look down on me

Дверь в его коттедж не заперта. И Хаджиме это не должно волновать. Совершенно. Даже если наутро они войдут внутрь, под жуткую мелодию, извещающую о нахождении нового тела. Комаэда сам напрашивается на неприятности. Также как и Хината, когда ступает по деревянному мостку к знакомому домику. Возможно, сейчас он предотвратит очередное убийство или самоубийство. В любом случае, тактика игнорирования последствий собственной неосведомленности о чужих мотивах уже показала себя провальной, поэтому он решается столкнуться с неизбежным фактом. Чертов кот Шредингера. Дверь поддается на удивление легко, хотя руки немного потряхивает от нервного напряжения, отдающегося слабостью мышц. Он осторожно входит в освещённую комнату, поздно улавливая шум потока воды. Кому пришло в голову, что прозрачная дверца в душевую хорошая идея? Его взгляд цепляется за обнаженную фигуру, едва различимую сквозь запотевшее стекло, и Хаджиме порывается как можно быстрее уйти от смущающего, до странного юношеского возбуждения смущающего вида. Но за спиной хлопает дверь, окончательно закрываясь. «Чёрт!» — мелкая дрожь проходится по телу, пока кран резко выкручивают чужие узловатые пальцы. Он боится. Не знает, что сказать или сделать, потому что всё происходит слишком быстро для его оцепеневшего сознания. — Хината-кун? Именно его он и боится. Это удивлённо восторженное выражение светлых глаз с белыми ресницами, что показалось из-за двери, разогретая кожа нагой груди и живота, далее скрытая махровым полотенцем на бедрах, ровные ноги… Это не то, о чем Хаджиме сейчас должен думать. — Твоя дверь была не заперта, — чрезмерно грубо для собственного положения бросает шатен, уводя взгляд к закрытому шторой окну. — Ты беспокоился обо мне? — тут же парирует Комаэда с привычной лёгкой улыбкой на губах, прикрывая душевую комнату за собой. Хината хмурится, настороженно продолжая: — Ещё чего. — Я и не надеялся, — белокурый юноша пожимает плечами. — Хотя, признаю, твой визит меня действительно удивил. Вероятно, стоило просто развернуться и уйти. — Так… — его голос намеренно понижается, — не расскажешь, почему ты здесь? — То, что ты больше не в старом здании отеля, не значит, что мы тебе доверяем. — Оу, ты пришел обыскать меня? Проиграл в жребий или твоя инициатива? — не дождавшись ответа, Комаэда разводит руками. — В любом случае, делай, что хочешь, Хината-кун. Он обеспечил ему мотив, даже в такой ситуации, и, единственное, что Хаджиме делать не стоит, так это стоять столбом. Спокойный взгляд Нагито неотрывно наблюдает за ним, пока шатен идет к письменному столу, приметив обрывок бумаги. Зацепиться хоть за что-то. — Это… Пальцы тянутся к знакомой улике и невольно сминают край листа. — Почему, откуда у тебя?! Комаэда подходит ближе, становясь пообок, замечая как судорожно вздымается грудная клетка шатена. — Всё ещё зол на него? — заинтересованно спрашивает юноша. — На него?! Интонация срывается на крик, что явно слышен в безмятежной тишине снаружи, но на лице Нагито не дрогнул ни один нерв. Удивительно. — Ты в своем уме?! Они умерли из-за тебя. — Хаджиме находит нечитаемый взгляд, отбрасывая листок. Внутри закипает ненависть, заставляя стиснуть зубы. — Ты… — Хината-кун, ты мог бы предотвратить это. — А? — шатен осекается в выбившем из него слова шоке. Что он сейчас сказал? — Знаешь как? — Комаэда делает шаг вперёд, без страха близости юноши напротив, что инстинктивно отшатывается назад. — Ты мог бы умереть за Бьякую, — ещё один шаг. — Или, допустим, убить Терутеру раньше. — Что ты несёшь?! Отступать больше некуда. Ноги упираются в край кровати, Хаджиме стискивает кулаки, предупреждающе поднимая. Но его прерывают чужие руки, вцепившиеся в запястья. Хинату толкают назад. Прямо на холодное бельё, наваливаясь всем весом, не разрывая пристального зрительного контакта. — Или… — колени упираются в мартас, так что Комаэда нависает над ним, шепотом заканчивая фразу, — Ты мог бы использовать меня. Немая тишина. Как бы Хаджимэ хотелось вернуться на тот пляж… Как бы хотелось, чтобы убийственная игра никогда не