Левша не по-лесковски

Король и Шут — Кукла Колдуна

КняZz — Портной:

Тебя по частям принёс я домой

Разобранной куклой, но вскоре

В руках моих вновь ты стала живой

И сердце покинуло горе!

Я, как одержимый, ночью и днём

Крутился в безумном экстазе,

И тысячи швов на теле твоём

Отныне как символы связи —

Судьбою нам посланной связи!

— Мне здесь очень плохо. Мне здесь не нравится. Я хочу обратно в общежитие. — Сём, нам всем здесь плохо, не гунди. Сигма нервно вздохнул, потёр пальцем нос и, как ни прищуривался, всё равно ни черта не мог рассмотреть в темноте впереди. Вроде и лето, а не видно ни… как это говорится… ни зды? ни… ни зни? ни зга? Короче, видно было на расстоянии вытянутой руки. Перед ними — сплошное и огромное, тёмное, густое ни-че-го: ближе всего смутной громадой на территории за железным забором с острыми пиками на верхушках высилось явно белое здание с золотым куполом, поблёскивающим в тусклом лунном свете, и крестом над ним — православная церковь, молчаливо взирающая на суверенную территорию; где-то вдалеке виднеются на тёмном фоне негустой грядой тонкие деревья; то там, то здесь вздымаются холмики правильных форм, даже слишком прямоугольные, чтобы быть образованными естественным путём; и больше всего привлекали чернеющие на хоть немного звёздном небе… кресты. Становилось холодно от одного взгляда на эти кресты, несмотря на тёплое лето, и Сигма жалел, что надел всего лишь футболку, а не зимний свитер с пальто. Вот чего-чего, а крестов было чрезмерно много, и это Сигму напрягало в первую очередь, стоило глазам привыкнуть к темноте после салона светлого автобуса — потрёпанного жизнью, желтоватого, пахнущего бензином, с драными сиденьями и с водителем, который, по ощущениям, лишь вчера слез с повозки с волами и перестал возить дрова. Подпрыгивая на каждой кочке и чуть было не улетев вперёд в салон при резком торможении, Сигма больше всего хотел тогда, в автобусе, из этого автобуса выйти, несмотря на его ласковое прозвище «ПАЗик», которое Коля извратил до тазика. Сейчас же, стоя посреди огромного, тёмного, густого ни-че-го Сигме никуда так более страстно не хотелось, как в этот светлый и задрипанный тазик. — Почему нам нельзя включать фонарики? — парень поёжился и, стянув резинку с запястья, нервно и быстро убрал волосы сначала в хвост, а потом и в пучок, не желая, чтобы концы длинных и шелковистых волос в сплите от дорогой, ещё английской, краски касались… да чего бы то ни было в этом месте. — Почему нельзя? Кто сказал? — Ваня вскинул бровь и сбросил рюкзак с плеча, порывшись внутри и выудив оттуда один. В отличие от него, Сигмы, Ваня оделся крайне легко, побрезговав даже футболкой и натянув поверх одну майку; верно, это от того, что из-за длинных волос он часто маялся от небольшого повышения температуры, а обрезать «гриву под горшок», как советовал не менее косматый Коля, Ване было жалко: «Сам-то косой полы подметаешь!» Додуматься до шорт Ваня не успел, наспех натянув первые попавшиеся джинсы. — Коля сказал, когда мы ехали в автобусе. — Да ты его больше слушай, Сём, как первый день с ним знаком. Он тебе что хочешь наплетёт, — Ваня протянул фонарик Сигме прямо в руки: — Держи. Интересно, «наплести» — это про косы или корзины? Но спрашивать вслух парень не стал. — Спасибо, — Сигма щёлкнул кнопкой, но света не увидел. Он нахмурился, щёлкнул ещё два раза, потом четыре, потом защёлкал ещё сильнее и чаще, ссутулившись и наклонившись лицом к фонарику. — Почему эта вещь не работает… — Сигма даже оскалился, повернув фонарик лампочкой к себе, и, когда его вдруг ослепило включившимся с хрен-пойми-какого-щелчка светом, он резко отпрянул, выпрямился и заморгал, стараясь вглядеться в темноту. — Фак! — Фу, Сёма, маты — это плохо, — произнесло внезапно выплывшее из темноты лицо — Сигма, ослеплённый, не сразу разглядел перед собой Ваню и от неожиданности отпрянул назад, споткнувшись о лавку на остановке и с размаху сев на неё. — Эй, сознание не теряй только! — Для какой цели я вообще согласился… — фыркнул Сигма, крутя фонарик в руке по разным сторонам и видя, как тот мигает то ярче, то тусклее, хотя парень даже на кнопку не жал. — Какой-то он плохой. Свет вокруг придавал этому месту ещё больше обречённости: желтоватый круг выхватил кусок абсолютно пустой с обеих сторон дороги с покрытием, видавшим лучшие виды в году эдак сорок первом, такую же едва покрашенную лавочку с покосившимся знаком остановки с другой стороны без всякой крыши над ней, траву, поле, поле и ещё раз поле. Когда фонарик