Жизнь моя

      Когда с детства ты не знаешь ни в чем отказа, когда твое желание исполняется порой сильно заранее, чем ты изъявил его, когда ты за недолгое время пребывания на этом свете попробовал все доступное и даже немного и недоступного, неизменно наступает она — пресыщенность. И уже ничего не хочется.              Вот и мне, родившемуся в семье очень обеспеченной, высокопоставленной, все надоело уже к двадцати двум годам, ничего меня не могло заинтересовать, увлечь, ничто не приносило мне радости и удовольствия: ни учеба в лучшем университете, ни хобби, а я их перепробовал великое множество от подходящих мне по положению верховой езды и гребли до игры в кости в заплеванных дешевых пабах на окраине города, ни книги, ни театры, ни балы, ни встречи с друзьями, ни стычки с недругами. Ни женщины, ни мужчины тоже не слишком интересовали меня, а уж как может надоесть это времяпрепровождение — вопрос. И я не знал, что делать, потому как моей жизнью стали тоска и пустота. Я бы покончил с собой, но… Это было бы глупо. Да и вряд ли смогло бы меня развеселить, и уж тем более не обрадовало бы мою семью.              Оставался последний шанс вернуть вкус к жизни — путешествия. Раньше как-то я не думал даже в ту сторону, всегда были дела в родной стране, да и не тянуло, если честно, как многих моих знакомых, не было во мне особой жажды к перемене мест, а тут вот кольнуло, и я, расправившись с накопившимися проблемами и оставив особняк на мажордома, бизнес — на управляющего, а сестру — наша семья после смерти наших родителей состояла из меня, Элизабет и нашей старой дурной тетушки — на тетушку Магду, покинул родной дом.              Сначала я покатил по Европе, но она мало чем отличалась от родной страны: те же дворцы, те же музеи с картинами тех же художников и статуями тех же скульпторов, в театрах — те же постановки, а в домах, куда я получал приглашения, едва только появившись в городе, те же скучные званые ужины и балы, устраиваемые только для того, чтобы составить удачную партию дочерям хозяина или удачно же заключить какую-нибудь сделку. Это мне надоело и дома, потому я, изначально предполагая добраться максимум до Италии и вернуться, напротив направил свои стопы дальше, в мир, кардинально отличающийся от того, что я знал — в Константинополь.              И вон он, жаркий, шумный, яркий. Звучащий гортанными голосами местных, ласкающий солнцем, будоражащий запахами масел, цветов, песка и моря. Я сразу очень удачно устроился, последовав совету французского дипломата, оказавшегося моим попутчиком последние дни моего путешествия — снял целый небольшой домик почти на самом берегу, не в самом центре города, но и не на окраине. Слугу с собой из дому я не брал, но в доме была прислуга: старик и его дочь, для меня одного их было более чем достаточно. И потекли мои восточные дни.              В первую неделю моего пребывания тут я почувствовал прежний интерес, что давно уже не ощущал дома, к изучению нового, к новым знакомствам. С удовольствием часами бродил по городу, рассматривая местных, несмотря на европейское платье, отличавшихся от европейцев сильно, архитектуру, необычную, поражающую воображение своей мощью и в то же время — изяществом. Купался в море, плавал на лодке. Торговался на базарчиках, скупая всякие глупости, чтобы потом отправить их сестре и тетке: светильники, яркие ткани, бусы, благовония, сладости. По вечерам наносил визиты местной аристократии, что щедро засыпала меня приглашениями, конечно, они были ниже меня по статусу, и дома я бы с ними не пересекся даже, но тут выбирать не приходилось, да и, по правде сказать, они оказались на поверку приятными людьми.              Но вскоре приелось и это. Я отчаянно скучал, почти не выходил из дому, ничто меня не радовало: ни музыка, ни дворцы, ни даже некоторые запретные вещицы, бывшие тут в ходу, к которым я пристрастился с легкой руки моих новых приятелей, и я вновь снялся с места. Ехать дальше на восток было небезопасно, и тогда я решил отправиться к югу. Уж в Африке, был я уверен, все по-другому, и мне не надоест все так быстро. На корабле, звавшемся «Королева Джейн», я пересек несколько морей и, в конце концов, сошел в городе, названия которого я не знал да и не собирался узнавать, это не имело для меня особого значения.              