Момент

      Слушайте, было это весной. Вы ещё помните, что такое весна? Помните небо, синее-синее, такое далёкое и такое прекрасное! А траву помните? Зелёную, мягкую… Где-то рядом жужжат пчёлы… Как ляжешь в неё, закинешь руки за голову, посмотришь в небо, а оно во всю кричит о весне!.. Ну, в общем, было это весной.       Ехал я с контрабандистом Димой Позовым к кордону. И тот кордон я должен был пересечь именно в этот день, не дожидаясь ночи. Но когда сказал об этом Диме, он молча остановил своего коня и посмотрел на меня с какой-то печалью. После, лишь натянуто улыбнулся и снова поехал вперёд. Проведя его взглядом немного вперёд, я также двинулся за ним.       Ехали мы достаточно долго. Не раз останавливались, но также быстро снова продолжали свой путь. На одном месте нельзя было надолго задерживаться, иначе была вероятность быть пойманными людьми засланными властью…        А Дима, хотелось бы вам сказать, был человеком очень даже почетным и говорить пустые слова без надобности уж очень не любил. Сам он был невысокого роста, а на переносице всегда красовались аккуратные стеклянные очки. На всех людей всегда смотрел сверху вниз. Ступал он медленно и мягко и даже когда его ловили «засланцы», ему всегда удавалось улизнуть и не словить не единой пули. — Дим, я доложен быть возле кордона сегодня…       Позов даже не обернулся, а лишь продолжил ехать прямо. На его спине сидело несколько маленьких блестящих божьих коровок и когда он резко поворачивался, то жучки мигом взлетали. А после, снова садились к нему на спину, будто наблюдая за мной. — Нас могут убить, — вдруг, верст через десять, спокойно промолвил Дима, закуривая. — Уже были случаи? — Конечно были. Или на это очень много ума надо, чтобы человека убить? — Ну, были же случаи когда и не убивали. — И такие были. Но очень мало, очень… — говорил Дима выпуская в небо белый сигаретный дым. — Ну, значит и меня не убьют.        И помню, как в этот момент мне стало до одури смешно. Я просто представил — я мертв. Вокруг эти божьи коровки, моя лошадь, Дима закуривающий сигарету и я… — будущий мертвяк. Лежу где-то в зелёном диком лугу, вокруг тишина. Надо мной красивое голубое небо, а на виске маленькая черная ранка, вокруг которой сидят такие же красные жучки с маленькими черными точечками на спинках. Сидят и как будто бы гадают, смотря туда, в середину, туда, где поселилась смерть. А где-то недалеко, на горе, сидят большие, черные вороны и чего-то усердно ждут… — Ну, если тебе надоело носить голову на плечах, то пожалуйста, иди, — вдруг очень громко сказал Позов, натянул поводья и уже чуть тише крикнул. — Но! Но, Рисовка!       Я лишь улыбнулся       «Рисовка» насторожено прижала уши и прибавила ходу, то и дело смотря по сторонам.       Помню, в один момент, из-за горизонта показалось небольшое село. Я даже немного удивился, что мы так быстро до него доехали, ведь солнце ещё было высоко. Дима зачем-то немного приподнялся, насколько это позволяло его седло и посмотрел куда-то вперёд. После он свернул вправо и слегка повернув ко мне голову сказал: — Ганица.       Я посмотрел туда, вперёд. Там, далеко далеко на горизонте темнела полоса леса. От увиденного у меня враз стало холодно в груди и, кажется, на мгновение замерло сердце. Ага. Вот он этот кордон. Я прям рвался туда, в это залитое солнцем золотое поле, на краю которого была эта мрачная полоса леса. Но вот на душе мне было как-то неспокойно. — Вы меня сейчас поведёте туда, Дима? — спросил я. Позов повернулся ко мне, провёл по мне нечитаемым взглядом поверх стеклянных очков и удивлённо сказал: — Аль я на этом свете уже пожил, дабы вести нас туда днём? В этом лесу сидит полно «засланцев» и если вам так хочется, то можете идти им прямо в руки. А мне оставьте возможность ещё пожить на этом свете!        