вновь начал гаснуть, из тёмной поросли высокой травы по ту сторону дороги какой-то зверь сверкнул глазами, реагируя на вторженцев, и Сигма от неожиданности чуть не выронил фонарь из рук, подбросив его и не совсем ловко, но всё-таки поймав пальцами за самый конец. Освещение было возвращено на то место, где четвероногое встретилось глазами со светом, но оттуда уже никто не смотрел, только немного пошевелилась вдалеке трава — и вновь наступила тишина. Стрекотали сверчки. Над головой завис тусклый диск луны, спрятавшийся за серыми длинными тучами. Сигма посмотрел вверх и пожалел о том, что не взял с собой зонта. — Блядство какое, — раздался рядом голос Вани, выудившего из своего рюкзака ещё один фонарик, — Коля, блядь, ты откуда эти фонари достал? Коля не отвечал. Он с самого выхода из автобуса что-то искал в своём походном и наполовину порванном рюкзаке с одной лямкой, упёршись коленом в знак остановки и поставив на это колено этот самый рюкзак. Если посмотреть издалека, Яновский напоминал фламинго — сурового, выряженного в растянутый в локтях на олимпийке и в коленях чёрный спортивный костюм с тремя полосками по бокам, в бело-жёлтую — некогда бывшую белой, но линяющую в жёлтый — майку с не отстирываемым пятном от чего-то красного на животе, с ножом-финкой вместо клюва и вполне недружелюбно выглядящего — фламинго, совершенно не подходящего к здешней обстановке. Он уже даже не бубнил себе под нос и не матерился, просто молча рыскал в содержимом поклажи и в который раз не реагировал на окрик Вани. Единственным, что роднило его с фламинго, помимо позы на одной ноге, были красные кроссовки, ярко выделяющиеся в свете то разгорающегося, то гаснущего фонарика. Ваня, недовольно поджав губы, упёрся одной рукой себе в бок, а на ладони другой держал бесполезный фонарик. Свет в руках Сигмы постепенно гас, но жизнь в нём ещё теплилась — он решил его выключить. Вдруг понадобится, а батарейка уже закончилась? Ваня фыркнул, осмотрелся в поисках, очевидно, мусорного ведра, ничего не нашёл, убрал фонарик обратно в рюкзак и заговорил немного повышенным тоном в темноту в сторону: — Федя! Включи свою руку, пожалуйста, пока мы тут до рассвета не простояли. Достоевский, стоявший в стороне от всех, молча смотрел куда-то в небо и пускал ртом сизый дым. В отличие от всех, до шорт додумался он один, но был одет во всё чёрное (как и всегда), и в темноте его можно было углядеть со спины только благодаря сероватому пару от лица, бледной правой руке в кармане и бледным тонким ногам из-под тёмных и коротких штанин. Судя по всему, ему больше всего симпатизировала темнота, а он активно симпатизировал ей в ответ, отойдя от суеты и шума подальше и созерцая загородное спокойствие хоть ненадолго, но в одиночку. Складывалось ощущение, что Федя — сова не только по режиму своего сна и бодрствования, но и в реальной жизни, потому что он единственный не включил ни экрана телефона для освещения пространства вокруг, ни тем более никакого фонаря. После оклика он обернулся, посмотрел своими тёмными глазами на Ваню, потом на Сигму, выпустил носом две струйки пахнущего шоколадом дыма и неспешно убрал вейп в карман штанов. Он мог бы и не убирать, но вторая рука была нужна, и именно освободившейся правой рукой он взялся за железное запястье левой и дважды повернул его: сначала до щелчка ладонью вправо, а следом обратно, как дверную ручку. В ладони его протеза ярким белым светом загорелся встроенный фонарик — его личная разработка, — и свет оказался наконец направлен на всех трёх: и на Ваню, наконец-то проморгавшегося и радого человеческому свету, на Сигму, прикрывшего глаза рукой, и на Колю, тут же под светом резко что-то доставшего из рюкзака: — Нашёл! Нашёл, етит твою мать! А я уж собирался обратно ехать! Ха! — Коля круто развернулся, пропрыгав на одной ноге и демонстрируя всем связку железных и ржавых ключей на большом, даже каком-то доисторическом кольце. — Кто молодец? Я молодец! Не надо будет фомкой дверку ломать! Всё, мужики, идём. Жить можно. — Ты так не говори на кладбище-то, — ответил Ваня, — а то услышит кто-нибудь. — Кто нас может услышать? — Сигма тут же поспешил встать с лавки, не желая оставаться на пустой остановке одному. — Ну… — Коля задумался, идя на свет из Фединой руки. — Много кто! Аркадий Борисович, Мария Анатольевна, Евпсихий Африканович, Виктор Викторович… — И кто это? — Ваня был в таком же недоумении, как и Сигма, но, в отличие от Сигмы, не смолчал. — Твои сменщики? Коля вместо ответа захохотал. В белом свете