Здесь все было не так, как дома, это было ожидаемо, но и не так, как в Константинополе. Еще жарче, сильнее ветер, что задувал со стороны пустыни и заполнял улицы и легкие невесомой, но убивающей взвесью песка, если не успеешь спрятаться от нее в доме, еще меньше людей, говорящих на английском или хотя бы французском, несмотря на недавно произошедшие неподалеку события. Никаких европейцев за редким исключением пары дипломатов и торговцев, да и то они были полукровками. Низенькие постройки из известняка, созданные, похоже, еще тысячу лет назад, часто — без крыш, бедные, жалкие. Мужчины и женщины, закутанные с головы до ног в ткань, торопливо спешащие по своим делам, не поднимая взгляда. Грязные дети, просящие монет или еды. Голодные животные на улицах: верблюды, кошки.              Тут все было не так, к чему я привык, даже больше — быть здесь не подобало человеку моего положения, но… Именно поэтому я остался, подумав, что именно это сможет расшевелить меня. А еще потому, что тут был какой-то особенный дух: томный, жгучий, наполняющий предвкушением чего-то неиспытанного ранее, дарующий какую-то странную истому, которой я давно уже не ощущал. С чего бы?..              Кое-как не без помощи одного из французских слуг местного торговца тканями нашел себе более-менее приличное жилище — типичный местный особняк для богатых: в два этажа, с глухими наружными стенами, с окнами, выходящими во внутренний двор и с террасой, на которой полагалось ночевать, нанял человека из местных, который хотя бы жесты мои понимал, чтобы мне прислуживать, и погрузился совсем в иную жизнь.              Вставал рано, пока ужасающий жар не раскалил город, шел к морю, берег был высоким, скалистым, весь город был расположен на склоне небольшой, но все же горы, и приходилось с осторожностью спускаться к воде, долго купался, наслаждаясь ее силой. И одиночеством, раньше я не умел и не любил проводить время сам с собой, но тут мне пришлось это по вкусу, да и выбора не было, ведь собеседников у меня всего только тот слуга торговца, да один дипломат, редкостная дрянь, хоть он и говорил сносно по-английски.              После моря я возвращался домой. Мой слуга, его звали Али, это единственное, что я понял из его речи, подавал мне легкий завтрак, я перекусывал, и наступало время сиесты. В самое жаркое время суток, от полудня до того момента, как день начинал клониться к вечеру, я уходил в прохладную, огромную без окон залу, раздевался донага и ложился прямо на ковер, на котором валялось с десяток подушек. Недолго читал, у меня с собой было всего несколько книг, и я знал их уже наизусть, так что чаще я просто почти сразу засыпал, утомленный купанием и жарой.              Потом, когда солнце уже потихоньку начинало спускаться к горизонту, я просыпался, одевался и шел в город. Тут не было такого количества интересной архитектуры, не было ни музеев, ни театров, да и базаров было несколько, но маленьких и бедных, а я все же не терял интереса к этим прогулкам. Смотрел на людей, на то, как они реагируют на меня, угощал детей хлебом или давал им монетки, и тогда они пели что-то нестройными звонкими голосами. Иногда останавливался у какого-нибудь дома и слушал, что творится во дворе, не подслушивал — я же не понимал ни слова, просто слушал мелодии, песни чужой жизни. Возвращался домой, когда уже было темно, а темнело на юге рано, ужинал, пил вино, оно тут было крепкое, сладкое, густое, что мне хватало пары бокалов, чтобы захмелеть. И ложился спать, чтобы начать завтра все сначала.              Но однажды все изменилось. Против обыкновения, после того, как я поплавал и позавтракал, я не лег отдыхать, а, гонимый каким-то странным жаром предвкушения чего-то еще невиданного, вышел в город. Я не знал и сам, зачем, ведь никого не было на улицах, все местные прятались от иссушающего жара по домам, но я шел упрямо вперед. Не к морю — в противоположную сторону, к расположенным на самом почти верху горы руинам какого-то старинного, похоже, еще античного, то ли храма, то ли дворца, напоминающим театральную декорацию, так красивы они были и так отличались от всего окружающего.              Рубашка и штаны, хоть я тут и носил местную свободную из легких тканей одежду, игнорируя всякие приличия, моментально пропитались потом и прилипли к телу, а язык уже минут через десять прогулки присох к небу. Перед глазами полетели белые мушки, голова закружилась, я почти падал, но упорно продолжал идти. Домики, домики, редкая пожухлая растительность, во дворах тут не сажали деревьев почему-то, лишь уже за городом склон был серовато-зеленым от иссушенных летним жаром деревьев и травы. И никого из людей.              