Дела обстояли, по видимому, уж очень плохо, если настолько немногословный Позов сказал аж такие слова. — Значит, просто надо идти в лес? — Просто идти в лес — это «засланцам» прямо в руки.       Мы ехали каким-то лугом, вдали от городов. Над нами склонялись большие раскидистые деревья и от чего-то, мне становилось их жаль. Поле спряталось за горизонтом и за ним спрятался и лес. Мы резко остановились.       Дима немного развернулся и подъехал ко мне. После, он жестом приказал мне слезть с лошади, что я покорно выполнил. Потом он тоже слез и взяв лошадь под уздечку, повел нас к большому раскидистому дубу. Рядом с деревом показалась небольшая деревянная повозка. — Прыгай, — указывая головой в сторону повозки, сказал Позов.       Я отдал своего коня ему и незамедлительно залез в воз. Привязав коней к повозке и взяв поводья в руки он подошел ко мне. — Вы всё-таки сейчас хотите туда идти? — Да, именно сейчас. — Нас могут убить, не забывайте. — Не убьют. — Ну, тогда ложись, — кочая головой сказал он.       Я не спрашивал для чего мне надо было лечь, а просто покорно лёг встречаясь взглядом с кронами зелёных деревьях у себя над головой. Дима прикрыл меня каким-то не то одеялом, не то чем-то похожим, которое приятно пахло сеном. Потом отошёл и сам залез на повозку, что-то уныло крикнул и мы снова двинулись.       Ехали мы, наверное, снова без дороги, так-ка шатало меня уж очень сильно. Под колёсами шуршал бурьян, а лошади часто останавливались, где-то, то и дело, срывая зелёную траву. Помню, когда меня шатало, я ощущал себя уже трупом, который везут от кордона.       Пока мы так ехали я только и видел перед глазами маленькие соломинки, которые изрядно кололи меня и серое покрывало. Ещё слышал как Дима что-то уныло говорил и как фыркали кони.       Неожиданно мы снова остановились. Покрывало поднялось надо мной и вместо него стало сине синее небо и только как-то неуместно под ним торчала голова Димы. — Вставайте! — тихо сказал он. Я поднялся. Повозка стояла в небольшом дворе, в котором была маленькая белая хата и деревянные ворота. — Иди в хату, — сказал Позов и осмотрел всё вокруг, после чего серьёзно добавил. — Распрягу коней и тогда поведу вас.       Я тоже осмотрелся по сторонам, спрыгнул с поза и побежал к домику. Открыв двери, я зашел туда… и от неожиданности застыл: на раскиданной соломе, как раз напротив дверей сидел… — представьте себе!.. — сидел молодой пан. Самый настоящий городской пан, в красивых черных ботинках, что выглядывали из-под костюма. А глаза… О боже! Как у испуганной лани. Большие, чистые, небесно голубые. Я никогда и ничего не имел против таких панских кровей, но в этой маленькой хатке, на соломе, во дворе контрабандиста… Я должен был чувствовать себя неловко. — Можно войти? — ни с того ни с сего пробормотал я. Глаза парня ещё больше расширились, потом быстро пробежали по мне, вздрогнули и брызнули смехом. — Ой, да пожалуйста! — он галантно повёл рукой вокруг себя и даже немного подвинулся по соломе, будто выдиляя мне место. А глаза всё так же и со смехом и с интересом смотрели на меня. — Спасибо, — засмеялся я. Мне сразу стало легко и весело. И я незаметно рассмотрел его. В его темных, почти угольных волосах, запуталась соломинка и мелко дрожала над ухом. Нижняя губа, как у как в капризных и красивых детей, выступала немного вперед. В домике было темно, пахло сыростью и свежей соломой. — Вы, товарищ, наверное переправляетесь через границу? — спросил он. — Угадал. А вы тоже? — И я тоже. Мы оба почему то засмеялись.       Залетела и вылетела ласточка. Помню, в каком-то углу хатки тянулся к земле небольшой желтый луч света. Дима раз за разом на кого-то ругался, скорее всего это были лошади. В дверях было видно, как летали, как будто бы черные стрелы, ласточки. Из темных уголков хатки веяло какой-то древней грустью, каким-то печальным уютом. Где-то с досадой гудела оса.       