фонарика его согнувшийся пополам от смеха силуэт выглядел немного жутко. Федя выдохнул носом дым и, когда Ваня и Сигма подошли ближе, откашлялся и произнёс тихим, совершенно ровным голосом: — Он этим людям на неделе ямы копал, вот и запомнил. Особенно гражданина Евпсихия, — Сигма невольно округлил глаза, слушая пояснение. — Все уши этим именем и отчеством прожужжал. — Если у меня когда-нибудь будет сын, я назову его именно так! — Колин голос был слишком звонким, заливистым и громким для такого места. — Даже имя своё изменю ради такого отчества! — Дочь родится тебе назло. Пошли уже, — Федя сжал в руке вейп покрепче, вдохнул пар и, нахмурившись, выдохнул шоколадом Коле прямо в лицо. Тот немного кашлянул и встряхнул головой, утирая слёзы с уголков светлых глаз. — А то даже мёртвых перебудишь. — Ай, горазд! — Коля махнул рукой и закинул рюкзак на плечо. — Только вы на могилы фонариками особо не светите, — и обернулся на Ваню и Сигму, — а то разбужу их не только я. Сигма нервно сглотнул. Фонарь в его руке показался куском мяса в окружении своры голодных собак. Коля впереди поправил рюкзак на одной лямке на своём плече, закинул вторую руку Феде на плечи и притянул к себе поближе, наклонив голову и что-то негромко ему сказав, на что Федя ответил ещё более тихо, чем Коля. Коля похихикал, наклонился ещё ниже, а Федя вынул трубку вейпа изо рта и поднял свою голову, и Ваня, смотрящий вперёд, предпочёл отвернуться. Он бы и Сигму отвернул, да тот смотрел себе под ноги и не желал оглядываться по сторонам. Что ж, осуждать его было сложно! Сигма нервно вертел фонарик в своих руках и периодически скользил пальцем по кнопке включения, но словно боялся потратить заряд зря и отказывался от этой идеи, отрицательно встряхивая головой. «За мной!» — вскрикнул Коля впереди, оглянувшись наконец и выпуская ртом едва видимый пар; стоило пройти там, где прошли Яновский-Гоголь и Достоевский минуту назад, как запахло шоколадным ароматизатором, словно Коля прицепил себе на рюкзак вместо брелока ёлочку-вонючку, пахнущую на удивление приятно, а не делающую разваливающейся копейке ещё хуже. Раздался щелчок — это Фёдор выключил фонарь, и искусственный свет перестал вмешиваться в тёмную ночную гладь. — Разве ему не нужен свет, чтобы идти по дороге? — спросил Сигма вполголоса, не решаясь зажечь фонарь. — Он тут день через день ходит, — Ваня зажмурился и потянулся руками вверх, хрустнув затёкшими плечами, — каждый поворот знает. Зачем ему свет, если он тут с закрытыми глазами до любой могилы провести может? — И правда, — Сигма усмехнулся, но не сказать, что эта усмешка не была нервной. Сигме не нравилась эта идея с самого начала, но кто он, в самом деле, такой, чтобы не идти туда, куда идут все? Неужели он чёрная овца или какая-нибудь белая ворона? За проведённый в общежитии русского вуза год Сигма уяснил два чётких и незыблемых, никогда не подвергаемых сомнению правила, первое из которых гласило: «За пацанов и двор стреляю в упор», что в переводе на литературный и более понятный означало: «Один за всех и все за одного», а второе: «Кто последний, тот лох». Самым ближайшим эквивалентом к лоху оказались goof или nerd, но Коле больше всего понравился менее подходящий, но более оскорбительный dumbass. Из двух этих правил Сигма вывел своё: никогда и ни при каких обстоятельствах от своей компании и своих друзей, так называемой братвы, не отворачиваться, ведь, как известно, братву ни на что не меняют — ни на бабки, ни на тёлок, и никакие старушки в глубоком пенсионном возрасте и коровы тут ни при чём. Сигма не был против этих правил, наоборот — ему нравилась компания его новых друзей: и самый близкий ему Ваня, всегда объясняющий, что к чему, и готовый подставить плечо, и преспокойнейший в любых ситуациях Фёдор, готовый модернизировать и напичкать техникой всё, что не было приколочено, и Коля, девизом которого была интересная фраза: «Если гора не идёт к Магомеду, то Магомед идёт к горе», и Агата, которая хоть и была девочкой, которую мальчики должны защищать, но всегда выручающая всех и вся в последний момент, когда ситуация казалась совершенно патовой. Сигма выучил, что ситуация является таковой, когда Ваня начинал искать глазами пути побега, Федя — молиться одними губами, а Коля называть ситуацию весьма красноречивым словом «пиздец». В руках Коли спорилось всё, и даже то, что не должно было этого делать; а что не спорилось совсем, то решала Агата, и парни выходили сухими из воды. Шагая по тёмному и неприветливому мёртвому пустырю, Сигма