Наконец я добрался до цели, не чуя под собою ног уже практически, сел — рухнул — на лежащий на земле обломок колонны, увитый вялым плющом, устроившись в жалкой тени другой, закрыл глаза. Все кружилось, тошнота подкатывала к горлу, что саднило от жара и пыли. Хотелось одного — воды.              Зачем я пошел туда? Самому бы знать. И как возвращаться по такой жаре? Сидеть долго на склоне тоже было дурной идеей. Я думал, но сознание мое не было ясным, я понемногу начал впадать в какое-то состояние не сна, но чего-то похожего, дремы, словно при болезни. Но вот…              Чьи-то шаги и звук осыпающихся камней выдернули меня из этого состояния. Я вздрогнул — вскочил бы, да ноги все еще были ватными, — распахнул глаза, завертел головой. Кто тут мог быть кроме меня? Местные? Их и так не особо интересовали памятники древней архитектуры, а уж в такую жару и подавно. Какое-то животное? Или кто-то еще?..              Из-за колонны вышел человек. Вздрогнул, видимо, тоже не ожидал кого-то тут увидеть, потом медленно склонил голову в легком поклоне, приложив руку к сердцу, и улыбнулся мне. Если бы мой язык не перестал меня слушаться еще до этого, я бы потерял дар речи, потому что увиденное… Я никогда не видел таких красивых людей. Мужчин. Он был похож на древнего бога, спустившегося в храм с небес: высокий, это я мог определить даже не вставая и не подходя к нему, выше меня, а я хоть и не гигант, но всегда выделялся из основной массы мужчин нашего круга ростом, статный. Мускулистый, даже под широкими темными развевающимися на ветру одеждами были видны его мышцы, сильные руки, крепкие ноги. Темноглазый, смуглый, наверное, темноволосый, прическу скрывала намотанная каким-то необычным способом ткань. А его улыбка… Она перевернула все во мне, моментально запалила огонь в теле, заставила заныть и сердце, и давно не знавшую ласки плоть.              Чего скрывать: за прошедшие годы, после того как я превратился из мальчика в мужа, я неоднократно познавал плотские удовольствия. Сначала — с женщинами, потом, когда они перестали вызывать во мне какой-либо интерес — с мужчинами, благо что жрицы и слуги любви в большом городе были на любой вкус и кошелек. И было у меня много разных любовников: юных и зрелых, опытных и до меня невинных, блондинов, рыжих, бывали и брюнеты. Красивые, чистые, конечно, иным бы я и не позволил трогать себя. Но ни один из них не смог бы сравниться по красоте и по тому, какое желание во мне вызвал, с этим человеком. Или просто слишком долго я не знал чьих-то ласк?..              Я сглотнул нервно, сухая глотка отозвалась болью. Незнакомец не уходил, не заговаривал со мной, просто смотрел. Так странно, словно раздевая меня, причем лишая не только одежды, но и кожи. Конечно, я решил, что это лишь морок, лишь мое давнее воздержание, ничего такого он, безусловно, не имел в виду, просто интересовался белым чужаком, не пойми как забредшим сюда. Но все же надежда, предвкушение все еще жили, горели во мне, будоражили еще больше голову и кровь. Я медленно поднялся, сделал несколько шагов на дрожащих ногах к незнакомцу, протянул ему руку. Обычно тут не пожимали рук, приветствовали друг друга иначе, но я хотел коснуться его.              — Ричард, — едва выдохнул я, прикладывая другую руку к собственному сердцу. — Ты?.. — теперь я указал на него. Он посмотрел на мою руку с опаской, а потом коснулся ее своей, но не пожал, а перехватил, как у леди, и поднес ее к своему сердцу и назвался сам:              — Сафир.              Его голос, немного хриплый, рычащий, заставил редкие волоски на моем теле встать дыбом и напрячься тому, что и так уже ныло в паху. Я посмотрел в глаза Сафира, медленно облизал сухие губы. Он все еще держал мою руку у своего сердца, и я чувствовал, как оно бьется: сильно, размеренно. А потом стало биться быстрее, грудь его начала вздыматься выше. Мы были ростом почти вровень, он чуть выше меня, и я чувствовал его прерывистое горячее дыхание на моем лице.              