Неожиданно, помню, во двор быстро зашел какой-то мужчина, позвал Диму и поспешно, таинственно начал что-то ему говорить, часто оглядываясь и смотря то на хатку, то на поле, то на село. Позов уныло стоял и слушал, опустив вдоль тела руки. Мы же старались молчать.       Пан вдруг осмотрел себя и засмеялся. Ах, если б вы только знали, какой у него был смех! А смех, между прочим, это зеркало души. — Боже мой, как я оделся! — сказал он и, быстро встав на ноги, начал снимать с себя надоедливые соломинки, которые, как будто бы золотые украшения, весели вокруг его шеи и на самом пиджаке, иногда покачиваясь. — Знаете: я уже два дня тут лежу, вот в этой соломе! — засмеялся он до меня. — И идти ж нельзя! А красиво, правда? Как индейский вигвам, или как правильно называется? Мне очень нравится. Правда, скучно здесь. Дима мне сюда есть приносил. Только чуть чуть уже скучно мне стало. Ну, ничего, теперь будем скачать вдвоём. Правда? Только вот, что вы так сидите, помогите лучше солому снять.       А мне, честно говоря, хотелось бы ещё обсыпать его этими соломинками, которые так были ему к лицу. Я, смеясь, сказал ему это. Он же звонко засмеялся, схватил с земли целую жменю соломы и, протянув мне, сказал: — Ану, держите! Я спокойно взял солому и, не колеблясь, обсыпал нею всю голову, плечи и грудь. Он даже не успел руки поднять и стоял с удивлённо расширенными глазами. — Вот, теперь очень красиво! — сказал я.       В этот момент в дверях появился Дима и зашел в хату. Не обращая внимания на солому на пане, он посмотрел куда-то в угол и строго сказал: — Нужно бежать, сейчас! Стражники уже трусят моих товарищей. Скоро и у нас будут. Мы ошеломленно переглянулись с парнем. — Что же они ищут? — спросил он тихо. — Какого-то пана ищут. Наверное, сдал кто-то, — добавил он тише. — Нужно бежать. — Куда ж бежать то? — Бежать на тот бок. Хай пан идёт с вами. Пока они придут сюда, вы уже доберётесь до леса. — Хорошо? — обратился я к нему. — Как знаете, — пожал он плечами. — Подождите! — сказал Позов и вышел из хатки, закрыв за собой дверь. Мы остались сами. Была какая-то желтая полутьма с золотой полосой в углу. Парень, с повислыми на нём соломинками, с большими голубыми глазами, со строго застывшей фигурой, казался каким-то фантастическим существом.       Где-то вдалеке послышалось два голоса. Мы, смотря друг на друга, напряженно слушали… Стихло… Где-то раздраженно гудела и билась крыльями о солому маленькая оса. — Только не стражникам в руки! — вдруг сорвался парень с места и быстро, твердо заходил по хатке. — Только не это! Только не это!.. У вас есть револьвер? — враз остановился он передо мной. Его голубые глаза вмиг изменились, стали какими-то злыми и темными. Детская нижняя губа тесно соприкасалась с другой, и казалось, будто он держит тонкую иголку в своих губах. А весь он стал какой-то тугой и твердый. Я молча достал револьвер и протянул ему. — А стрелять ты хотя бы умеешь? — хмуро и тихо спросил я. — Убить себя сумею, — муркнул он как-то злостно и спрятал оружие за пояс.       Вдалеке послышалась тяжелая походка Димы. Он зашел с какими-то свёртками в руках, и отдавая их мне, сказал: — Переоденьтесь. И просто бегите в тот лес. Граница находится в самом лесу… А я пока развлеку стражников тут. Поспешите!       Среди свёртков оказалось две шапки и накидки. Разобрав одежду мы начали впопыхах одеваться. — Одежду из-под накидок видно… Ну, ничего, — сказал Позов. — Полем будете идти… Только бы с далека вас не узнали… Неделю в поле никого не будет… Пусть вам бог помогает… Быстрее!       Мы попрятали под накидки свою одежду и вышли. На улице было тихо и пусто. Хатка задумчиво смотрела на нас своими маленькими окошечками. Вокруг порхали ласточки. Небо над нами синело так ясно, так спокойно и приветливо. Путаясь в своих тяжелых накидках, постоянно оглядываясь, с напряженными большими глазами, с плотно сжатыми губами, мы бежали, спотыкались, оглядывались, помогали друг другу, снова и бежали, и бежали. Перелезли через небольшой заборчик, перепрыгнули какой-то ров, забежали в высокие травы, что ударили на нас острым духом, и, оставляя за собой широкий след, выбежали на дорогу. С дороги, вдалеке, было видно тёмную полосу леса.       