думал, что всё это время Коля притуплял его бдительность, потому что предложение прогуляться ночью по месту его работы звучало не так устрашающе в тёплом и светлом, шумном общежитии, как теперь, в тихой и прохладной темноте без единой живой души, если не считать их четырёх. …Началось всё буквально несколько дней назад сразу после одного из летних экзаменов, когда Коля после очередного выхода в ночь пришёл так тихо, что никого даже не разбудил, хотя обычно его приближение было слышно с первого этажа. Сигма и Ваня ещё спали, причём Сигма как будто ночевал тут впервые и спал, укутавшись в одеяло, а Ваня уже как настоящий эксперт — с берушами в ушах и с подушкой на лице. Чуткий же Фёдор проснулся сам, как будто почувствовал, что что-то было не так. Коля молча сидел на своей постели в крайне задумчивом виде, широко расставив ноги и упёршись локтями в колени, и, когда Фёдор, ткнувшись протезом руки в каркас койки, свесился снизу и одним взглядом спросил, что не так, то Коля часто-часто заморгал, улыбнулся и потянулся ближе, коснувшись лбом его лба. Муть на его глазах улетучилась, а подслеповатый глаз со шрамом и вовсе рассеял свой туман. Фёдор прикрыл глаза, поднялся и уже собрался спускаться, как Коля встал на ноги и сложил руки на кровать парня, положив на руки голову и смотря на Фёдора с привычной задорной улыбкой. Железная рука приятно холодила кожу после летней жары, стоило Достоевскому сесть по-турецки прямо поверх своего одеяла и протянуть к Коле руку, огладив по золотистой макушке и по щеке. — Что случилось? — негромко, чтобы не разбудить соседей, спросил Федя, и Коля, уже закрывший было глаза, как довольный кот, приоткрыл всего один и взглянул на юношу исподлобья, что было для него совсем несвойственно. Фёдор нахмурил чёрные брови. — Коля, колись. — Ничего, — немного скрипучим шёпотом ответил парень, приподнял голову и потянулся рукой к правой, человеческой и родной, руке Фёдора, взяв его за пальцы и перебрав в своих. — У, холодный, как советский холодильник! Жара такая, ты что, в одеяло снега из морозилки напихал? — Коля, — Фёдор прищурился и сел на колени, подобравшись к парню ближе. — Тебя ещё со двора обычно слышно, как ты своей поклажей громыхаешь, а сейчас зашёл как мышь. Что случилось? Яновский, фыркнув и смешно раздувая ноздри в задумчивости, отвёл взгляд, молча медленно сполз руками по кровати и повис ими вдоль тела, уткнувшись в кровать Феди головой. Взгляд тёмных глаз был весьма красноречив и прожигал через затылок, а взгляд голубых бушевал, как полноводный ручей после паводка, поэтому Коля, покатавшись лбом по простыне и цыкнув, оттолкнулся наконец от Фединой постели и всплеснул руками так, что без единого слова стало понятно — сейчас будет волна чистого Яновско-Гоголевского гнева: — Вот же ж бляха-муха, так заметно? — Коля поджал губы и недовольно упёрся руками в бока; глаз со шрамом сверкал пуще прежнего, как острая ледышка. — Да ты не поверишь, раздери их бес в жопы! Представляешь, на кладбище завелись какие-то уроды, чтоб их черти вилами в задницы растарабанили! — Яновский резко развернулся на пятках своих разношенных и растоптанных кед. — Ладно бы там, не знаю, конфеты, печенья с памятников пиздили — хуй с ними, я таких лопатой пару разков огрел в ночи — как бабка отшептала, а эти — натуральные пидорасы! Нет, я понимаю, что мне и не такие метели в ебало летели в жизни, но это просто край виллы! Голос Коли постепенно повышался, хоть он и продолжал говорить шёпотом. Федя, однако, всё понял сразу, и если сделать короткую выжимку из всего гневного потока Яновского, то объектом негодования стали обычные вандалы. Учитывая образ самого Коли, не вылезающего из спортивных костюмов и часто сидящего на корточках где-нибудь за углом общежития, щёлкающего семечки в компании однокурсников, это негодование даже забавно. — А эти мрази портят портреты! Портреты, солнце ночи моё! И три на окраине разворотили, ебати їхню матір у сраку! Я думал, доберусь — лопатой забью нахер! — Коля возмущался всё громче и хрипел так, словно задыхался, и тряс руками, словно хотел избить воздух. — Но нет, понимаешь, нет, я их поймать, блядь, не могу! Никто из наших не может! Они как будто, не знаю, приезжают из ебеней своих мразотских, рассыпаются по всему полю, успевают насрать в каждом углу и уёбывают! Я клянусь, я отыщу их всех до единого и забью черенком от лопаты до кровавых соплей, згадай моє слово! — и потряс кулаком в воздухе, будто грозил Богу. — Підораси, знущатися з пам’яті… Знайду та передушу