Конечно, я бы никогда, никогда не поступил так, но в тот момент я, наверное, просто помешался, жара лишила меня разума, лишила всего, что удерживало меня от края, и я подался вперед и… коснулся губами губ Сафира, не убирая руки от его груди. И замер. Едва ли я понимал тогда, что именно сотворил, но какие-то остатки сознания буквально кричали об опасности, о том, что сейчас… Я могу умереть. Потому что нанес человеку, мужчине, тем более южному мужчине, небывалое оскорбление.              Сафир не ответил на мой поцелуй. Но и не отстранился. И не ударил меня, как я думал. Он лишь улыбнулся еще шире, поймав мой взгляд, облизал медленно губы и сказал с жутким акцентом по-английски:              — Идем…              И я пошел. Я бы пошел в любое место, куда бы ему ни пришло в голову позвать меня, даже на казнь. Я не знаю, до сих пор, правда, не знаю, что со мной было тогда, он словно околдовал меня. А может, он и околдовал, ведь говорят, что жители Африки все знают особое колдовство, что порабощает у жертв волю и разум. Может, и меня он…              Шли мы недолго, поднялись еще немного по склону вверх, потом прошли по нему на запад, и вот уже перед нами оказалась ровная чистая от деревьев местность. Природная ли она была, или местные сровняли тут гору и вырубили высокую растительность — не знаю, но росли там лишь травы и редкие низкие кустарники, между которыми, словно какой-то великан побросал яркие лоскуты ткани, стояли шатры кочевников. Неподалеку возвышалось множество бежевых холмиков — спали верблюды. Похоже было, что люди тоже спали, потому как из лагеря не слышалось ни звука голосов, ни бряцания посуды или чего-то подобного.              Сафир молча вел меня мимо шатров, пока не остановился около одного, стоящего чуть поодаль от остальных. Сделал приглашающий жест, откидывая полог, закрывающий вход. Только тогда, когда я вошел внутрь, и моей ладони стало неприятно пусто, я понял, что все это время, пока мы шли сюда, Сафир продолжал держать меня за руку.              — Садись, — вновь хрипло и с акцентом. Я почти упал в набросанные щедро по ковру, заменявшему пол, подушки, уставился в расписной потолок, потом взглядом обвел стены, редкую мебель: небольшой сундук в углу, что-то похожее на маленький столик — у входа, подставку под оружие, на ней — несколько, даже отсюда видно, что остро наточенных, кинжалов, в углу — что-то темное, не разобрать, какие-то тюки. На хозяина я избегал смотреть: мне было стыдно, нервно, неуютно почему-то, в то же время я все больше сгорал от желания, от предвкушения. В том, что должно последовать дальше, не приходилось сомневаться, ведь… Для чего еще он мог привести меня сюда?              — Пей, — перед моим лицом возник бокал. Красивый, украшенный драгоценными неогранёнными камнями, изящной чеканкой — настоящее произведение искусства. И очень тяжелый, я едва удержал его одной рукой, пока пил налитое в него терпкое и густое вино. Сафир устроился рядом, подобрав под себя ноги, но в его руках бокала не было, нельзя ли ему было вина или он просто не хотел, я не спросил, допил предложенное мне угощение, поблагодарил. Голова, и так замутненная жаром и этим странным мороком желания, потяжелела еще больше, начало клонить книзу, и я не отказал себе в удовольствии лечь на подушки. Закрыл глаза…              Осторожное касание к моей лодыжке заставило вздрогнуть, запустило волну мурашек по телу, напрягло еще больше в паху. Я облизал губы, поерзал, устраиваясь удобнее, подался к руке. Сафир повел ладонью выше, к бедру, касание горячей руки даже через ткань обжигало, словно пламя. Я шумно выдохнул, облизал разом пересохшие губы:              — Сафир… — прошептал его имя. И тут же задохнулся от того, что он поцеловал меня, жадно, властно, подчиняя своей воле. Никто и никогда не смел так целовать меня, и голова закружилась еще больше, я куда-то поплыл. Мы целовались долго, жарко, кусаясь, словно дикари или звери, вылизывая друг другу рты, пока стало не хватать дыхания. Сафир отстранился, я застонал жалобно, мне не хотелось расставаться с ним, но он тут же вернулся ко мне, только целовал уже не в губы, а покрывал мелкими касаниями скулы, щеки, лоб, нос, прикрытые веки, потом — шею.              Я весь горел, задыхался, жадно глотал вязкий горячий воздух. Хватался руками за плечи Сафира, тянул его к себе, чтобы он полностью укрыл меня собой, чтобы подчинил себе. Он то ли понял, что я от него хочу, то ли хотел того же, но лег на меня сверху, всей массой, что дышать стало вовсе не реально, стиснул в крепких объятиях, что-то гортанно простонал. Я замер, перед глазами еще пуще все плыло от недостатка воздуха, от жара, от страсти, но одно я видел четко: взгляд Сафира, темный, грозный, подчиняющий своей воле меня.              