Помню — остановились. Тяжело и часто дыша, мы оглянулись и всматривались в пейзажи за нашими спинами. Там было пусто. Возле села стояли тихие ивы и только иногда ветер развивал их пушистые зелёные кроны.       На подбородке пана блестели маленькие капли пота, черные волосы немного торчали из-под шапки, а накидка висела на плечах и тянула их к низу. — Душно… — хрипло сказал он. — Далеко ещё до леса? — Вон! — качнул я головой вперёд. — Давайте не будет бежать… — прижимая руку к сердцу говорил он. И мы пошли. Мне было стыдно, злостно и чего-то жаль.       Накидка путалась между ног, шапка, как горячий компресс, грела голову, а одежда выглядывала из-под накидки. Мы постоянно оглядывались, но на дороге никого не было. — Давайте отдохнём… — сказал парень. МЫ сели в травы. Пан осмотрел меня и без улыбки сказал: — Какой вы смешной в этом всём, — потом он устало снял с меня шапку и положил возле себя. — Так лучше, — слабо улыбнулся он. Помню, от этого я ощутил её как-то очень близко к себе. — Боже! Вы весь мокрый. Подождите! — он достал из-под накидки небольшой платочек и начал вытирать мой лоб с очень серьйозным видом, — Так. Теперь хорошо. Мне не хотелось говорить. Я только и мог что смотреть на него. Не знаю, видел ли он, что именно мне хотелось ему сказать… Не знаю.       Потом мы снова пошли. Оглядывались уже реже, но внимательней смотрели в сторону леса, который всё приближался и приближался к нам. Шли мы по большому золотистому полю, которое, кажется, своей золотавостью было даже ярче солнца. — Кордон в лесу? — спросил он. — Кажется да. Так говорил Дима. Перед нами вдалеке завиднелась небольшая повозка. Помню, мы как-то вместе повернулись друг к другу и весело засмеялись. — Надо что-то делать иначе нас могут узнать. — Хм! — беспомощно оглянулся я по сторонам. — Знаете что? давайте сядем и закроем ноги. Как будто бы мы отдыхаем. — Правильно! Мы сели. спрятали ноги по накидки и снова осмотрели самих себя. — Нет! МЫ так похожи на стариков, — засмеялся он. — Так нельзя. Сядьте по другому. Не так… Спрячьте ноги в пшеницу. — Это — рожь, — для чего-то поправил я. — Всё равно. Ну, так…       Он становился всё ближе и ближе ко мне. Казалось, что мы когда-то давно жили вместе, а потом разлучились и снова встретились.       Повозка приближалась… Она уже поравнялась с нами. На ней сидело трое мужчин с длинными, аж до плечей, волосами и в больших шляпах. Они все пристально посмотрели на нас, а потом снова поехали дальше. — Пронесло! — весело качнул парень головой. — Пошлите. И снимите вы уже эту шапку. Понравилась что ли? Дайте сюда! И он снял с моей головы шапку, ласково-тепло улыбнулся и сунул шапку в карман своего костюма. — А когда надо будет, отдам… А тут красиво, правда? — вдруг весело засмеялся он.       Я как-то и сам заметил, что мне враз стало как-то очень хорошо — как-то бодро и интересно. — А как вас зовут? — спросил я неожиданно у него. Он лукаво посмотрел на меня и сказал: — А вам зачем? — Как для чего?.. Интересно знать с кем идёшь. — Фу, непонятно что! Разве когда я вам скажу, что меня зовут Димой, Пашей, то вы уже будете знать меня? Не скажу. — Почему? — Не хочу. Так будет лучше. Я и сам не хочу знать как вас зовут. Я знаю что у вас зелёные глаза, потом… Какие у вас волосы? Русые, кажется… Ну, да… Русые. Ну и так дальше. А имя — это пошлость. Правда? — как-то мило поднял он свои черные брови и засмеялся.       Я тоже засмеялся. Решительно, я знал его и мы точно жили где-то вместе. Может быть он был когда-то шумным дубом, а я ветром? Он дрожал листьям, когда я пел ему тихим вечером песню ветра? Кто скажет, что нет? Может когда-то, мы были парой золотых колосков и близко стояли один возле другого? Кто его знал, но я точно знал его давно.       