кожного! — Кого побить лопатой? — раздался сонный голос, и Коля только сейчас обратил внимание, что проснулся Сигма. — Никого не надо бить лопатой. Всё можно решить как люди… — Ой, бра-ат, а чё не спишь? — Коля едва не вздрогнул, ведь, пока он возмущался, он даже не заметил, что Сигма не только проснулся, но и приподнялся на руке. — Ты спи, спи, я тут тихонько сейчас… — Коль, ты объективно не можешь тихо, — ответил Фёдор, продолжая сидеть на своей постели, свесив бледные ноги книзу и покачивая одной из них. — Твою ругань пол-этажа слышало. — Да я же шепотком! — Коля теперь выглядел достаточно невинно, словно и не проклинал в воздух на чём свет стоит незнакомых и не очень хороших людей. — Что случилось? — Сигма поднялся и сел на постели, держа под скомканным одеялом ноги лотосом. Волосы его были взъерошены, он тёр непроснувшийся глаз. — Ой, Сёма! — Гоголь всплеснул руками и плюхнулся на его постель так, что Сигма подскочил на месте и был вынужден вцепиться руками в железное изголовье кровати, мгновенно сняв с себя сон. — Беда случилась, беда! — Сигма успел только пикнуть, когда Коля широко распахнул руки и притянул его к себе за шею в таком дружеском объятии, что парню пришлось схватиться за его предплечье, чтоб не задушил. — На кладбище завелись уроды и ворьё! Сигма пытался освободиться, но, услышав про кладбище, тут же замер и с испугом скосил на Яновского глаза. Тот выглядел совершенно спокойно. — Кто занимается воровством на кладбище?.. — Дак местные наверняка. Поймать не можем. — Они же… в земле лежат, их закопали… зачем поймать? — Ха! Сёма, ты о трупах думаешь, что ли? Во дурак! — Коля расхохотался, забыв на мгновение, что в их комнате всё ещё остаётся один спящий, тут же осёкся, накрыв рот рукой, но Ваня под двумя слоями подушек даже не шелохнулся. — Прикиньте чё ещё, — громким надрывным шёпотом продолжил он, — они ещё и воруют… Намедни хоронили тётку одну, так там мужик в слюни упился, — и щёлкнул себя по шее, склонив голову, — и прямо там, у могилы, и лёг. Мы с мужиками его лопатами потыркали немного, он от нас отмахнулся, ну и ушли. Так ночью, видать, проспался, отошёл, пошёл колобродить по кладбищу, мы ж на окраине самой место выбрали, так его, видать, и обшмонали пьяного, — Коля махнул рукой сам, покачал головой и потёр пальцем нос. — Утренний сторож на обход пошёл и его встретил у церкви. Тот снова пьяный, попытался выпроводить его уже, а тот всё рассказал и в поля ушёл к тётке закопанной. И вот уже сутки прошли, — Коля вздохнул, отцепился наконец от Сигмы и откинулся на его кровать так, как и сидел, стукнувшись макушкой в стену, ойкнув и с шорохом съехав головой по стене на мягкий матрас; длинные его ноги оставались стоять на полу. — Ай, бля… У нас начальство уже премию объявило за поимку уродов, потому что ментов в наши ебеня не загонишь, только своими силами и справляться… — И в каком размере эта премия? — нормальным человеческим шёпотом спрашивает Федя. — В три оклада, — Коля сдвинулся ещё немного вперёд, копчиком оставаясь на самом краю постели, и сложил руки на груди. — Что такое оклад? — Сигма наконец стал готов поддерживать разговор. — Получка без всяких надбавок. — Что такое получка… — Зарплата! — Три зарплаты выплатят за то, что просто поймаешь преступников? — Ага… — и вдруг Коля как лежал, так и подскочил с кровати на ноги, топнув пятками в пол и круто развернувшись, встряхнув руками так, словно снова хотел задушить воздух. Коля, к сожалению или к счастью, был человеком, который принимал любые решения, даже самые сумасшедшие и рискованные, за одну десятую секунды. Федя только и успел прижать палец к губам в жесте молчанки, ведь всё Колино лицо стало выражать сплошные восклицательные знаки: Слова вырывались изо рта нечленораздельно, глаза сверкали, и только он схватился за голову, мелко-мелко подпрыгивая на месте, как вдруг с кровати медленно, перетянув всё внимание на себя, поднялся Ваня. Одеяло неспешно опало с его плеч, одна лямка майки слезла до самого локтя, высеребренные волосы нечёсаными взлохмаченными прядями свились, как змеи, по простыне под скомканным одеялом, а подушка с лица плюхнулась на колени. Ваня, зажмурившись, приложил ладонь к лицу, помассировал у висков, а затем запустил большой и указательный пальцы под волосы в своё ухо и вытащил сначала одну затычку, затем другую. Не открывая глаз, сонным, но уверенным голосом Ваня произнёс: — Я не слышал ничего вразумительного. — То, что он на сонную голову сказал слово «вразумительный», говорило о том, что