What Was Lost, and What Remains
15 июня 2021 г., 23:55
Меня зовут Моника Джоан Уилкинс. Мне пятьдесят семь лет. Я живу в Сиднее, в штате Новый Южный Уэльс. Работаю в стоматологической клинике вместе со своим мужем. Мы женаты уже тридцать два года.
Каждое утро, после душа, я провожу ладонью по запотевшему зеркалу в ванной — чтобы увидеть своё лицо. И, глядя на отражение, повторить эти слова.
Надеюсь, что однажды я смогу понять, какие из них — правда.
***
Мы с Венделлом живём в Сиднее уже шесть лет. Эта истина — моя незыблемая опора, один из берегов, за который можно ухватиться, прочный, как пласты рыжей глины под городскими мостовыми. По субботам мы любим гулять по нашему пригороду. Неспешно прогуливаемся мимо домов и витрин, мимо нас проезжают велосипедисты и проходят родители с колясками. Каждый из нас берёт себе кофе и пирожное. Обходя парк по кругу, я всегда наблюдаю за детьми на площадке: они качаются на качелях, съезжают с горок — лица у всех сияют широкими, здоровыми улыбками. Мы решили не заводить детей. Я знаю — это было нашим решением. Но я не помню, как мы его приняли. Должно быть, за этим стояли долгие обстоятельные разговоры. Только там, где у меня должны быть воспоминания об этом, зияют пустоты. И чем ближе я подбираюсь к ним, чтобы получше рассмотреть, тем дальше они отступают. В час ночной тревоги, незадолго до сна, я представляю: если бы мне удалось подойти к ним вплотную, обойти их по кругу и понять — всё это лишь плоские, картонные макеты. Одного лёгкого дуновения хватит, чтобы они рассыпались в прах. Но это ночью. Днём мы с Венделлом счастливы. Только мы вдвоём. Я пью кофе, не ощущая вкуса, и беру его руку в свою.***
Через месяц после начала седьмого года нашей жизни в Австралии я просыпаюсь от ощущения, что тону. Боль, рвущая меня изнутри и стекающая по моим щекам, — оттого, что мы далеко от Англии… и от чего-то ещё, чего мне не хватает и чего я не могу назвать. У нас нет семьи, к которой можно было бы вернуться. Мы продали дом и остались вдвоём, только мы друг у друга. И, казалось бы, этого должно быть достаточно. Но с несвойственной мне спонтанностью и необычной настойчивостью я предлагаю Венделлу вернуться. Он соглашается — без колебаний и вопросов. На его лице мгновенно расцветает облегчение, чистое и неприкрытое, такое же, какое испытываю я. В декабре мы садимся в самолёт и улетаем прочь от невыносимой австралийской жары.***
Мы покупаем коттедж в Уилтшире — с гостевой комнатой и клумбами спящих на заднем дворе роз. И на этой тоскливой земле, даже в самые тёмные недели зимы, я чувствую: я дома.***
В обеденный перерыв я иногда захожу в книжный магазин на центральной улице. Деревенский, маленький и тесный, с полками доверху заваленными книгами в очаровательном беспорядке. В январе я замечаю объявление о книжном клубе и решаю вступить. Называю владелице своё имя — она аккуратно вписывает его в потрёпанный блокнот. В магазине в этот момент пусто, не считая меня и ещё одного молодого человека: он стоит у стеллажей с книгой о береговых птицах в руках. Бледный, худой и высокий. Серьёзный. Красивый — по-настоящему красивый, думаю я — с аккуратной копной белокурых волос и в чёрном шерстяном костюме. Когда я покупаю книги, я снова произношу своё имя. А он смотрит. Смотрит и не отводит глаз.***
Клуб собирается в субботу утром — пасмурным и холодным — чтобы обсудить американский роман. Со своего стула у окна, с книгой на коленях, я слежу, как молодая женщина входит в дверь. Ей столько же лет, сколько было мне, когда я вышла замуж. Её непослушные тёмные волосы собраны в пучок на макушке. Когда она поворачивает за угол, направляясь к нашему столику, я невольно вздыхаю — чем привлекаю внимание соседки. Девушка садится напротив меня. Её имя редкое — вырванное из «Илиады». Мы говорим о судьбе и насилии, о справедливости и морали, но я не могу отвести от неё глаз. Её рот и подбородок — мои. А всё остальное — от изгиба бровей до вьющихся, непокорных волос — от Венделла. Его черты, смягчённые женственностью, но отточенные с мужской точностью. И в тот самый миг, когда картонный замок моей памяти вздрагивает и начинает рушиться, она поднимает на меня тёплые, карие и слишком знакомые глаза моего мужа.***