Лес приближался. Его темная и непролазная стена молча и враждебно смотрела на нас и было в этом что-то холодное, таинственное. — Лес… — тихо прошептал он, смотря на меня внимательным и как будто бы немного удивлённым взглядом. — Теперь нужно идти осторожно… — сказал я. — А знаете, мне даже почему-то и не страшно… Только очень интересно… — удивлённо улыбнулся парень. Я посмотрел на него. Невероятно красивым был он тогда. И, помню, в груди у меня всколыхнулась некая волна, большая, теплая волна чуткости, знаете, такая волна, которая бывает, когда вы неожиданно, от скуки, заходите в храм, и вас охватывает, вместе с волной звуков, целая туча ассоциаций, чувств, и вы чувствуете, как вам становится безмерно грустно, тепло и уютно. — Знаете, вы невероятно красивые сейчас! — против воли вырвалось у меня. Он слегка покраснел, голубые глаза нежно посмотрели на меня и он засмеялся: — Я и не знаю, что вам на это сказать… Нам обоим стало как-то радостно и мы молча быстро пошли к лесу.       Помню, после этого мы уже не говорили. Только иногда оборачивались назад, перекидывались короткими фразами и, встретившись на миг взглядами, замирали, а потом молча шли дальше.       Стена тёмного леса становилась всё выше и четче. Мы не знали, где именно проходила эта грань кордону. Может быть, она была уже тут, сейчас, может быть, ещё очень далеко от нас. Может быть, какая-то пара глаз пограничников следила за нами, его руки пробовали, хорошо ли взводится курок. Мы напряженно водили глазами по лесу, пролазили взглядом между деревьев и ходили меж ними… Но лесная стена злостно-лукаво прятала от нас то, что мы искали и холодно ждала нас. — Никого не видно… — шептал он. — Не видно… — шептал я. И мне всё время хотелось взять его за руку, притулиться, слиться с ним и так идти дальше. Очень хотелось… Но…       И вот лесная непролазная стена уже совсем перед нами. Сойти с дороги, перейти тоненькую полоску ржи — и мы в лесу.       Мы обернулись. Дорога впереди нас была пустой и далеко там, как будто речка, вливалась в зелёные травы. Вокруг было тихо. Не так тихо, как где-то в ночью городе, где мертво спит и камень, и страдания, и ночь тонко звенит в ушах, как летучая мышь вечности. А тихо тишиной поля, где идёт большой, здоровый, вечный процесс рождения, где ветерок ластится и играет с цветами и колосьями хлеба, а в хлебе происходит какая борьба, борьба интересов божьих коровок, червячков, мышей и золотистых колосков. — Пошлите… — прошептал пан. — Пошлите… — прошептал я. И снова мне захотелось взять его за руку… Но… Мы вошли в рож. Зашуршало желто-золотистая рож, прыгали перед ногами маленькие кузнечики… А лес стоял неподвижно, выжидая. — Слушайте! — вдруг остановился парень. — Если меня убьют, а вы останетесь живы, напишите по этому адресу… — он сказа адресс и несколько раз повторил её. — Напишите так: «Арсения убили на границе. Он умер так, как умирают те, что любят жизнь». Больше ничего… Слышите?.. Сделаете?.. — Сделаю… — тихо сказал я, и… мне очень хотелось взять его за руку, только одну руку в этом черном шершавом рукаве… Но… — Ну, теперь пошлите! — решительно прошептал он и, встретившись с моими зелёными глазами, будто впился в них поцелуем своих голубых глаз, и мы двинулись дальше… Потихоньку, помалу, почти каждую минуту останавливаясь и смотря в тёмный лес впереди… — Слышите ж: «Как умирают те, что любят жизнь!». — неожиданно повторил он. Я молча кивнул головой.       Рож закончилась. Начался лес.       Старые дубы, широко расставив свои пушистые руки-ветки, как будто бы принимали нас в свои предательские объятия. Стройные белые берёзы, как обнаженные до пояса, смущенно стояли между большими дубами и прятались за ними. Удивленно перепрыгивали с ветки на ветку какие птички. — Давайте сядем… Надо посмотреть куда нам идти… — прошептал пан.       