Последний рубеж

Гермиона не сразу приходит в себя. Она моргает несколько раз, откровенно пялится на красивую девушку напротив. Нана не настолько фривольно одета, как Хоши. Да, на ней тоже кимоно бледно-голубого цвета, но оно плотно запахнуто и подпоясано широкой лентой. — Простите, я знаю, что не должна была входить без приглашения, я… — начинает оправдываться Гермиона. — Глупости, — легко взмахивает рукой Нана. — Присаживайся, — она указывает на тонкий мат на полу, и на подносе тут же материализуется чайный набор из фарфора с самыми замысловатыми узорами, которые Гермионе только приходилось видеть. — Итак, — начинает Нана и собственноручно, без всякой магии, наполняет маленький стакан для своей гостьи, больше похожий на стопку, нежели на чашку. — Зачем ты здесь, Гермиона? Нана склоняет голову набок. На ее лице спокойствие и мягкая, доброжелательная улыбка, но Гермиону не покидает ощущение, будто ей хотят забраться под кожу. — Я хочу помочь Ордену выиграть войну. Хочу положить конец страданиям сотен людей, — если быть честной, она репетировала эту речь несколько десятков раз. Что-то подсказывает Гермионе, что японские оборотни так просто не делятся своей силой и знаниями. — Хорошо, — кивает Нана. — А что будет после? — Гарри убьет Волдеморта. Мы наконец сможем избавить все магическое сообщество от гнета этого тирана. — Ну а потом? — улыбается Нана. — В стране восстановится мир, — осторожно предполагает Гермиона. — Я не совсем понимаю… — Кто будет у власти? Ваш лидер Грюм или серый кардинал Кингсли? Может, Минерва Макгонагалл? Какие законы они будут принимать? И уверена ли ты, что жизнь волшебников станет лучше? Гермиона хмурится. Она явно не понимает правил игры, которую затеяла Нана. — Я знаю этих людей и могу ручаться за них, — упрямо заявляет Гермиона. — Они не такие, как Реддл, они не допустят ничего подобного. — По отношению к маглорожденным? — усмехается Нана. — Возможно. Ну а что же насчет чистокровных, других магических существ? — Послушайте… — Гермиона глубоко вдыхает, призывая все свои внутренние силы. — Вы ведь уже обо всем договорились, не так ли? Я не имею достаточного доступа ко всем планам Ордена, но вы наверняка обсуждали это с Люпином или профессором Макгонагалл. — Верно, — Нана напоминает Гермионе нечто среднее между профессором Дамблдором и Луной Лавгуд. Отрешенный взгляд, мечтательная улыбка, но в глазах острый ум и мудрость, которая совершенно не сочетается с ее внешним видом. — Сюда приходили многие, Гермиона, — Нана грациозно поднимается с пола и подходит к окну, из которого открывается удивительный вид на озеро. — Все они думали, что желают лучшего для себя и других, какие бы методы они ни использовали. Даже ваш новый Лорд. — Как вы можете… — в душе Гермионы зарождается ужасное подозрение. Неужели оборотни перешли на сторону Волдеморта и таким образом решили ослабить сопротивление? Что, если все это продуманная афера, одна большая западня, чтобы ослабить Орден и уничтожить большую его часть? Если это так, то сегодня они все погибнут здесь, в этом ущелье. — Я встречалась с Томом дважды, — продолжает Нана, будто не замечает смятения и ужаса в глазах Гермионы. — Первый раз десятки лет назад, тогда он еще был красивым молодым юношей, очень амбициозным, надо признать. Во второй раз это случилось в девяносто восьмом, перед битвой за Хогвартс, — она разворачивается к Гермионе, мягко улыбается. — Реддл искренне верит в свою правду. Он считает, что маглы грязные и неотесанные. Он не хочет истреблять их, он желает поставить каждого из них на колени. У него практически не осталось ни человеческой души, ни лица, и он давно забыл, с чего же все это началось. Том всего лишь мальчик, который ненавидит своего отца. — И поэтому вы считаете, что ему позволено издеваться над людьми? — недоумевающе вскидывает бровь Гермиона. Нана снисходительно вздыхает. — Ты многое узнала из книг. Ты была трудолюбива и настойчива в своем желании доказать всем вокруг, что ты чего-то стоишь, но в тебе нет мудрости, ты совсем еще ребенок, — Нана подходит вплотную к Гермионе, которая все еще сидит на полу, поджав под себя колени. Ей приходится задрать голову до хруста в позвонках, чтобы видеть лицо своей собеседницы. — Никто не является истинным злом, каждый из нас делает те или иные поступки из лучших побуждений. Мы рассчитываем, что так будет лучше для других или же для нас самих. Я видела множество