Она спрашивает, замужем ли я. Где сейчас мой муж? Как долго мы живём в Уилтшире? Как прошёл перелёт из Австралии? Где именно мы поселились? Есть ли у нас розы в саду? Собираемся ли мы остаться? Когда у меня день рождения? Правда ли, что он был на прошлой неделе? Поздравляет — тихо и с нежностью. Она говорит, что живёт неподалёку со своим мужем. Уточняет, не хотели бы мы прийти к ним на ужин? Она не хочет быть навязчивой… но всё же: придём ли мы? Сможем ли приехать? А когда? Она говорит быстро — почти задыхаясь от слов. Она худощавая — худее, чем я помню. И хотя никто не обращает внимания и не задаёт вопросов, я замечаю её округлившийся живот под ладонью, которой она его придерживает. — Твоё имя, — говорю я, — есть в книге, которую мой муж читал в день нашей первой встречи. — А как вы познакомились? — спрашивает она. Это одно из немногих цельных воспоминаний: Венделл — хотя на самом деле это не его имя; здесь, в памяти, как раз зияет пропасть — лежит на траве в университетском парке. Его тёмные волосы мягко падают на лоб, завиваясь у самых глаз. — Я считал себя неуязвимым, — всего через несколько дней прозвучал его сонный голос, укутанный нежностью моих простыней, — пока твоя стрела не пронзила моё сердце. Эти слова — как редкое сокровище. Я храню их там, где никто не сможет коснуться, — глубоко, в самом центре души. — Мы познакомились, — рассказываю я ей, — благодаря мифологии. Это было наше общее увлечение. — Это прекрасно, — отвечает она. Её глаза — точная копия глаз её отца — наполняются слезами.***
— Мы хотели детей? — спрашиваю я его этой же ночью, в темноте. Всем сердцем надеюсь, что муж рассмеётся. Назовёт меня безумной. Но он молчит. А потом говорит правду. — Хотели, — выдыхает он. — Пытались. — Долго? — шепчу я. — Годами. — Получилось? В конце концов? — Не знаю, — отвечает Венделл — Не могу вспомнить. Иногда кажется, что я почти ухватился за воспоминание — но оно ускользает сквозь пальцы, как песок.***
Девушка из книжного клуба живёт в поместье, и оно больше любого загородного дома, в котором я когда-либо бывала. По лужайке у них неспешно расхаживают павлины. Её муж — серьёзный и неподвижный. Я слежу, как его рука неловко тянется в сторону девушки… но затем он отводит её назад. Без сомнений и с необъяснимым облегчением я думаю, что он научится быть любящим отцом. Она старается, чтобы мы вдоволь насладились едой — они готовили её вдвоём с мужем. Хочет, чтобы мы чувствовали себя как дома. Они говорят, что полностью переделали поместье: сделали его современным, тёплым. Таким, где легко представить молодую семью. Мы оставляем наших мужей в гостиной, и она проводит для меня экскурсию. Про себя же я поражаюсь бессмысленной роскоши, в которой живут эти двое молодых людей. Они всего четыре года в браке. И её, кажется, тревожит выражение моего лица, с которым я её слушаю. Они молоды. Мне кажется, я никогда не была такой молодой. — Мы так сильно полюбили друг друга, — делится она со мной, — что до сих пор не можем в это поверить. Я никогда не чувствовала себя так уверенно, ни в ком и ни в чём другом. — А твоя карьера? — спрашиваю я. Знаю, что не имею права задавать этот вопрос и всё равно спрашиваю. Она работает на правительство. Он поддерживает все её амбиции. — Он добр к тебе? — тихо уточняю я. — По-настоящему добр? Мы шепчемся в коридоре, и я вытираю глаза. Во мне поднимается почти болезненное желание — обнять её, прижать к себе, как будто это может восстановить всё, что уже случилось. — Тебе не нужно об этом беспокоиться, — говорит она мягко. — Чтобы понять его, нужно время. Но его преданность моему счастью… непоколебима.***