Я не заметил, как оказался обнаженным в один момент, и когда Сафир успел сбросить свои одежды, но вот я уже лежал, накрытый вновь его телом, но между нами не было преград. Его сердце билось часто-часто, а мое, казалось, не бьется вовсе, замерло, как перед прыжком в воду или на коне через барьер.              — Хочу тебя, — прошептал я Сафиру, хотя не был уверен, что он меня поймет. Но были ли важны слова, думаю, он все и так прекрасно понимал. Он улыбнулся, поцеловал вновь мою шею. Я царапнул его плечи, подначивая продолжать, он зашипел тихо, словно дикий кот, и уже с меньшей нежностью принялся покрывать поцелуями ключицы, плечи, грудь.              Я выгибался навстречу, полосовал его спину, он довольно порыкивал, играя мышцами под моими руками, как я и предполагал, у него оказалось поджарое, мускулистое тело, словно у дикого зверя, хищника. Он снял и свой головной убор, и оказался и правда темноволосым, и роскошные, тяжелые пряди падали ему на плечи, щекотали мое тело, когда Сафир то поднимался, то опускался, исследуя мои грудь и живот языком.              Я изнывал от желания, охватившего меня целиком, потерял счет времени, потерялся вовсе, словно отключился опять и вновь очнулся, когда его руки и губы достигли моих бедер. Сафир приподнял мою ногу, оскалился, показав белые зубы, и прикусил бедро с внутренней стороны. Я вскрикнул, не от боли, а от того, как и так уже охватившее все тело желание прошило меня от макушки до пяток.              — Пожалуйста, — едва выдавил я из себя. О чем я его просил?.. Сафир еще раз укусил меня за бедро, потом коснулся губами паха, чуть выше и так уже стоящего колом члена, что качнулся нетерпеливо, когда совсем рядом с ним мелькнули губы, а головку пощекотала шелковая прядь, и отстранился. Я застонал и тут же задохнулся, потому что член сжала с грубой кожей, мозолистая, но такая нежная ладонь. Сафир провел ею вверх, потом вниз, открывая головку, большим пальцем обвел ее, влажную уже, по кругу. Я был готов заплакать от просто душащего меня желания. — Прошу тебя… — он должен был понимать мои мольбы, даже если не понимал по-английски. И он понял…              Рваными, даже немного злыми движениями он довел меня почти до предела, а потом… Потом исчез. Я готов был рыдать, уже слезы наполнили глаза, меня колотило. Я не стал ласкать себя, чтобы завершить начатое самостоятельно, только потому, что руки не хотели двигаться. Но Сафир вернулся, я увидел в его руках что-то, какой-то флакон, он открыл пробку, и по шатру поплыл запах персикового масла. Я широко раздвинул ноги, чтобы дать ему больше пространства, но…              Он вылил немного масла себе на руку, а потом завел ее за спину и принялся смазывать собственный зад. Прогибаясь, закусив губу и закрыв глаза. Я видел, что ему доставляет это удовольствие, его член тоже уже стоял колом, мазал смазкой живот, но я не видел того, чего хотел видеть больше всего на свете сейчас.              — Повернись, — прохрипел я. Он то ли не услышал, то ли не понял… Я дернул его за руку, он опирался ею о ковер рядом со мной, выгнувшись, словно кот, Сафир вздрогнул, распахнул глаза. Я повторил свою просьбу, жестом показав, чего хочу от него. Он понял, крутанулся на месте, а потом оседлал мои бедра, но не лицом к лицу, а спиной ко мне, вновь завел руку назад. Я, кое-как совладав с руками, надавил одной на его поясницу, заставляя прогнуться еще больше, другой — сжал бедро. Пошлые, хлюпающие звуки, совершенно развратная картинка: несколько уже пальцев входили и выходили медленно, проникали глубоко. Сафир не стонал, но по его напрягшимся мышцам, по мурашкам на боках и бедрах, по тому, как он сжимал пальцы, я видел, что ему хорошо.              Хотелось уже оказаться внутри, не просто так же он готовил себя, но я не торопил его, лишь гладил бедро, поясницу, запястье, ожидая, пока он будет готов. Он вытащил наконец из себя пальцы, выпрямился, поднявшись над моим пахом, несколько раз умасленной рукой провел вверх-вниз по моему члену, приставил головку ко входу, а потом единым плавным движением сел, впуская меня в себя. И замер… Как и мое дыхание.              