волшебников, ослепленных собственными идеями. Они творили добро, причиняя боль другим. Я хотела узнать, что же считает истинным добром ваша сторона, но у тебя не нашлось ответа на этот вопрос. Поэтому я спрашиваю: для чего здесь ты, Гермиона Грейнджер. Гермиона отводит взгляд. Похоже, Нана уже все для себя решила. Они изначально не хотели брать в отряд молодых девушек, так для чего было устраивать весь этот фарс? — Я хочу быть важной, — тихо произносит Гермиона. — Хочу, чтобы со мной считались. Я могу внести свой вклад в эту войну. Гермиона отваживается встретиться взглядом с Наной только спустя почти минуту напряженного молчания. Та не выглядит злой, не выглядит расстроенной или насмешливой. Скорее неубежденной. — Хорошо, — кивает Нана. — Я скажу это только один раз: когда ты войдешь в зал инициации, пути назад не будет. Ты станешь служить своему Ордену, убивать для них. Ты сама выбрала свой путь, и я не стану тебе помогать. Сейчас ты врешь не только мне, но и себе самой. Я вижу твое будущее, Гермиона. Когда ты поймешь смысл моих слов, будет слишком поздно. Твое число пятьсот шестьдесят три. Нана вихрем разворачивается, шагает к выходу из комнаты. — Пятьсот шестьдесят три? — переспрашивает Гермиона, поднимаясь. — Пятьсот шестьдесят три жизни, я полагаю? — Магическая татуировка появится на твоем запястье, как только закончится ритуал. Она будет вести обратный отсчет. Ты останешься с нами навсегда, как только это число превратится в ноль. Только пятьсот шестьдесят три. — Но… — Гермиона запинается, с ужасом представляя клеймо на тонкой коже запястья. Будто она станет палачом, который кичится своими победами. — Это очень много, я уверена, что мне не понадобится убивать столько людей. — Трудно убить впервые, — тепло улыбается Нана, что так контрастирует со сказанными ей словами. — После десятка число уже не имеет большого значения. — Нана, — зовет Гермиона, как только тонкая рука девушки касается ширмы. — Каково это — быть лисой? Я читала об этом, но… я не представляю. — У всех животных есть инстинкты. Ты поймешь. Не сразу, но со временем. Ты сама должна почувствовать это. — А как будет проходить обряд? — Гермиона пытается выглядеть вежливой и не слишком обременять Нану своим обществом, но у нее столько вопросов, и складывается впечатление, будто они обсудили тысячи вещей, но так толком ни о чем и не договорились. — Меня должны будут укусить? — предполагает она. Нана смеется, и Гермиона невольно удивляется, как у кого-то может быть настолько прекрасный, настолько звонкий и ласкающий слух смех. — Мы не плебеи, Гермиона, — отвечает она, улыбнувшись. — Оставь всю эту чушь волкам. Женщины намного тоньше. На этих словах она выходит из комнаты, оставляя Гермиону в полной растерянности и недоумении.

***

— Вот вы где, — Гермиона видит в толпе женщин знакомое лицо. Они только что вышли из дома. Она бродила по ущелью около часа после разговора с Наной. Никто за ней не пришел, никто не объяснил ей, что делать, а она не собиралась больше испытывать терпение лис на прочность. Эти женщины явно умели затуманивать мозги и говорить витиеватыми фразами и загадками. — Гермиона, что ты здесь делаешь? — обнимает ее Хлоя. Хлое было около тридцати, когда ее сына убили Пожиратели. Это случилось еще во время Первой магической войны. Она входила в изначальный состав Ордена феникса и осталась верна ему по сей день. Они встречались несколько раз на общих собраниях еще до битвы за Хогвартс. — Я пришла, чтобы получить свое место в отряде, — улыбается Гермиона. — Я попросила профессора Макгонагалл поручиться за меня. — Ох, Гермиона… — Хлоя поджимает губы, а в ее взгляде появляется намек на жалость. — Все, что нам рассказали… Неужели ты готова к этому? — Что? — брови Гермионы взлетают вверх. — У вас что, был какой-то инструктаж? Мне ничего толком не объяснили. Расскажите. Хлоя прищуривается, будто не до конца верит в правдивость ее слов. — Прости, я не могу, — выдыхает она. — Нас связали обетом. Мы не имеем права разглашать подробности. Знаешь… — спустя несколько секунд молчания говорит Хлоя, — эти лисы довольно странные. Похоже, они решили осложнить тебе жизнь за твою дерзость. — Да уж, — невесело хмыкает Гермиона. — Но… — Хлоя оглядывается по сторонам, будто хочет открыть Гермионе самый большой секрет. — Ты ведь знаешь о татуировке и о том… — она сглатывает, в ее взгляде появляется глубокая печаль. — О детях? — Да, — отвечает