Мы зашли в кусты и, выбрав место, откуда нам было видно весь лес, а нас самих не было видно, наконец-то сели и стали смотреть. Деревья, деревья, деревья, лучи солнца, кусты и тени… — Я ничего не вижу… — прошептал Арсений. — Я тоже. — Наверное, дальше… — Наверное. — Давайте посидим тут ещё немного… Красиво тут… Спешить некуда… И он тихо смущенно, нежно улыбнулся мне.       Мы затихли. Лес как будто смирился с нашим присутствием здесь и уже не смотрел на нас так враждебно и строго. Дубы с сочувствием смотрели на нас сверху. Обнаженные березы робко выглядывали из-за них и улыбались нам белым ветвями.       Лес помирился с нами и продолжал свою жизнь, жизнь любви, рождения и роста. На бледных цветочках кустов деловито гудели пчелы. Где-то вдалеке тукал дятел, а где-то наверху две птички, порхая с ветки на ветку, смотрели на нас и неожиданно сливались в объятиях.       Летали сплетенные любовью бабочки или в счастливом бессилии сидели на листке и шевелили усиками. В траве парами кишели божьи коровки. Происходил большой, прекрасный процесс жизни.       Люблю я этот процесс в лесу, в поле! Чистый он, не искалеченный этими нравоучениями людей и не замусоленный лицемерием похоти, сильный, откровенный, простой. Люблю этих божьих коровок, птиц, этих маленьких, бессознательных протестантов против лицемерия старшего брата своего — человека.       Отдаваясь со всею силой этому процессу или, как сказал бы брат-человек, «со всем цинизмом», они, божьи коровки, бабочки, будто говорят ему: «На, смотри, нам не надо прятаться, в нас нет незаконнорожденных, у нас нет паспортов, морали. Мы маленькие, здоровые, чистые существа».       Мы с Арсением смотрели на них, а они летали, ползали вокруг нас, эти существа, вылазили парами, сплетенные любовью, нам на колени, садились на головы. Цветки смотрели на нас и горели духом любви и цвета. Березы шептались между собой, обнаженные и белые. — Душно как-то… — прошептал Арсений, посмотрев на меня долгим блестящим взглядом.       А я молча смотрел на него, и странно мне было как-то. Мы — два человека, загнанные другими людьми, — сидим и должны сейчас через что-то идти дабы дойти еще к каким-то другим людям, что стоят в этом лесу среди его любви и ждут нас со смертью в руках. Мы — двое загнанных людей, близкие, с глазами, полными ласки и тепла друг к другу, с желанием слить это тепло вместе, впиться этим теплом, этой лаской, этим великим даром жизни, мы, два человека, а не божьи коровки, — сидим и мы не смеем этого сделать, потому что… Потому что мы всего несколько часов знакомы друг с другом. Мы можем сейчас умереть, не станет ни морали, ни законов, не станет ни божьих коровок, ни ласки, ни тепла, но мы… Не смеем. — Чего вы смотрите так пристально на меня? — спросил Арсений и с лаской закрыл мне глаза своей рукой. Тогда я схватил эту руку, прижал её к своим губам и замер. Арсений смотрела на меня как-то тепло, задумчиво и грустно. — Будете вспоминать, если меня убьют? — прошептал он. — Вас не убьют! — А я вас буду… Я придвинулся ближе к нему и прижался лицом к его плечу.       Накидка колола лицо, но сейчас была милее бархата. Его грудь начали подниматься выше и чаще. — Не надо… — прошептал он. — Вам неприятно? — глухо спросил я. — Нет… Да… — Так почему тогда не надо? Он повернул ко мне голову, улыбнулся и любовно-тихо погладил левой рукой по лицу.       Березы выглядывали из-за дубов и бесшумно, радостно смеялись. Дубы ласково, важно улыбались в свои пушистые зелёные усы. Бабочки и божьи коровки смелее порхали и ползали… А там, далеко, где-то в сырой глубине, в тайной полутьме леса, ждала смерть… Пусть ждет! Пусть ждет, черная, скользкая, омерзительная… — Арсений!.. — сказал я. Он посмотрел в мои зелёные глаза и в мои жадно раскрытые губы. — Нет! Не надо… — Арсений!.. — Пошлите уже… Пора… — слегка отодвегая мою голову. — Возьмите шапку, оденьте и пошлите… Уже пора…       Лес нахмурился. Испуганно вспорхнули птицы и полетели куда-то в его глубь.       