Венделл и Моника. Моника и Венделл. Наши имена стираются. Мы живём чужой жизнью.***
Мы с ней быстро становимся хорошими подругами. У нас оказывается так много общего: любовь к Чехову, страсть к политике, привычка пить чай с молоком. Однажды за обедом в Лондоне официант улыбается и замечает: — У вас одинаковый смех. Когда она расписывается в чеке, я машинально пишу своё имя на салфетке. — Послушай, — говорю я, — наши почерки почти неотличимы. Грейнджер-Малфой. Уилкинс. Грейнджер. Грейнджер. Грейнджер.***
Я покупаю вещи для её ребёнка — простые мелочи. Листаю книгу с тяжёлыми картонными страницами. Однажды воскресным утром взошло тёплое солнце… Она станет матерью. Моргни — и ты… Я это пропустила.***
Мы гуляем вчетвером — ходим в оперу, ужинаем, выпиваем вечерами по бокалу вина. Она вступает в третий триместр и с трепетом ждёт родов. Внутри неё всё чаще шевелится другая жизнь. — Твоя мама будет с тобой на родах? — спрашиваю я, вытирая руки в дамской комнате. Это просто мимолётный вопрос. Ничего за ним не стоит. Но её глаза расширяются. Она опускает голову, и я вижу, как слёзы катятся по её щекам. В этот момент я чувствую прилив невыразимой тоски, принимаю её к себе и провожу ладонью по её волосам. — Я пыталась, — шепчет она. — И продолжаю пытаться. Не знаю, что сделала не так. — Иногда, — отвечаю я, — мне кажется, будто я знала тебя маленькой девочкой.***
Я представляю слишком большой подгузник на её маленьком розовом теле, уютно уложенном в кроватке. Копну непослушных волос. Она могла сломать зуб. Но в ней была сила, чтобы исцеляться самой. Я читаю ей «Паутину Шарлотты» — ей два года, она сидит у меня на коленях и пальчиком водит по картинкам. Вижу, как она плещется в ванне — вся мокрая и блестящая, как пескарь.***
— Я думаю, ты всегда любила книги, — однажды говорю я. Мы сидим, держась за руки, в шезлонгах в её гостиной. Вечер подходит к концу. За дверью слышно, как ходит её муж. — У меня нет причин так думать, — добавляю я. — Я не могу этого знать. Но я уверена, что больше всего на свете ты любила книги. Она икает и спрашивает, не хочу ли я почувствовать, как шевелится её ребёнок. Говорит, что малышка очень сильная. Дерзкая. — Как её мать, — отвечаю я. — Мне нужна моя мама, — дрожащим голосом шепчет она. Она не плакала так с тех пор, как была маленькой. Я знаю, что это правда. Я знаю.***
Венделл и я приглашены на торжество в её доме, и мы приходим с бутылкой бренди в руках. Она стоит рядом с мужем и парой гостей, которые смотрят на нас с неприкрытым интересом. Она делает глубокий вдох и начинает: — Я консультировалась с дюжиной целителей. Страдала от мысли, что если откроюсь, это может причинить вам вред. Они уверены: чары нельзя снять полностью. Но я могу рассказать вам правду.***
Есть убеждения, что живут в уме. Есть правда, что хранится в сердце. Когда-то я представляла, что у меня есть дочь. И по волшебству — это стало реальностью.***
Меня зовут Мойра Джин Грейнджер. Мне пятьдесят восемь лет. Я живу в Троубридже, в графстве Уилтшир. Работаю в стоматологической клинике вместе со своим мужем. Мы женаты уже тридцать три года. Почти каждый вечер, когда я возвращаюсь с работы, мне звонит дочь. Многое ушло из моей памяти. Но того, что осталось, хватает, чтобы успокоить её — когда дочка болеет, всё выходит за рамки привычного или когда на дворе просто очередной будний день. У моей внучки глаза её дедушки, заботливый отец и нежные белокурые волосы. Когда я прижимаюсь носом к её макушке, она пахнет молоком и детским шампунем. Я надеюсь: однажды, когда она подрастёт и спросит меня — я расскажу ей всю правду.