Гермиона. — Я знаю, Хлоя. Но какой смысл думать о ребенке в разгар войны? Мне всего девятнадцать, и, если мы не сможем изменить ситуацию, меня, скорее всего, убьют. Так зачем загадывать так далеко? Хлоя хмурится, но не спорит. Возможно, это привилегия всех детей, которым было суждено вырасти на войне — думать о смерти как о какой-то шутке, смело идти в бой, яро поддерживать принципы, которые вкладывали им в голову с ранних лет. Для гриффиндорца честь — умереть за свои идеалы. — Кто они? — Гермиона кивает в сторону еще девятнадцати человек, которые неловко переминаются у входа в дом. Женщины ведут себя тихо и настороженно, постоянно озираясь по сторонам. Она никогда не видела их прежде. — Небольшое подкрепление, — улыбается Хлоя. — Грюм начал налаживать контакт с лисами в июле прошлого года. Как только стало ясно, что они не собираются делиться своими знаниями с мужчинами, нам пришлось искать другой выход. Весь этот год мы собирали отряд и только на сегодняшний день смогли набрать двадцать человек. Люди напуганы, Гермиона. Никто уже не верит в то, что наша жизнь может измениться к лучшему. — Мы победим, — Гермиона воодушевленно сжимает руку Хлои. — Я уверена. Хлоя не отвечает, просто улыбается Гермионе уголком рта, словно та маленький ребенок, который по-прежнему верит в сказки. — Дамы, — позади раздается громкий, уже знакомый голос. Гермиона оборачивается и видит Хоши, которая забралась на высокий валун и широко развела руки в стороны, будто собиралась прочесть стихотворение на рождественском ужине. — Инициация начнется ровно в полночь, до этого времени вы должны находиться тут, — Хоши виляет бедром и проводит рукой по одному из трех своих пушистых хвостов. — Прошу-у вас, — тянет она, — не чувствуйте себя как дома. Знайте, что вам здесь не рады… — Невыносимая девица, — зло бубнит Гермиона себе под нос. — Достаточно, — обрывает лису решительный голос Наны. — Спасибо, Хоши, ты уже помогла. Из язвительной и взбалмошной девчонки Хоши тут же превращается в покорную овечку. Она смиренно складывает руки в замок, опускает голову и грациозно ступает на землю. А после поворачивается, встречаясь с Гермионой взглядом, и нахально подмигивает. Гермиона прищуривается. — Все вы пришли сюда по разным причинам, — громким голосом начинает Нана, и все двадцать человек затихают, будто на них наложили невербальное Силенцио. — Я хочу, чтобы вы знали: наш Орден еще никогда не удостаивал такой чести никого из ныне живущих. Сотни лет мы вели обособленный образ жизни, но время пришло, — Нана торжествующе вскидывает руки. — Мы не можем позволить Тому Реддлу изменить естественный ход вещей. Совершенно недопустимо вторгаться на чужую территорию. Между магией и другим миром всегда был баланс. Вы здесь, чтобы восстановить это равновесие. Наша сила и знания будут с вами до конца войны, пока вы не одержите победу. Очевидно, что речь Наны будоражит многих, но никто не смеет даже перешептываться в ее присутствии. Нана не говорила Гермионе, что она здесь главная. Теперь она понимает, что значит непоколебимый авторитет. Почему-то Гермионе сразу стало ясно, что хрупкая светловолосая девушка — глава этого Ордена. — Прошу, проходите в дом. Хоши позаботится о вас. На этих словах Нана принимает облик своей белоснежно-серебристой лисы. Несколько человек восторженно ахают. Превращение Наны не похоже на трансформацию обыкновенного оборотня: никаких душераздирающих криков, разрывов плоти и жутких ран. Гермиона смогла бы вздохнуть с облегчением, если бы не знала, что девять хвостов с серебряной полосой может получить лишь лиса, которая прожила более тысячи лет. Совсем не факт, что молодой оборотень сможет так легко менять форму. Она очень сомневается, что в какой-то из дней ей удастся грациозно повернуться и превратиться в изящное животное, отделавшись легкой серебристой дымкой. — У нее не все в порядке с головой, — еле слышно шепчет Хлоя над ее ухом и крутит пальцем у виска. Гермиона моргает, не сразу поняв, о чем толкует Хлоя, но после прослеживает за ее взглядом, и все становится на свои места. Хоши гримасничает и фыркает, делая издевательские реверансы и приглашая всех в дом. — Да, она эксцентричная, — уныло отвечает Гермиона, совершенно не представляя, сколько еще времени ей придется провести в компании этой чокнутой. — Вам рассказали, как будет проходить обряд? — Гермиона обращается к Хлое и тут же захлопывает рот, вспомнив