Раньше я пользовал только женщин, а вот мужчины пользовали меня. И потому то, что я чувствовал сейчас, было для меня совсем новым. И таким сладким, что всё, что было до этого, все, кто были до этого, словно были смыты волной, забыты навсегда, остался лишь Сафир и его тело. Я осторожно царапнул его бедро, не для того, чтобы подначить его двигаться, просто чтобы убедиться, что мне не чудится, и увидел, как по его спине прошла волна дрожи. Он обернулся, посмотрел на меня, глаза стали совсем черными, зрачки затопили всю радужку, потом зажмурился, прогнулся в пояснице вновь и принялся двигаться. Сначала медленно, потом все больше ускоряясь.              На сильных крепких ногах он взлетал вверх, почти до головки выпуская член, а потом резко садился обратно, вышибая из меня хриплые, рваные стоны. Я боялся, что ему будет больно, мне бывало, но, похоже, ему было лишь хорошо. Еще, еще сильнее. Я оставлял синяки на его бедрах, цепляясь за них жадно, кусал губы в кровь, вздергивал бедра вверх, чтобы еще глубже, еще теснее, и вот кончил. Замер, крепко удерживая Сафира, впечатав его в себя, меня всего трясло, ноги свело судорогой, кажется, я и кричал что-то…              Сафир терпеливо ждал, пока я успокоюсь, потом, я видел, как ходил быстро его локоть, довел себя до пика, и только тогда я услышал его стон, рык раненого зверя, первый за все это время. Он запрокинул голову, закусил губу, капелька слюны блестела в уголке, а ресницы были мокрыми от слез, я схватил его за талию, повалил спиной на себя, повел рукой по паху, по его руке, сжимающей член — мокро, обвил его за талию, поцеловал в шею, чуть повернувшись…              Так мы лежали долго, я, прижатый им, он, словно мертвый, почти не дышавший, расслабленный, мягкий, горячий и влажный. Потом он сполз с меня, повалился рядом, и теперь я устроился на нем, головой на его груди, слушая его сердцебиение, спокойное, размеренное уже. Он гладил меня по волосам и что-то тихо говорил, шепот на незнаком языке напоминал шелест прибоя или игру листвы под легким ветерком и убаюкал меня почти мгновенно…              Мы встречались с ним еще несколько раз. Я приходил днем к храму, он уже ждал меня там в тени колонн, шли к его лагерю, скрывались в шатре. И вновь занимались любовью, я не знаю, как иначе можно это назвать. Иногда я поддавался ему, иногда — он мне, но каждый раз это было так же сладко, как в первый. Когда начинало темнеть, я уходил. Он не провожал меня до города, лишь до храма, и я медленно шел улицами, растягивая время, чтобы прийти домой, поужинать и сразу лечь спать, чтобы скорее наступил новый день. Меня не волновало уже ни море, ни местные, ничто, кроме Сафира, но с ним жизнь моя стала куда полнее, чем до того. И вот…              Я поднялся к храму. Сафир обычно уже ждал меня, но не в тот день. Что ж, я уселся в тени, закрыл глаза, он мог задержаться, я мог прийти раньше, свои часы я убрал по приезде и не доставал их ни разу из футляра. Но вот время шло, и без часов стало понятно, что что-то стряслось, что Сафир не просто задерживается, а…              Я принялся мерить поляну шагами, не зная, что делать. Идти в лагерь? Вернуться в город и прийти назавтра? Меня не волновало, что сегодня я не поцелую или не обниму человека, вернувшего меня к жизни, я боялся, что с ним что-то стряслось, ведь… Мы были осторожны, но невозможно было оставаться совершенно незамеченными столько времени. А что могли сотворить с Сафиром, если бы узнали о наших отношениях, об этом мне было даже страшно думать, я знал, слышал краем уха, как наказывают таких людей на юге: плети или что-то подобное было бы самым гуманным.              Я долго метался, кусая губы, то садясь на камни, то принимаясь мерить вновь заросшие плиты храма, наконец решился и пошел к лагерю. Я подумал, что лучше будет сходить и увидеть собственными глазами, чем мучиться в неведении еще не пойми сколько времени. Конечно, были опасения, что я не увижу ничего: ни Сафира, ни…              А я и не увидел ничего. Когда я прошел эти несколько сотен метров и вышел к тому месту, где раньше стоял караван, я увидел лишь примятую шатрами и поеденную верблюдами траву и пустоту — Сафир ушел. Я упал ничком на землю и заплакал, сжимая пожухлые стебли растений и глотая пыль, не обращая внимания ни на норовящее спалить меня дотла солнце, ни на что иное. К вечеру я спустился в город, дошел до порта, нашел себе место на небольшом торговом судне, на котором наутро уплыл в Марокко, а оттуда, не задерживаясь ни на день, домой...              

