислорода, разогнать кровь по жизненно важным органам, уже отказывающим один за одним. В пищеводе и глотке лопаются сосуды, белки глаз заливает медленно густеющая кровь. Тело сотрясает крупная судорога, выгибает резко и ломано, от безумного напряжения выкручивает суставы, рвутся связки – пятки бессильно скребут по крыше, оставляя черные полосы, затылок глухо и размеренно бьется о бетон. Руки и ноги пляшут отрывисто, нелепо, бессистемно, ладони царапаются от ударов.       Ви проживает каждое движение, каждый нюанс. От первого и до последнего. Знакомая схема. При зачистке и выгрузке всегда происходит одно и то же. Подобная смерть почти никогда не имеет особенностей. По накатанной – от А до Я.       Мир вокруг схлопывается, отсекая зрение, обоняние, осязание, потом слух.       Все ощущения вновь становятся лишь эхом воспоминаний. Реально лишь сознание. Но и в этом Ви не уверен.       Альт знает о нем все.       В ту секунду, когда Ви шагнул с моста в Микоши, с неимоверным трудом заставив себя выпустить из пальцев крепкую крупную ладонь Джонни, унося с собой воспоминание о последнем завораживающем взгляде любимых раскосых глаз, и развалился на мелкие осколки кода, искин почти мгновенно прошерстила его память, его суть, его сущность, его личность, его «Я». Его… код.       И теперь Альт знает о нем все. Даже то, что, возможно, хотел бы забыть он сам.       Все частности, выхватываемые искином из глубин его памяти, мгновенно всплывали перед его внутренним взором, на миг воскресая и становясь реальными. Как в детстве пела ему мать, когда он болел. Первая драка до крови – ему тогда знатно рассекли бровь, и он заливался кровищей и плакал от злости, обиды и страха, че уж там скрывать. Первый неуклюжий секс со знакомой шлюхой в переулке Хейвуда, почти молниеносный – настолько ослепительный и быстрый, что хрен поймешь, что это было вообще и можно ли это назвать перепихоном. Первый раз, когда он нажрался и блевал так мучительно, что, как и все тупые подростки, поутру зарекался, что ну его нахуй и больше никогда. Первая увиденная смерть. Первый раз, когда он убил сам. Вереница лиц, вереница заказов, вереница слов, вереница стволов. Джеки, зовущий его на ужин всего через час после того, как им наваляли пизды легавые. Эвелин. Еринобу. Биочип. Джонни, бьющий его ебалом об оконное стекло и рычащий гневно. Джонни, язвящий и плюющийся ядом во все стороны, что твоя кобра. Джонни, заходящийся от ярости и боли, горящий справедливостью и свободой. Джонни, восседающий на нем верхом, крепко прижимающий коленями его руки к телу, склоняющийся близко, так, что темные пряди щекочут шею Ви, крупно содрогающийся, приникающий всем телом. Джонни, притискивающий его к стене, с глухим стоном накрывающий его рот своим, царапающий щетиной. Джонни, отталкивающий его, орущий, запрещающий приближаться к нему. Темный горячечный вакуум, бесконечный жар тел, возбуждение до искр под веками. Чувство невозможной близости, жадное желание слиться в одно и просто быть как можно ближе, прикасаться раз за разом, не отпускать никогда. Джонни, ухмыляющийся криво и так интересно рассказывающий о разном. Яркие вспышки счастья одна за другой, сливающиеся в один поток. Яхта, ярость. Пустоши, горе. Джонни, играющий на гитаре в полумраке их квартиры. Башня Арасаки. Джонни, жестоко подгоняющий его, требующий безапелляционно, бешеный, пылающий. Микоши. Джонни, отрицающий очевидное, несогласный, упирающийся, неистовый. Прощание. Глухая тоска в родных карих глазах и тепло пальцев на запястье.       И любовь. Бесконечная. Ослепительная. Слишком громадная, всепоглощающая и бескрайняя, чтобы вообще существовать. Готовность отдать все, что потребуется, только бы Джонни был хоть немного счастлив.       Она достала из него все, буквально вывернула его наизнанку, вытрясла все его встречи, знакомства, эмоции, привязанности – и это было мучительно и унизительно, потому что ни с кем делиться личными переживаниями и персональными воспоминаниями Ви не собирался… примерно никогда, но выбора у него не было. А уж тем более радости ему не приносило, что его чувства к Джонни и все, что между ними было, принадлежавшее только им, стало достоянием искина, частью которого была бывшая Сильверхенда. Может ли быть такое, что эта информация все еще ее... задевает? Или это чисто человеческий подход, неприменимый к искину?       