недавние слова женщины о том, что их связали обетом. — Все мои сестры сейчас в зале инициации, — громко объявляет Хоши, как только они входят в просторную комнату, обстановка которой в точности повторяет ту, что совсем недавно покинула Гермиона — несколько матов и низкий поднос прямо на полу. — Вы будете проходить обряд по одной, а до этого ведите себя тихо, — Хоши грозит каждой из присутствующих пальцем. — Я не желаю с вами нянчиться. — Пристрелите меня, если я буду разговаривать так же, — ворчит одна из женщин. Гермиона прыскает в кулак. Хоши опасно прищуривается, а после резко разворачивается и выходит. Весь отряд располагается на матах по периметру комнаты. Если вначале Гермиона была слишком взбудоражена встречей с лисами, то теперь может спокойно рассмотреть женщин, которые рискнули бросить вызов Тому Реддлу. Больше половины из них одеты в серые изношенные мантии. На каких-то виднеются дыры и потертости, некоторые просто в грязи и копоти. Серые мантии. Серые лица. Потухшие глаза. Эти женщины явно недоедают уже очень долго. — Это ведь маглорожденные? — тихо уточняет Гермиона, обратившись к Хлое. — Ты совсем ничего не знаешь, да? — грустно усмехается она. — Я знаю, — возражает Гермиона, придвинувшись ближе к Хлое, чтобы никто не мог услышать сути их разговора. — Артур говорил, что маглорожденных заставляют носить униформу и ходить на менее оплачиваемую работу… — Ты, верно, шутишь? — громко восклицает незнакомая ей женщина в капюшоне, которая все это время напряженно вслушивалась в каждое слово Гермионы. — Вы слышали? Она говорит, нам просто меньше стали платить! Женщины в серых мантиях начинают громко переговариваться, кто-то надрывно смеется. — Хочешь узнать правду, девочка? — она поднимается на ноги и медленно идет в ее сторону. Гермиона неосознанно вжимается в стену, не зная, чего ожидать. — Элиса, — предупреждающе зовет Хлоя. — Элиса, остановись, она еще ребенок. — Не такой уж и ребенок, раз оказалась здесь. — Гермиона не видит лица Элисы из-за ткани, но отчетливо слышит злую усмешку в ее голосе. — Она должна знать, к чему готовиться. Женщина встает прямо перед ней. Затаив дыхание, Гермиона наблюдает, как Элиса медленно стягивает капюшон с головы. — Господи, — выдыхает Гермиона и прикрывает рот ладонью. Одна половина ее лица совершенно нормальная. Элиса красивая, на вид лет тридцать, не больше. У нее необыкновенные, ледяного цвета глаза. Были когда-то. Гермиона не знала, как выглядит человек с пустой глазницей. Она ожидала увидеть зияющую черную дыру, но там лишь веко, которое едва прикрывает слизистую нежно-розового цвета. Она невольно отшатывается чуть дальше. К горлу подкатывает желчь. Элиса широко улыбается. Шрам, который пересекает ее щеку, слегка расходится, и на коже выступает несколько капель сукровицы. — Нравится? — издевательски спрашивает она и присаживается на корточки, придвигая свое лицо еще ближе к Гермионе. Она замирает, не вполне понимая, что нужно предпринять. Элиса член Ордена, она пришла, чтобы сражаться на их стороне, но в ее неповрежденном глазу горит нездоровый блеск, а на лице играет ухмылка, какую едва ли можно наблюдать у психически здоровых людей. Она придвигается еще ближе, и между их лицами остается всего несколько дюймов. Гермиона отчетливо чувствует запах гниющей плоти и подавляет судорожный всхлип. Шрам на лице Элисы выглядит ужасно, к ней явно не применяли никакие исцеляющие заклинания. — Это был Яксли, если тебе интересно, — оскаливается Элиса. — Хватит, — звучит жесткий голос Хлои. — Успокойся, Элиса. Ни к чему весь этот концерт. Женщина фыркает и поднимается на ноги. Бросив на Гермиону последний пренебрежительный взгляд, она шагает обратно к своему месту у противоположной стены. — Артур сказал тебе, что они отобрали наши палочки? — продолжает она чуть спокойнее, с горечью в голосе. — До девяносто восьмого я работала в Министерстве, — Элиса опускает голову, от ее былой язвительности и сарказма не остается и следа. — Этот мерзкий кретин всегда смотрел на меня так… — она осекается, а после рычит от злости и бессилия. Гермиона чувствует, что на глазах появляется пелена, из-за которой все сложнее видеть собеседника. А еще ее тошнит. — После того как вышел Закон о сегрегации, меня отправили на заседание комиссии и отобрали палочку. Я решила, что просто уйду. Буду жить в Лондоне, как раньше, когда я была еще маленькой, — при воспоминаниях о детстве