начиналась. Как бы хотелось сейчас видеть над собой тот… ложный образ юноши, которого он встретил впервые. — Почему? — гнев медленно рассеивается, сменяя крик, едва заметной дрожью голоса. Он тоже устал. От ответственности, от постоянного напряжения, от страха. И всё равно. Он не должен показывать собственную слабость. Не перед ним. На лице Нагито цветет всё та же лёгкая улыбка. — Хината-кун так и не понял? — Ты ведь хотел убить одного из нас! Нездоровый блеск проскальзывает в распахнутых от удивления глазах, прежде чем Комаэда склоняет голову, заходясь в приступе смеха. Хриплого. Жуткого. Но не такого как на суде. — Хината-кун, ты правда думаешь, что такой как я, поднял бы руку на абсолютных?! — Тогда… — Да. Я желаю стать ступенью для восхождения надежды, кажется, я уже говорил об этом, — взгляд упирается в шею, связанную узлом галстука. Комаэда тяжело сглатывает, едва заметно нахмурившись. — Это было бы тем отчаянием, с которым вы смогли бы справиться! Я уверен! — Хаджиме вновь видит светлую радужку. — Если не надежда, то что, что у нас есть? — Комаэда. — вымученная усталостью речь прерывает безумный лепет. — На что ты надеешься? Едва ли у него есть шансы понять такого как Нагито. — Я? На… торжество надежды? — Я не понимаю. Объясни. Комаэда смыкает белесые ресницы, сводя брови. — Надежда должна победить. Любое отчаяние. Но без него и самой надежды не будет. Я просто хочу видеть это. Убедиться в том, что… — Надежда есть и в обычной жизни. Ты ведь тоже на что-то надеялся до того, как мы оказались на острове? Выражение лица нечитаемо. Но кажется, что глаза завороженно смотрят прямо на Хаджиме. — Мои надежды неосуществимы, Хината-кун… Голос хрипит с мелодией слышимой тоски. — Это не ответ. — Какое тебе дело до такого как я. У меня нет права- — Просто заткнись и скажи. — Это как, Хината-кун? — Ты меня понял, — в большем недовольстве хмурится парень. Взгляд серых глаз изучает чужие напряжённые черты, и, спустя несколько секунд, Нагито подаётся: — Невозможно. — Всё возможно. Губы растягиваются в кривой улыбке. — Да кто полюбит такого, как я. Скребущая сердце тишина, напряжённое биение пульса, под крепкой хваткой холодных пальцев, и замершие взгляды, столкнувшиеся в непонимании. Хаджиме не знает, что сказать. Он не знает, что перед ним. Он не понимает. И не знает, что ему делать. Лёгкая ткань полотенца, до этого заправленная в плотные обороты, неожиданно касается его ноги, так что Хината отрезвлено вздрагивает. Ещё чуть-чуть и она совсем соскользнет. — Оденься. — О, Хината-кун заботится обо мне, — Комаэда сбивается, переводя взгляд ниже, — или… Пальцы аккуратно разжимают запястье шатена, опасливо касаясь чужого ремня. — Возможно… — голос сходит в шёпот. — Хотя бы так. — Убери. Свою. Руку. Нагито вскидывает взгляд, с удивлением замечая. Хаджиме скалится. Едва показывая ровные ряды зубов. И всё же Комаэда смотрит, пытливо, выжидающе, скользя по грубой ткани всё ниже. — Ты ведь… — ухмылка становится едкой. До отвращения, разъедающего Хаджиме насквозь. Вот только к кому? Он резко дёргается вперёд, ровняясь с Нагито, осевшим на его колени. Ладони грубо стискивают чужие руки, так что юноша напротив едва заметно стискивает зубы. — Ты… — Давай, скажи, что ненавидишь меня, — шепчет он в ожидании. — Ненавижу. Единственное, что выдает Комаэду… подрагивающий уголок губ, на которые Хината едва обращает внимание. — Вот видишь. Я прав. — Рука беспрепятственно ложится на теплую кожу щеки замершего шатена, оглаживая ещё не заживший порез. — Невозможно. Невозможно. И Хаджиме просто толкает его. На деревянный пол, резко вскакивая на ноги, и отворачивается. На душе паршиво, он сам не знает почему внутренности скребёт, будто Нагито расковырял их собственными руками. Хината в грубом наваждении ведёт пальцами по лицу, замечая старую кровь под ногтями. — Знаешь… ты убил мою надежду. Резануть как можно больнее. Это всё, что ему сейчас хотелось. — Не думал, что… Комаэда не успевает договорить, дверь хлопает, и теперь он один сидит на этом полу. –…Что ты настолько отвратительно врешь, Хината-кун.