он всё-таки проснулся несколько раньше, чем дал о себе знать. — Но я говорю сразу, — приоткрыв-таки один светлый глаз и щурясь им, не привыкнув к свету, он указал рукой с зажатой в пальцах оранжевой берушей в сторону замершего Гоголя: — Идея — дерьмо, участвовать в этом — самоубийство. — Н-но ты даже ведь не слышал, о чём мы разговаривали! — восклицательные знаки на лице Коли стали сутулиться и изгибаться до вопросительных. — Я уже по одному твоему виду могу сказать, что, что бы ты ни задумал, я пас, — Ваня прикрыл рукой рот в зевке и, зажмурив глаза, снова лёг на кровать, заслонив лицо руками. Коля оказался подле Вани так быстро, что Ваня, приоткрыв глаза, покрылся мурашками и вздрогнул от нависшего над ним лица с широкой улыбкой и блестящими глазами. Он готов был испустить дух, когда Коля схватил его за плечи, приподнял и затряс с такой силой, что дух испускать уже и не нужно было — сам вытряхнется. — Ваня! Ванечка, Ва-ню-ша! — по слогам произнёс Коля, прекращая наконец тряску и наблюдая, как безвольно Ваня уронил руки вдоль тела и голову на плечо, приходя в себя. — Люди женятся, ебутся, а нам не во что обуться! А тут тебе три оклада почти задарма! Ты представь: мы вчетвером этих ублюдков одним черенком от лопаты загоним, как кроликов, а навар поделим… — Федя, — устало выдохнул Ваня, — скажи ему уже… — Ось хитренький який, стрелки не переводи! — Ваня перехватил наконец Колю за руки и хотел было отцепить от себя, но Коля резко отпустил его сам, и он упал на подушку обратно, чувствуя вертолёты перед глазами. — Федя, робокоп мой ненаглядный, ты ведь за меня? Достоевский сидел, передумав слезать на пол, согнув ноги в коленях и обхватив бледные и тонкие, как спички, ноги своими руками, ткнувшись острым подбородком в не менее острые коленки, и смотрел на издевательства над Ваней, как гордый орёл, наблюдающий за тем, как молодой орёл ловит рыбу, чтобы потом молодого согнать и рыбу отобрать. Когда Коля наконец обратил внимание на него, он моргнул, посмотрел на Ваню, на Колю, вздохнул и пожал плечами: — Мне смерти бояться не пристало. Извини, Вань, — и отвёл чёрную железную руку в сторону: — Я с Колей куда угодно. — Предатели, какие же вы предатели, — Ваня упёрся руками в постель и приподнялся, отталкивая Колю в сторону. — Я против. Тащиться ночью на кладбище и искать там маргиналов впотьмах звучит как идея для фильма ужасов, в котором все умирают ещё в середине. — Один-один, получается, — озадаченно произнёс Федя, глядя в потолок и прикусив ноготь большого пальца. — Нужен ещё один голос, тогда и решим. — Давайте спросим Агату, — Ваня потянулся руками вверх и спустил ноги с постели, влезая в тапочки. — Она вам не только скажет своё мнение по этому поводу, но ещё и главного могильщика никуда не пустит. — Не, девчонок не спрашиваем! — завопил Коля и замахал руками. — У нас ведь ещё один мужик остался, давайте спросим! А, Сём? Слон в комнате в виде Сигмы, понимая, что this is all about to blow up и пора бы ему to call it a day, уже потихоньку встал с места и на цыпочках направлялся к двери, надеясь, что успеет сбежать, но оклик Коли застал его прямо с рукой на дверной ручке. Сигму дёрнуло, и он обернулся, втянув голову в плечи. — Что? — нервно спросил он. — Поедешь с нами на кладбище вандальё гонять ссаными тряпками? — Гоголь хлопнул в ладоши. Сигма заозирался. Федя сидел выше всех, и пускай в комнате было светло, но тёмная его аура и пронзительный немигающий взгляд били прямо под дых. Ваня, сидя на своей постели, глядел на Сигму устало и хмуро, но была в его взгляде какая-то надежда. Посередине стоял Коля, и, когда он размашистыми шагами направился к другу у двери, Сигма предпочёл накрыть голову руками, быстро сесть на корточки, избегая столь же размашистого объятия, и выпалить: — Я поеду туда же, куда и вы, только разрешите мне, пожалуйста, умыться, поесть и одеться! …И теперь они были здесь. Одни среди сотен, тысяч мертвецов в молчаливых могилах. Сигма шёл самым последним, часто оборачивался, реагировал на каждый шорох, звук, шаг и корил себя за то, что не принял Ванину сторону. Маму хватит инфаркт, папу — инсульт, деда — и то, и другое, если они узнают сейчас, где ходит их любимый сын и внук! Лучше бы они картошку воровали… Хотя родне и об инциденте с картошкой за городом знать тоже не следует. Золотой купол церкви угрожающе и даже как будто прощально сверкнул в свете появившейся луны. Коля, возглавляя молчаливую процессию и проходя мимо, вскинул одну из рук и, не останавливаясь и даже не глядя