Впрочем, если отвлечься от обычных человеческих стандартов… Была ли ему, мертвому наемнику, разница, если Альт поглотит его, сделав всего лишь частью своего кода?       Но ожидаемого нихрена не случилось, хотя после подобной изощренной ментальной пытки Ви даже самому как-то хотелось буквально провалиться сквозь землю. Перестать существовать.       Вместо этого он внезапно обнаружил себя в цифровой копии собственной небольшой квартирки в М10. Красной, идущей помехами тенью среди подрагивающего, голубоватого, искрящего пространства, идеально повторяющего обстановку его дома. И что-то это ему охренеть как напоминало – даже сильно напрягаться не стоило, чтобы перед глазами возникла картина того, как его ладонь ложится на широкое плечо красного призрака в исходящих пиксельным мерцанием коридорах Арасака-Тауэр.       И именно тогда, прямо скажем, начался пиздец. Иначе это было и не назвать.       Или продолжился. Тут уж как посмотреть на ситуацию.       Ви поначалу ни фига не понимал, почему Альт оставила его конструкт целым, почему не захавала со всеми нолями и единицами. Но где-то после второй выгрузки начал потихоньку подозревать. А потом подозрение окрепло и переплавилось в осознание.       Выгрузка следовала за выгрузкой. Мастерски и филигранно обрезая код его конструкта, лишая его почти всего человеческого, оставляя голые рефлексы и навыки, Альт использовала его в качестве боевой программы, заливая в тела носителей по всей территории НСША. Не испытывая ничего, кроме азарта и стремления к поставленной цели, он устраивал саботажи на предприятиях корп, заливал вирусы, подрывал энергостанции и убивал.       На первом же задании он уничтожил объект Биотехники, заселившись в рядового технаря, сожрав разом половину его мозга, разнеся личность мужика в щепы. Взрыв унес с собой порядка пятнадцати гражданских – ночную смену простых, ни в чем не повинных, безоружных работяг, грузивших оборудование на складе. И самое страшное: в процессе Ви было совершенно наплевать на этот факт. Ничто его не смущало, не волновало и не вызывало внутреннего протеста. Он испытывал лишь удовлетворение от отлично завершенной работы.       Код его становится полным, воссоединяется только после возвращения в кибепространство, в цифровую коробку его квартиры, на обманчивый островок знакомого окружения, лживый насквозь – ничуть не лучше посулов той же арасачьей пизды. Туда, где в зеркале нет отражений, за окном нет панорамы города – бесконечная тьма.       После подрыва лаборатории Биотехники Ви был оглушен. Сначала. Потом его разобрало от ярости и отвращения к себе, к совершенному, к Альт, к ситуации в целом. Он пытался дозваться, доораться до искина, но она молчала. Ни слова в ответ, ни, блять, полслова – словно он и не существовал вовсе. Она вообще не связывается с ним – просто подгружает в его код информацию о том, что требуется сделать, выкидывает в реальность, на процессор очередного бедолаги, и запускает, будто адскую программу уничтожения. И Ви не возражает. Пока все не заканчивается.       Он убивает невинных, пожирает чужие личности и умирает сам раз за разом, заметая следы – умирает жутко, мучительно, медленно, осознанно, беспрекословно. Правда, безболезненно. Спасибо и за малые радости.       Ви не знает, может ли конструкт ебануться в общепринятом смысле, но ему чем дальше, тем увереннее кажется, что это вполне себе реально.       Его, блять, энграммно трясет от отвращения к самому себе, от бессилия и собственной незначительности. Его мнение, его чувства, его протесты ни черта не значат здесь. Он не может привычно схватиться за ствол и рвануть выгрызать свою свободу, волю, ломать ситуацию, упорно искать варианты, потому что вариантов нет. Он не более чем бесплотный пленник в бессмысленных отвратительных декорациях места, в котором он когда-то был невообразимо счастлив. Места, которое он теперь готов возненавидеть всеми строками своего измочаленного кода.       Ощущение времени давно утеряно, и о том, что оно все еще движется вперед, Ви узнает из собственных воспоминаний о новой учиненной против воли жестокой хуйне – иногда он успевает отловить в данных информацию о дате. Оказывается, что миновало уже почти семь месяцев.       