Элиса грустно улыбается. — Но не тут-то было. Они поручили мне убирать сортиры магловским способом, а этот хер, Яксли, продолжал ходить за мной по пятам. Гермиона сжимает губы в тонкую линию, призывая все свои внутренние силы, чтобы сосредоточиться. Она знала, что дела плохи, но не думала, что настолько. Эти женщины изо дня в день переживали унижения. Они не могли просто запереться в своих домах. Они обязаны были каждый день выполнять бессмысленную и бесполезную работу на потеху этому сброду, который именовал себя «Истинными патриотами». — А потом он поймал меня в коридоре, — бесцветным голосом сообщает она. — Рабочий день давно закончился, и в Министерстве были только охранники, их жалкие прихвостни, которые бы и палец о палец не ударили, чтобы защитить меня, — Элиса внезапно поднимает голову и смело встречается взглядом с Гермионой, которая к тому моменту уже находится в ужасе. — Я врезала ему по яйцам, — женщина вновь широко улыбается, невзирая на боль от свежего шрама, который все еще кровит. — И сказала, что доложу прямиком этой стерве Амбридж о том, что он сношается с грязнокровкой, его бы за это по головке не погладили, уж поверьте. — Лучше бы ты трахнулась с ним и оставила свой прекрасный голубой глаз при себе, глупая ведьма, — фыркает незнакомка, сидящая в углу комнаты. — Яксли может идти на хер, — Элиса стискивает зубы и зло смотрит на женщину, а после с отвращением сплевывает прямо на пол. — Они все могут идти на хер. Когда закончится обряд, я пойду прямиком в Министерство, найду эту старую свинью и прикончу его, — ее лицо вновь озаряется безумной улыбкой. Боже, неужели это и есть отряд, на который Грюм возлагает такие надежды? Изнасилованные женщины с поломанной психикой и растерзанной душой. Никто не поддерживает Элису вслух, но в глазах каждой Гермиона видит ту же решимость. У каждой из них был свой «Яксли». Свой персональный мучитель. Возможно, даже не один, но Гермиона не уверена, что хочет знать. Слишком много удушающих подробностей для одного дня. — Это трибунал, Элиса, — спокойно произносит Хлоя. — Не валяй дурака. — Я знаю, что нам нужно делать, — хмыкает Элиса. — Настанет день, и я доберусь до него. Я буду делать это медленно, наслаждаясь каждым мгновением, — сладко улыбается она. — Поверь, Хлоя, я оставлю на своем запястье местечко для Корбана Яксли. — Не сомневаюсь, — сухо отвечает Хлоя и отворачивается к окну, всем своим видом показывая, что разговор окончен. — Ну а ты, принцесса? — Элиса обращается к Гермионе, заинтересованно вглядываясь в ее лицо. — Зачем ты здесь? Сражаешься за мир во всем мире? Хочешь славы? Решила потрясти мечом Гриффиндора на центральной площади? — Я… — Гермиона тут же осекается. Что бы она ни сказала, какой бы довод ни привела, все это будет лишь бледной тенью на фоне историй этих двадцати женщин. В сущности, она никогда еще не видела настоящей войны. Не видела издевательств, насилия, пыток. Она не хочет этого признавать, но ей страшно. Впервые за много лет ей по-настоящему отвратительно и страшно до дрожи в пальцах. Информационный вакуум, в который поместил их Грюм после битвы за Хогвартс, сыграл с ней злую шутку. Она не была готова к реальному положению вещей. К новому миру. — Я так и знала, — усмехается Элиса. — Беги в свою библиотеку, девочка, пока не поздно, тебе нечего здесь делать. — Она сама разберется, — пытается встрять Хлоя. — Эй ты, — в комнату, словно смерч, влетает Хоши, указывая пальцем на женщину в углу, что недавно пререкалась с Элисой. — На выход. Приказной тон Хоши заставляет Гермиону почувствовать себя заключенной в Азкабане. Ни о какой заботе, как говорила Нана, речи не идет. Хоши упорно не хочет вести себя приветливо или хотя бы адекватно. — Расскажешь потом, — шепчет ей вслед одна из соседок. — О-о нет, — насмешливо тянет Хоши. — Нет-нет-нет. Она сюда не вернется. Ваши портключи ждут в зале инициации. После обряда вы проваливаете на все четыре стороны сразу же, — выплевывает она и обнажает острый клык, злобно улыбаясь. Женщина покидает комнату вместе с Хоши, и вокруг вновь воцаряется напряженное молчание. Гермиона украдкой посматривает то на одну, то на другую соседку. Они разных возрастов, разной внешности и комплекции. Навскидку от тридцати до шестидесяти лет. Самые молодые держатся молчаливее всех. Одна девушка плотно кутается в свою серую мантию, будто пытается отгородиться ей от внешнего мира. Левую сторону лица