Темная глубина ждала нас.       Я надел шапку, мы встали и, несмотря друг на друга, тихо двинулись вперед. Левая щека моя горела, в руке еще была теплота его руки, а в груди с тайной сырой глубины уже выползало что-то неуклюжее, тёмное и холодное.       Стиснув зубы, высоко подняв брови, мы осторожно ступали и, хрустнув сухой веткой, останавливались, оглядывались и слушали. — Где же эта граница? — спрашивал Арсений. Я лишь пожал плечами.       И чем дальше мы шли, тем я больше был уверен, что нас убьют, что мы неожиданно набредём на стражу, побежим — и… всё. Но, помню, не было ничего: ни страха, ни печали, ни жалости, только одно огромное напряжение, одно большое приближения к чему-то роковому, неизбежному, один какой-то огромный пульс протеста, борьбы всего существа с этим назначенным, неизбежным.       Мы то ложились, и я, приложив ухо к влажной земли, напряженно слушал, надеясь что-то услышать, то ползли на четвереньках там, где были редкие деревьев то, как две тени, пробегали от ствола к стволу и замирали, большими глазами глядя вперед и ловя каждый писк, каждое движение тёмного леса.       А лес молчал и прятал в себе свою тайну. Здесь не было уже белых берез, не было бабочек, земля была сырая, черная, покрыта гнилыми листьями и множеством маленьких веточек, которые хрустели под ногами. Полутьма смотрела на нас враждебно, угрожающе и безжалостно. — Дате руку… — прошептал Арсений. Я глянул на него. Он был бледным. Голубые глаза горели от напряжения и были настолько большими, и настолько прекрасными.       «Как умирают те, что любят жизнь!», — вспомнилось мне. Я сжал его руку, а он мою, но тут же и забыли о себе и снова нырнули в это приближение, в это ожидание, в этот почти независимый от нашего сознания огромный протест наших существ.       Среди деревьев засерело. — Тш-ш!.. — остановились мы. Какой-то просвет… Деревья более редкие…       «Там!» — молча глянули мы один на одного… Ступили несколько шагов и замерли… Где-то стукал дятел… Шашель грыз дерево… Оторвался сухой лист, закачался зигзагами и упал… — Тш-ш!.. Ещё несколько шагов… Просвет уже больше… Засерело небо… Руки мелко дрожали, под грудью проходили холодные волны, а сердце громко стучало…       Я подал ему знак, выпустил его руку и мы поползли, бесшумно переставляя колени и выбирая руками место без веток. Я оглядывался и смотрел на Арсения; с встрепанными черными волосами, с большими голубыми глазами, с крепко сжатыми губами, изогнутый, он казался каким-то странным, прекрасным зверем, сильным, напряженным и диким.       Просвет становился всё шире. Засинело небо… Далеко-далеко…       Прокатился какой-то звук и замер. Мы окаменели… Долго лежали и слушали… Вдалеке тукал дятел… Где-то пискнула птичка, села на ветку, повертела длинным, как перо, хвостиком и взлетела… Сердце билось неистово.       Опять поползли… Сквозь редкие деревья, шагов за три перед нами, показалась лощина. Я подал знак Арсению, встал и посмотрел. Это, пожалуй, и была та самая граница… Я немножко подвинулся и глянул в сторону. Да! Два столба — один против другого, один наш — большой, неуклюжий. Второй, с той стороны, — меньший. Оба — с орлами, оба — пестрые. Вокруг них тайная пустота… Пустота же? А может, где-то, здесь же, стоял человек, и пустота только и ждала, чтобы превратиться в дикий шум смерти?       Я оглянулся к Арсению. Он тоже встал и напряженно смотрел вперед. — Тут! — мотнул головой я. Потом наклонился к нему и, крепко взяв за руку прошептал: — Быстро вперед! На крик и выстрелы не останавливаться! Всё равно… Ну!..       