Почти семь месяцев наедине с самим собой – это охренеть как много времени для мыслей и рефлексии. Приятных и отвратительных. Столько, надо признать, Ви не размышлял, наверное, за все двадцать пять лет своей недолгой жизни.       Джонни утверждал, что думать полезно, и Ви был склонен с ним согласиться, но только не теперь, потому что будь проклят этот идиотский процесс, только множащий мучения.       После длительных и неоднократных размышлений Ви перестает понимать: жестокость, творимая им – следствие неполноты его кода и личности, или же это всегда было в нем и просто дремало под каким-то налетом принципов и цивилизованности? Он перестает потихоньку различать, что он чувствует на самом деле, а что наносное. Действительно ли ему жаль пострадавших непричастных? Или он это придумал себе, чтобы казаться лучше в своих же глазах? Не банальная ли это гордыня? Не плевать ли ему на самом деле на кровь, смерть, несправедливость и чужую боль?       В какой-то момент он почти жалеет о том, что отказался промаяться эти сраные полгода в собственном умирающем теле. Возможно, это спасло бы многих.       Стоит ли жизнь Джонни жизней всех, кого он теперь уничтожает? Справедлив ли этот обмен?       Если бы Ви сдержал свое слово, данное рокеру, и вернулся в свой измученный организм, изменило ли бы это хоть что-то? Не оказался бы на его месте Сильверхенд, пойманным в ловушку, лишенным свободы и права на выбор? Если это и правда случилось бы так, то уж лучше наемник в капкане, чем рокер… Джонни достаточно натерпелся разных видов плена. В самом деле, хватит с него этого дерьма.       А самое страшное в происходящем – Ви вообще не уверен, какая мысль, суждение, вывод или реакция принадлежат неизмененному ему, если Альт может кромсать его конструкт так, как ей вздумается. Когда он является самим собой, полным, целым? Теперь ни в чем нельзя быть уверенным до конца. И есть ли вообще смысл в этих размышлениях, если учитывать все эти переменные?       Все видится незначительным, зыбким, подвергается сомнению.       Все, кроме его памяти о Джонни.       Его отношение к рокербою – это единственное, в чем Ви уверен абсолютно.       Ви помнит. Помнит все.       Хорошо, может быть, и не все – тут четкой определенности нет, но все равно, блять, помнит!       И это единственное, что удерживает его от того, чтобы окончательно не сверзиться в пропасть цифрового безумия.       «Я тот, кто я есть» - это фраза помогает оставаться на плаву, хотя бы иногда останавливать сумасшедшее колесо бесконечных терзаний и тревог. Ви цепляется за нее с упорством умирающего от жажды, учуявшего свежую воду.       Будь соло чуть сложнее, чуть замороченнее – тут-то ему и настал бы скорый и необратимый пиздец, но его простота, стабильность и нелюбовь к экзистенциальным сложностям дают шансы сопротивляться ирреальности немного дольше, чуть удачнее. Но сама концепция бытия в виде цифрового кода – совершенно ненормальная история.       Хотя Ви и испытывает лютую ненависть к окружающей его коробке декораций, но, как только пытается представить себе жизнь в свободной сети среди бесконечного потока информации в виде кода – моментально чувствует, как цифровая почва уходит у него из-под несуществующих ног, то, что было когда-то его горлом, отвратительно сжимается в судороге, а иллюзорная тошнота кажется вполне себе реальной.       Принципиальные подходы его упрямства: решать или давать по съебам – тут не катят. Просто не работают.       Мысли о побеге отбрасываются сразу, потому что – а каким образом? Куда он, такой прозрачный и бестелесный, просто кусок кода, пойдет? В сети, пока он, предположительно, цел – только если на обед какому-нибудь искину. На миссиях Альт он беспамятен, словно старикан, качественно погрызенный Альцгеймером – прет по обозначенному маршруту без отклонений.       Попытаться связаться с Джонни? Шансы на это стремятся к нулю по тем же причинам, которые и делают невообразимым его побег. Да даже если бы ему и удалось – что дальше? Просто вывалить эту инфу на любимого человека, который, возможно, только начал нормально жить после того, на что Ви его насильно, против его воли, обрек? Отличный шаг, если бы он хотел докинуть рокеру проблем. Нет, план – говно.       