прикрывают длинные струящиеся локоны, из-под которых виднеется плотный лиловый синяк. Огромная гематома, которая, предположительно, занимает большую часть ее лица. Скорее всего, женщины за пятьдесят мало волновали Пожирателей в сексуальном плане, однако и у них есть свои увечья. На руке одной из бойцов своего нового отряда Гермиона отмечает отсутствие нескольких пальцев. В голове прокручиваются слова Минервы, Артура, Люпина. Все, что ей удалось узнать о действиях Пожирателей за последний год. Закон о сегрегации. Комиссии по распределению. Телесные наказания. Все это было ласковой ложью. Небольшая недоговоренность, чтобы не повергать их в еще больший ужас. В реальности же дела обстоят несколько иначе. — Все еще не передумала? — тихо шепчет Хлоя. Ушли уже семь женщин. Обряд инициации каждой из них проходил в течение пятнадцати-двадцати минут, не больше. По мере того как пустела комната, спина Гермионы все больше покрывалась холодным потом. — Нет, — смело и уверенно отвечает она. — Я никуда не уйду. Теперь уже точно. Хлоя сжимает ее руку в ответ в подбадривающем жесте. Ни одна из них не знает, как проходит обряд. Лисы хорошо позаботились о том, чтобы все они находились в неведении до самого последнего момента. — Ты, за мной, — в зале в очередной раз появляется Хоши. Кажется, она намеренно игнорирует имена женщин, не обращаясь к ним иначе, как «эй» или «ты». И почему они не могли выбрать для их сопровождения кого-то более дружелюбного? Девушка с синяком на лице выпрямляется и шагает за порог. Ее спина прямая, а в движениях ни капли сомнения и боязни. Все самое страшное с ней происходит в обычной жизни. — Не это ты ожидала увидеть, да? — с грустью спрашивает Хлоя. — Грюм ничего нам не говорил, — хмурится Гермиона. — Как и остальные. Она разглядывает свои джинсы, размышляя над тем, где же сейчас идет война и как она проходит. Это подковерные игры в Министерстве, шпионские вылазки, бои в других частях страны? Хотя нет, если бы Орден открыто выступил с нападением, их обязательно бы позвали, им и так не хватает людей. — Грюм защищает Поттера, — внезапно говорит Хлоя спустя несколько минут молчания. — Я это знаю… — начинает Гермиона. — Нет, — качает головой Хлоя. — Как ты думаешь, почему вас объединили в такую группу? Трое друзей и еще двое ваших однокурсников, — она усмехается. — Орден позаботился, чтобы для вас этот год был больше похож на летние каникулы. Ты даже не представляешь, что происходит на других конспиративных квартирах и каково приходится всем остальным. Грюм сделал все, чтобы Гарри Поттер не сошел с ума и не наделал глупостей. Он нужен ему как знамя победы. Аластор одержим идеей в один из дней показать Мальчика-Который-Выжил всей Великобритании. Он считает, что это подорвет режим Реддла. — Ну-у, — пожимает плечами Гермиона, — в этом есть смысл. Она душит в себе десятки вещей и вопросов. Все они — Рон, Дин, Симус, она — просто компания для Гарри Поттера, чтобы тот не выкинул чего-нибудь. Хотя Рон все же участвовал почти во всех вылазках. Симус и Дин во многих. А она стала ненужной шестеренкой в механизме. С каких пор мнение Гермионы Грейнджер никто не ставит во внимание? Ее не слушают, не считают талантливым стратегом или хотя бы более или менее способным бойцом. Теперь все будет иначе. — Мы все будем жить вместе? — предполагает Гермиона. В ее голове это походит на небольшое женское общежитие, из которого время от времени их будут забирать для кровавых расправ над Пожирателями. — Нет, — качает головой Хлоя. — Лисы не слишком распространялись о всех возможностях, которые достанутся нам вместе с их силами. Нас распределят. По двое оборотней на отряд, не больше. В своей группе я буду одна, возможно, ты тоже. Гермиона кивает. — Мне пора, — говорит Хлоя, когда вновь появляется Хоши. За окном уже занимается рассвет, а в комнате остаются еще три женщины, не считая ее. — Удачи тебе, Гермиона. Я надеюсь, ты не потеряешь себя на этой войне. Гермиона улыбается и не может сдержаться, чтобы не обнять ее. Это последний раз, когда она видит Хлою живой. — Ну что, боишься? — как только Гермиона остается одна, Хоши тут же решает скрасить ее одиночество своим присутствием. — Снова хочешь поиграть? — с сарказмом спрашивает Гермиона, вспоминая их первую встречу в лесу. — Ты скучная, — Хоши надувает губы. — С тобой неинтересно играть. Гермиона вскидывает бровь. — Тогда я вполне могу провести время в