на церквушку, перекрестился, то же самое сделал и Фёдор, посмотрев в сторону святой постройки, так же сделал и Ваня, а Сигма в задумчивости притормозил. В его семье не молились перед приёмами пищи и в целом как будто никак не относились к религии, а дед так и вовсе проклинал любое упоминание святых, называя ересью. Сигма нервно сглотнул. Он прекрасно знал, как серьёзно в России к этому относятся, поэтому, поняв, что уже отстал и может остаться посреди пустыря с мертвецами один, наспех перекрестился, чувствуя острую необходимость в этом под укоризненным взглядом молчаливого золотого купола, и поспешил за своей компанией. Ваня как назло остановился, не слыша шагов за спиной, обернулся, и Сигма, продолжая глядеть на церковь через плечо, на полном ходу с ним столкнулся, едва не стукнувшись лбом в лоб. — Сём, ты чё? — Ваня часто заморгал, схватив парня за плечи. — Ой, извини, — Сигма затряс головой и встал на ноги увереннее. — Споткнулся. — Там все живые? — раздался голос Коли где-то далеко впереди. — Порядок, — также громко ответил Ваня, а Сигму похлопал по плечам и отпустил, разворачиваясь. — Иди лучше вперёд меня, а то заблудишься ненароком. — Окей, — Сигма спорить не стал, опередив друга и зашагав теперь за спиной мрачного Фёдора. Он с тоской в глазах провожал исчезающую цивилизацию в виде церковного двора с магазинчиками венков и надгробных камней, а Коля всё вёл и вёл в поля среди крестов и могил. Чем ближе к центру располагались могилы, тем старее были года жизни захороненных и тем изысканнее, больше, гротескнее и величественнее выглядели сами захоронения. Молчаливые холмики росли везде, куда только ни падал взгляд, блестел мрамор, с потаённой угрозой взирали на живые души глаза с выцветших портретов, и Сигма был даже рад идти не последним, иначе бы очень боялся, что за его спиной появится кто-то пятый… В темноте и в быстром шаге он не мог прочитать мелкого текста под именами, фамилиями и отчествами давно умерших, да и даты рождения и смерти видел не всегда — слишком уж их было много, слишком быстро замылился тревожный взгляд. Кладбища в его родной стране совсем не походили на здешние: там, дома, были идеально ровные поля с зелёной короткой травой, белый гранит надгробий, и ни одна могила не отличалась от другой не чем иным, кроме фотографий и надписей. На небольших кладбищенских полях недалеко от дорог издалека можно было видеть жилые высотки. Здесь же хоронили кто во что горазд: где-то один камень, где-то другой, где-то крест, а ближе к церкви так вообще стояли высокие постаменты, бюсты и памятники в полный рост, большие территории резных ограждений на любой вкус и цвет, за которыми, казалось, может поместиться целая их университетская группа и даже не толпиться. Сигма был на кладбище в своей жизни всего два раза, и то днём — на могиле бабушки. Здесь же попробуй запомни, где кто лежит! Вот уж действительно: похоронил — и в последний путь, никогда больше не найдёшь нужной могилы… Коля шагал впереди широким и быстрым шагом, насвистывая себе под нос весёленькую и совсем не подходящую для такого места мелодию, иногда прерываясь на слова: «Странная молитва с кладбища слышна из дома, где старик живё-ёт!» Федя светил себе в лицо тусклым экраном телефона в живой руке, а чёрную и железную держал в кармане шорт. Сигма нервно сглотнул, стараясь не озираться по сторонам, перебрал пальцами руки по пальцам и обернулся через плечо: Ваня с постным выражением лица шёл и смотрел по сторонам, но не по земле, а по верху, глядя на небо, на верхушки деревьев, скользил по навершиям крестов и надгробий и не опускался глазами до рассматривания портретов. Он увидел, что парень к нему обернулся, моргнул и перевёл взгляд на Сигму, немного даже выпрямив плечи и одним кивком головы спрашивая: «Что такое?» Сигма отрицательно покачал головой и повернулся обратно, не желая споткнуться о какую-нибудь могилку… — Во-он наша кибитка! — указал вдруг Коля куда-то пальцем, но Сигма, как ни вглядывался, видел только темноту. — Бежим, пока трупачки нам пятки щекотать не стали! Гоголь, подпрыгнув на месте и ударив подошвой о подошву, рванул вперёд, как заяц, услышавший хруст ветки позади, и умчался куда-то в темноту одиноких и парных могил и крестов — только подскакивающую на бегу косу его и было видно, как и слышно дребезжание разнокалиберной и крайне необходимой на кладбище утвари в рюкзаке, трясущемся на его спине. Достоевский перестал светить экраном себе в лицо, проводил наверняка меланхоличным взглядом своего