Именно поэтому Ви сидит на жопе ровно, нехарактерно покорно давится навязанными обстоятельствами, захлебывается, постепенно теряя себя среди голубого пиксельного мерцания. Тонет в одиночестве, расцвеченном бесконечными мыслями о Джонни. Сходит с ума от вины, подсчитывая и вспоминая свои жертвы.       Сегодня их всего четверо. Правда, половина - безоружные. Всего-то. Ви ухмыляется горько, осознавая, что спустя семь месяцев «всего четверо, из которых двое гражданских» для него уже стало неплохим таким счетом. Все познается в сравнении, не так ли? Совесть такая странная сука, быстро привыкает к пиздецу и учится утешаться тем, что невинной кровищи на этот раз не цистерна, а всего ведерко. Блять.       Три сломанных шеи. Выбитая трахея, следом хрустнувшая под каблуком. Серые поношенные кроссовки на полу залитой тусклыми лучами кухни. Две дымящиеся кружки на столе. Голос Сильверхенда из динамиков, отправляющий мигом Ви в болезненный нокаут, хотя наемник - сучья фрагментация! – на тот момент ни черта не знает никакого Сильверхенда, никакой группы SAMURAI. Вообще не знает ничего, кроме того, что ему необходимо скачать с сервака Милитеха искин и допереть его до точки выгрузки.       Перкинс, выгибающийся ломано, кошмарно, неестественно на бетонном покрытии крыши, глядящий в последний раз залитыми кровью глазами в затянутое смогом небо Найт-Сити, вряд ли осознающий, что подыхает прямо сейчас страшно и бессмысленно. На охранников сожаление Ви обычно не распространяется, но умирать так, размеренно сожранным и сожженным чужой посторонней личностью - поганая, отвратная, дерьмовая смерть. Ви ненавидит процесс от начала и до конца – от захвата контроля и до зачистки. Это непередаваемый пиздец. Он понимает горячую ненависть Джонни к этому блядскому явлению.       Пусть Дуайт и был корпоратской серой посредственностью, но такой ебанины он, наверное, не заслуживал. Да никто не заслуживал. Кроме, может быть, изобретателей этой херни.       Мог бы еще жить и жить до ждущей его в будущем шальной пули, заботясь о семье, перекидываясь в покер и поебывая свою девку… в М10.       Поднимая в памяти картины, отловленные в мозгу Перкинса, Ви садится на неверно мерцающий пол у низкого дивана, на то место, где обычно любил устраиваться рокербой, и, чувствуя странное першение в глотке, молча и непередаваемо жадно рассматривает знакомые места: обшарпанную лестницу у входа, лифт, заполненный воплями рекламы, бесконечно льющейся с четырех основных экранов, обрамленной подпездывающим аккомпанементом с мелких рекламных щитов. Гудящие голосами коридоры… Знакомые торговые автоматы… Сияние неона и грохот тренажеров, доносящийся из спортивного зала на седьмом этаже, выстрелы из тира чуть дальше… Треск и глухие переговоры из раций дежурящих легавых…       Тоска и желание оказаться сейчас там накрывает невозможно. Там их дом. Обшарпанный, грязный, шумный, невзрачный… Дом. Настоящий, а не эта ебанутая выхолощенная подделка.       Как драгоценный любимый брейнданс, Ви глазами Дуайта рассматривает торговые лотки у подножья мегабашни. Те самые, где он обычно закупался немудреной хавкой, более чем на половину состоявшей из белка, добытого из насекомых, и привычным синтокофе, сладость которого компенсировала все его остальные вкусовые качества.       Впитывает всем существом пестрое разноцветье шумных людских потоков на улице, выхватывая взглядом отдельных людей, неосознанно улыбается, жадно поглощая внутренним взором знакомую картину. Привычно сжимает в кулаке подаренные рокером солдатские жетоны на груди, умудряясь на время забыть об окружающей его цифровой тюрьме.       И замирает, продолжая широко и счастливо улыбаться, чувствует, как все внутри него умирает, леденеет, рассыпается, ломается, когда отлавливает на миг среди яркой толпы очертания изящной фигуры в черном, расслабленно привалившейся плечом к стене здания. Блядский Перкинс отворачивается, бросая взгляд на противоположную сторону улицы, но Ви вскрикивает отчаянно, отрывисто, яростно, негодующе и хрипло среди пустоты и мрака. Его бьет крупная дрожь, пальцы стискивающие жетоны трясутся, когда он, задыхаясь от ужасного подозрения, что ему показалось, что он не сможет вернуть обратно это воспоминание, что все это только его воображение, бред его сломанного кода, психоз больного сознания, пытается найти тот короткий кадр, на котором…       Джонни. Это Джонни! Это может быть только Джонни… Он узнает его любым. Всегда! За любую долю секунды, блять! Это Джонни! Ви должен вернуть эту картинку! Ну же, ебаный ты корпоратский ублюдок! Чего тебе стоило посмотреть туда чуть дольше, блядский ты уебок?!       