одиночестве, спасибо, — сухо отвечает Гермиона и отворачивается. — Ты знаешь, что у лис почти всегда есть пара? — внезапно спрашивает девушка. Гермиона хмурится. — Кто-то, кого они любят и защищают. Кто-то особенный, — серьезно говорит Хоши. — Мы можем покидать территорию колонии только по ночам, и вначале это кажется им милым, завораживающим и сексуальным. — Для чего ты все это говоришь мне? — склоняет голову Гермиона. — Но в один день все меняется, — продолжает Хоши, уставившись невидящим взглядом в стену за ее плечом. — У лис не может быть нормальной жизни. У нас никогда не будет ни семьи, ни потомства. Гермиона сжимает губы в тонкую линию. Хоши — последняя, от кого она ожидала услышать подобные откровения. — Его звали Николас, — глаза Хоши кажутся совершенно стеклянными в свете первых лучей восходящего солнца. — Это было сто сорок семь лет назад. Я бродила по дартмурскому лесу ночью, когда услышала чей-то крик. На него напали волки. Я спасла Николаса, хотя саму меня чуть не разорвали. Не знаю даже, чем я думала тогда, — невесело хмыкает лиса, все также избегая взгляда Гермионы. — У Николаса были светлые волосы и серые глаза. Гермиона задерживает дыхание. Возможно, Хоши так разозлилась на Гермиону в их первую встречу, потому что образ Драко Малфоя в глубинах ее сознания был схож с образом Николаса. — Я полюбила его. Мы встречались каждую ночь на протяжении десяти лет. Каждый вечер он приходил в наш лес. Мы часами разговаривали, занимались любовью. Я думала, что нашла свою пару. На долю секунды Гермионе кажется, что лиса вот-вот заплачет, но она внезапно улыбается, широко и воодушевленно, хотя в глубине ее глаз скользит неприкрытая боль. — Однажды он не пришел, — продолжает Хоши. — Я решила, что с ним что-то случилось, места себе не находила. Я выследила его спустя месяц. Это произошло ночью, в какой-то занюханной деревне на окраине Беркшира. Николас был не один, и он смотрел на нее так, как никогда не смотрел на меня. Гермиона совершенно теряется от этой неожиданной искренности. Для нее очевидно — Хоши не врет. Она не язвит и не издевается. Отчаяние и боль, что отражаются в ее глазах, невозможно сыграть. — Мне жаль, — тихо произносит Гермиона. — Нет, — качает головой Хоши. — Тебе не жаль, потому что ты считаешь, что с тобой все точно будет иначе. Что он другой. У каждой здесь есть такая история. Гермиона хмурится. Она даже не обратила внимания на слова лисы о Драко Малфое. Справедливости ради нужно отметить, что она вообще о нем не задумывалась в последнее время. — Я не собираюсь оставаться лисой до конца своих дней, — возражает она. — Как только окончится война, я верну свою прежнюю жизнь. Таков был договор. Хоши изучает Гермиону почти минуту, молча вглядываясь в ее лицо. — Тебе пора, — серьезно говорит она без всякого намека на улыбку. — Тебя уже ждут в зале инициации. Удачи, Гермиона Грейнджер.

***

Гермиона идет по темному пустому коридору. В этой части дома нет ни окон, ни факелов, которые хоть как-то помогли бы ей определить верное направление. Оставалось радоваться лишь тому, что в японских жилищах практически нет мебели, на которую можно налететь, ведь вся она находится на уровне пола. Впереди показывается массивная деревянная дверь. Резные узоры в виде иероглифов, больше напоминающие некие заклинания или тексты, искусная витиеватая ручка из латуни. Она безошибочно определяет в ней вход в зал инициации, слишком отличается эта дверь от всего внутреннего устройства дома. Гермиона скользит пальцами по холодному металлу, затаив дыхание. Пути назад не будет, стучит набатом в ее голове. Она крепче берется за обе ручки и смело делает рывок. Внутри тихо и темно. Она едва может разглядеть очертания нескольких десятков женских фигур, сидящих по кругу. Звук от ударов ее подошвы эхом разносится по каменному залу. Огромное помещение с потолками высотой в несколько метров кажется безжизненным, холодным и пустым, пока возле каждой из девушек не зажигается огонь. Гермиона завороженно смотрит на лис, пребывающих в своем человеческом обличье. Они сидят на коленях, склонив головы. Их руки лежат на бедрах ладонями вверх, и перед каждой латунная чаша, в которой неестественно ярко полыхает пламя. — Гермиона Грейнджер, — она вздрагивает, услышав свое имя, и только сейчас замечает девушку в центре круга. Ей кажется, что Нана умеет перемещаться словно тень, бесшумно и опасно, ведь еще несколько мгновений назад