***

             Зачем я это вспоминал сейчас, в холодном ноябре, сидя в кресле в собственном кабинете, поставив ноги к камину и попивая виски? Сам не знал, но почему-то образ Сафира внезапно встал перед глазами этим вечером, такой яркий, словно мы вчера расстались, и болью отозвался в сердце. А я-то думал, что уже отпустило, что я переболел им, в буквальном смысле переболел, я свалился с лихорадкой еще по дороге к дому, и чуть не умер, месяц я провел в постели в полубреду. Оказывается, нет, не переболел, все также тяжело было вспоминать случившееся. И не оттого, что со мной так поступили, что бросили без всяческих объяснений, без слов, без причин, а потому что я потерял, пожалуй, единственное, что было моей жизнью, ее смыслом, ее жаром. И дело не в плотском удовольствии, коего я не испытывал ранее, а в том ином, что я ощущал рядом с Сафиром, в той нежности, что мне хотелось дарить ему и что он дарил мне…              — Милорд, — мой секретарь поскребся в двери, вошел, положил на стол какой-то конверт. Почта...              — Что там? — конверты прибывали ко мне уже распечатанными, это была забота помощника, чтобы мне не приходилось читать кучу бесполезных бумаг.              — Приглашение на бал через две недели в доме лорда Гамильтона по случаю дня рождения его дочери, — доложил секретарь почему-то торжественно, словно это был его собственный день рождения. Я кивнул, сделал глоток виски, секретарь все не уходил, ждал чего-то от меня, затуманенный алкоголем мозг не очень понимал, чего от меня хотят, я приподнял бровь. — Вы поедете? Ответа ожидают до завтра…              Если быть честным, ехать мне не хотелось. Я вообще редко куда выезжал в этом сезоне, ссылаясь то на дела, то на слабость после болезни. Но ездить было нужно, не ради себя, так ради Элизабет. Ей уже исполнилось семнадцать, надо было вывозить, искать партию. Хорошую партию, чтобы потом слить наши капиталы. Я сам не собирался жениться, так что сестра и ее будущие дети должны будут стать продолжением нашего рода, когда придет время, и ее следовало устроить как можно лучше.              — Поеду, — со вздохом отослал я секретаря и вернулся к своему виски. И к образу Сафира, который почему-то видел среди всполохов огня в камине. Он исчез, когда я выплеснул остатки алкоголя, и пламя взметнулось, чуть не опалив мои ноги.              В назначенное время я, Элизабет и тетушка вошли в роскошный бальный зал дома Гамильтонов. Сегодня тут собрался весь свет, и я поминутно раскланивался, улыбаясь так, что заболели скулы, приветствовал прочих гостей, пробираясь к центру зала. Элизабет пряталась за моей спиной, крепко держа тетушку за руку, опускала ресницы, играла веером.              — Миледи, милорд, — мы, наконец, подошли к хозяевам бала, поклонились им, как должно, я проследил, чтобы сестра прилично исполнила реверанс, и…              Чуть сам не упал, потому как за спиной хозяев дома я увидел их почетного гостя, которого минутой позже представили мне. Гостя, что снился мне ночами — Сафира. Он светски улыбнулся, раскланиваясь по-европейски со мной и сестрой, но темные глаза, лукаво сверкнувшие, сказали гораздо больше, чем его приветствие. Моя жизнь, кажется, возвращалась ко мне…