Из рта Ви рвется сиплое тяжелое дыхание, а грудь заполняет кошмарное ощущение тщетности, когда на пару страшных секунд ему кажется, что это воспоминание утеряно напрочь. Глупо, энграмма не может испытывать удушье, но он реалистично чувствует, что ему критически не хватает воздуха, а кожу покрывает холодный пот. В попытке встать и выпрямиться, уняв заходящееся в невыносимом ритме несуществующее сердце, Ви спотыкается об угол стола. Падает на колени, упираясь в пол левой ладонью, искалеченной при атаке на Арасака-Тауэр, уставившись на три своих подергивающихся в алых помехах пальца, все еще сжимая в правой ладони солдатские бирки. И тут же смеется совершенно безумно, нежно и пугающе счастливо.       Это Джонни.       Блядское воспоминание наконец-то покоряется, прокручивается назад, позволяя вновь выцепить среди толпы единственную нужную до невозможности, до крика, до заходящегося восторга фигуру.       Ви знает, что не мог бы ошибиться ни за что на свете. И он не ошибся. О, нет! Никогда, блять, в жизни или смерти.       Темные отросшие – все еще коротковатые, чуть длиннее, чем на фото в профиле рипера Сильверхенда - волосы скрывают склоненное над прикуриваемой сигаретой лицо. Рекламный неон отблескивает в стеклах неизменных авиаторов. На шее посверкивают жетоны – наверняка те самые, что сейчас на шее Ви, и, чуть тусклее, - пуля в круглой паутине кожаных шнурков. Среди яркой толпы Джонни, гибкий, жилистый, мощный, но по-животному изящный - он стройнее, чем был в этом теле Ви, но плечи его шире, - все так же выделяется и притягивает взгляды, хотя и одет в своем стиле неброско и небрежно. Черные кожаные штаны и растянутая черная же футболка с белым принтом какой-то фармы, горсти таблеток что ли. На бедре кобура, из которой видна рукоять Малориана. А на ногах все те же старые казаки…       Жадно вплавляя в себя родной образ, Ви продолжает дрожать мелко, буквально пожирая каждую деталь кадра за деталью, понимая, что перегорает, сбоит, исчезает, разваливается зазубренными острыми обломками… Он не знает, блять, как это назвать! Он буквально умирает от счастья, хотя он давно уже мертв.       На пальцах правой руки Сильверхенда, держащей зажигалку, – и это почему-то выносит Ви каким-то ебанутым умилением постоянством Джонни – новые массивные серебряные перстни, издалека их не рассмотреть, и соло последними словами яростно проклинает гребаного пиджака за то, что он не прошел ближе. Предплечье украшает знакомая татуировка, запястье обвивает черная полоса, а на кисти виднеется все та же привычная кобра. Джонни, и это безмерно радует и греет Ви, обживается в его теле, привыкает к нему. Мизинец и безымянный палец левой руки отблескивают новеньким хромом.       Это невероятное, почти невозможное совпадение – такого, блять, просто не бывает никогда! Каков шанс?..       Но это правда. Это происходит. Вот он, его Джонни, пусть всего на две секунды, но живой, родной, дышащий, невероятно близкий! Происходит же, сука?!       Теперь Ви не согласен допустить даже мысли о том, что все увиденное просто игры его разума или больного воображения, иссушенного за семь месяцев творящегося с ним пиздеца.       Впитывая в себя короткий драгоценный одинокий кадр, Ви опускается на пол, садится, и утыкается лбом в колени, закрывая несуществующие глаза.       Он больше не хочет думать ни о чем и не хочет ничего видеть, кроме родной изящной фигуры в черном. Больше ни хрена ему не нужно. Нежданно и негаданно он получил свой главный приз.       Конструкт его сотрясает раз за разом крупно, он потрескивает помехами. Плечи Ви дрожат, когда он снова смеется тихо и качает головой, чувствуя, как буквально сходит с ума от любви и счастья.       Это его Джонни.       Джонни жив.       Джонни в порядке.