ее совершенно точно здесь не было. — Подойди, — она протягивает руку, и Гермиона решительно вступает в центр круга. Лисы, как по команде, поднимают головы. Гермиона невольно вздрагивает. — Путь воина — это путь смерти, — начинает Нана. — Духи никогда не делятся силой просто так. Сейчас ты думаешь, что воспользуешься ими для своего блага, на самом же деле духи используют тебя. — Гермиона сглатывает, не смея отвести взгляд от Наны. — Стоя здесь, ты соглашаешься служить им, исполнять их волю и действовать по их указке. Никто из нас не знает, позволят ли тебе присоединиться к нам или же нет. Нам остается только ждать ответа. Девушки вновь склоняют головы, а Нана обходит круг, читая заклинания на японском, как думает Гермиона. Ее речь больше походит на песнь, она погружает в транс, и Гермиона невольно закрывает глаза, моргая все медленней. В огромном зале воцаряется странная, пугающая атмосфера. Здесь нет ни одного окна, которое могло бы пропускать солнечный свет, а огня из чаш девушек не хватает. Гермиона просто стоит на месте, все сильнее сжимая кулаки, пока лисы, одна за другой, читают заклинание в унисон с Наной. Она ни разу не чувствовала ничего подобного. Единственными бестелесными существами, с которыми ей приходилось общаться, были призраки в Хогвартсе. Но их воздействие было минимальным, лишь небольшой холодок. Сейчас Гермиона всем своим существом ощущает чужое присутствие. Ее рассматривают, обнюхивают, выворачивают наизнанку. Это невозможно объяснить словами. Это то, чего ты никогда не сможешь увидеть. Нана повышает голос, и пламя в чашах дрожит и разгорается. Оно изгибается и склоняется, будто под действием порывов ветра, хотя в комнате нет ни единого сквозняка. В какой-то момент свет начинает затухать. Перед каждой из лис остаются лишь небольшие огоньки, словно остатки догорающей свечи, и Гермиона решает, что это очень плохой знак. Все прекращается так же быстро, как и началось. Растерянная, она стоит посреди огромного зала в кругу людей и смотрит, как догорает последний огонь. Духи отказались от нее. Ее не приняли. Она оказалась негодна даже для ритуала. — Господи, — Гермиона вскрикивает и падает на колени от резкой, слепящей боли в висках. Она хватается за голову и пригибается так низко к полу, как может. Каждое нервное окончание опаляет огнем и каждую мышцу ее тела разрывает на части. Легкий шорох кимоно Наны кажется молотом, ударившим по наковальне. Каждый звук приносит невыносимую боль. Сквозь пелену слез она может рассмотреть лица девушек, которые озаряет яркий столп огня из каждой латунной чаши. — В мир пришел новый воин, — громко объявляет Нана. Гермиона хватается за свое запястье. Она принимает это за фантомную боль от шрама Беллатрисы, но на тонкой коже проступают чернильные цифры. Пятьсот шестьдесят три. Еще одно клеймо на ее руке. Она поднимает взгляд и видит Нану, которая протягивает ей небольшой предмет, обернутый в темную ткань. — Используй ее разумно, — говорит лиса, и Гермиона понимает, что Нана имеет в виду ее новую силу. — До встречи, Гермиона Грейнджер. Ей едва удается подняться с колен. Гермиона протягивает руку. В ее ладонь падает небольшой прозрачный шар, и вихрь трансгрессии уносит ее за сотни миль от этого места.

***

— Гермиона? Спустя секунду она чувствует твердую почву под ногами и снова падает на колени. — Гермиона, с тобой все в порядке? — Как ты? Она слышит голоса нескольких человек, но из-за боли в висках никак не может определить, кому они принадлежат. Ее подхватывают сразу несколько пар рук. — Эй, да что с ней такое? Она чем-то больна? Она точно не заразна? — женский пронзительный голос заставляет ее застонать, настолько неприятны ощущения в ее голове. Забота. Они все заботятся о ней. И интерес. Сразу нескольких человек. Возможно, замешательство… Стоп. Гермиона застывает и резко открывает глаза, ошарашенно вглядываясь в лица людей. Они не говорили об этом, но Гермиона каким-то образом поняла, что чувствует каждый из них. Она морщит нос и принюхивается… — Святой Мерлин… — тянет она, округлив глаза. Каким-то образом Гермиона смогла учуять чужие эмоции, понять их по запаху и совершенно точно определить, кому они принадлежат, как будто она всегда это знала, на подсознательном уровне. Моргнув несколько раз, она понимает, что ее больше не держат. Из другого конца комнаты на нее ошарашенно смотрят Дин, Гарри, Блейз Забини, Панси Паркинсон и Теодор Нотт.