Я выпустил его руку, согнулся и бросился вперед. Хрустнули ветки, но, казалось, что в этот момент зашумел весь лес, замелькали стволы, ударил свет, в глазах мелькнула картина какой-то длинной, равной просеки, и кто-то где крикнул, впереди меня выбежала фигура Арсения с повернутым в сторону бледным, напряженным лицом, сильно взорвалось что-то сбоку, крикнуло, опять взорвался выстрел, вынырнул под ногами какой-то ров, остался позади, сверкнула нога Арсения, какие кусты, ветер в ушах. И что-то большое, гордое, сильное в груди, что-то легкое, широкое, как небо, как воздух гор, как могучий поток. Летели оглядываясь, сверкая глазами. А за нами уныло отдалялась назад стена темного леса, отодвигался наш сон, кошмар, наша тайная сырость смерти.       Арсений остановился. Его голубые глаза горели, лицо дрожало большим, безумным счастьем и победой жизни. — Есть! — гордо, дико вырвалось у него. — Есть! — повторял он, задыхаясь. Шляпа упала на землю, угольные волосы развивались на ветру, губы гордо раскрылись и горели жаром счастья. — Есть! — неожиданно высоко поднял он руки и, обвив мою шею, страстно-бешено прижался ко мне.       «Есть!»— крикнула вся моя душа.       Это было торжество двух больших божьих коровок. Это был вихрь жизни, который смёл весь мусор «не надо», «нельзя», это было счастье крови, мозга, нервов, костей. Это было наивысшее счастье рождения, рождения не с слепыми, а с откровенными, видящими глазами души.       Вдруг он оторвалась, посмотрел на меня затуманенными, до одури голубыми, глазами. Слился вновь с моими жадными устами и снова оторвался. — Давайте сядем… — бессильно он опустился на землю. Сели. Тяжело дыша, мы бессильно-счастливо улыбались друг другу и смотрели на тёмную стену леса. Там было тихо.       Долго сидели так. Чего-то не говорилось. Дыхание становилось всё ровнее. И незаметно, постепенно становилось чего- то жаль, почему-то хотелось рыдать. Арсений неподвижно, задумчиво смотрел куда-то вперед. — Знаете что? — вдруг тихо сказал он, как-то нервно-решительно. Я ожидающе взглянул на него. Он напряженно, любовным, долгим взглядом обвёл меня и глухо произнёс: — А теперь мы попрощаемся. Слышите? Я пойду в одну сторону, а вы — в другую. И никогда вы не должны искать меня. Слышите! Как вас зовут? — Антон… — сказал я и удивлённо посмотрел на него. — Никогда!.. Больше этого, ни вы мне, ни я вам не дадим. Наше… Наша любовь должна умереть сейчас, чтобы, как кто-то сказал, никогда не умирать. Понимаете меня, мой хороший? Есть какие-то бабочки. Они умирают среди любви. Вы понимаете меня?       Я понимал, но молчал. А он, будто глядя себе в душу, отрывисто-напряженно говорил: — Счастье — это момент. Далее уже обыденность, пошлость. Я уже знаю. Именно большое счастье будет мизерным по сравнению с этим. Значит, совсем не будет. Так мне кажется, так я сейчас слышу тут… — он показал на сердце.       Он, криво улыбаясь, смотрел на меня большими умоляющими глазами подстреленной лани.       Я понимал его, понимал его моей неизвестной тоской, этой большой печалью, что родилась в моей груди, понимал его всей налипшей на мою душу обыденностью.       Разум удивлялся, в глубине души протестовал, но я молчал.       Солнце уже не пекло, а уходило за горизонт, вдалеке шептались кусты.       Затем он встал, стал на колени, обхватил мою наклоненную голову и прижался своими губами к моим, завлекая нас в долгий страстный поцелуй. Он прерывисто дышал, а его грудь нервно вздымалась. Он держал мои горящие щеки в своих прохладных руках. Наши тёплые губы и горячее дыхание, кажется, сливалось воедино. — Так будет лучше. Прощайте… — как-то терпко прошептал он, поднимаясь. — Я буду носить вас у себя в душе.       Я в последний раз схватил его руку и поцеловал, отпуская.       Он тихо ушёл, а я сидел, и во мне с мукой щемило осиротевшее счастья. Надо мной темнело небо, а солнце уже не жгло мою склоненную непокрытую голову, а в душу врастал и впитывался в печальные, прекрасные, чистые цветы прошлого образ голубоглазого парня.       Кто он, где он, я до сих пор не знаю, но всегда ношу его в своей душе.