парня, вздохнул, убрал телефон в карман и прибавил шаг, но на бег так и не перешёл. Рука Гончарова хлопнула Сигму по плечу так внезапно, что парень вздрогнул и чуть не икнул. — Пошли, а то заблудимся, — проговорил он, — и нас завтра найдут тут холодными. — Мне не очень нравится эта идея… — Потому и бегом. Фёдора они нагнали быстро. Он смотрел куда-то в сторону на луну, появившуюся из-за рваных чёрных туч, и повернулся к парням только тогда, когда Ваня, нагнав его вместе с Сигмой, заговорил: — Что-то ты не слишком торопишься, — Ваня приложил ладонь к шее и наклонил голову к плечу, разминаясь. — Ты же так сюда хотел. В огонь и воду за ним. И на кладбище. — У меня от физических нагрузок освобождение, — Федя вынул из кармана вейп и взялся губами за трубку, втягивая дым. — Так у тебя с руками проблемы, а не с ногами. Чего не бежишь? — судя по тону Вани, он всё ещё не мог смириться с тем, что его поволокли вместе с остальными к чёрту на рога в тёмной ночи. — Я инвалид, мне не с руки бегать. Ваня на это только вздохнул и закатил глаза, потерев пальцами закрытые веки. Сигма слушал-слушал, но последнее его немного выбило из стройного потока речи. — Но люди бегают на ногах, — озадаченно и вслух добавил он. — Коля и на руках может, — Федя хрипло усмехнулся и выдохнул сладкий дым в воздух. — Сёма, это выражение такое, — пояснил Ваня. — Не с руки — то есть неудобно. — А-а-а… — Сёма нервно хихикнул и потёр своё плечо, смотря под ноги. — Просто подумал, что это как-то связано с- — Да околеешь сам, пока вас дождёшься! — раздался звонкий голос Коли где-то рядом. — Заходите скорее, вещи бросаем — и в добрый путь! — Только бы не в последний… — буркнул Ваня, совсем не желая спешить вперёд. На холмике и впрямь стоял небольшой домик, обитый вагонкой и больше похожий на отцепленный кузов от дома на колёсах. Коля уже зажёг внутри свет и выглядывал из раскрытой настежь двери, размахивая рукой и подзывая к себе. Похоже, что Федя был тут уже не раз (как минимум второй раз точно), потому что прошёл мимо Коли не глядя и бросил рюкзак на пол у стены, а сам сел на табурет рядом, только мягкого приземления не получилось — табуретка покачнулась, зияя трещиной на одной ножке, и Феде пришлось с грохотом упереться ногами в пол, чтобы не упасть. «Вибачте-пробачте, эта наша косиножка, не садитесь на неё!» Федя фыркнул, взялся за сиденье руками, упёрся плечом в угол стены рядом и продолжил сидеть на ней. Ваня же был тут, видимо, впервые, потому что остановился, как только пропустил внутрь Сигму и ступил на порог. Внутреннее убранство было скромным: по левую руку от входа стояло и лежало нагромождение лопат, граблей, веников для сборки листьев и голых черенков; прямо напротив входа — простой стол с тремя табуретками; дальше вдоль стены стояло две почти голых койки с железным пружинным дном, на которые были наброшены матрасы и какие-то пледы с подушками без наволочек, поставленными треугольником у изголовья, и одна койка с гитарой поверх матраса стояла напротив них двоих под единственным небольшим окошком с желтоватой и мятой занавеской; между койками у дальней стенки стоял маленький и гудящий холодильник, поверх которого красовался удивительно пузатый и чёрный, малюсенький телевизор с антенной поверх него и накрытый белой вязаной салфеткой; по правую же руку от входа стоял тяжёлый шкаф с ящиками и незакрывающимися до конца глянцевыми дверцами, и шкаф этот, казалось, перетягивает весь вес сторожки на себя, клонит её к земле, и передней стенкой сторожка впилась в землю именно из-за этого огромного шкафа. Под потолком изредка мигала одинокая лампочка без всякого абажура на одном голом проводе, в неё билась муха, а с потолка над койками свисали жёлтые липкие полосы с трупиками севших на них насекомых. — Располагайтесь! Это наши скромные хоромы, — Коля с размаху лёг на койку у окна, подложив руки под голову, закинув ногу на ногу и покачиваясь на просевшем пружинном дне. — Неплохо для сторожа посреди огромного нихера, — Ваня хмыкнул, осмотрелся, а затем ногой подвинул к себе одну из табуреток и аккуратно сел на неё, проверяя, не упадёт ли. — Да только Федина шатается, остальные крепкие, — Коля махнул рукой и прикрыл глаза. — Та просто с краю стояла, мы дрова рубили, чурка делась куда-то, ну кореш мой замахнулся и… Сём, садись давай, всю ночь на ногах ходить! Сигме казалось необычным даже это незатейливое убранство маленького помещения. Вот он оборачивается — лес, поля, кресты могил и темнота, вот поворачивается обратно — вполне себе удобоваримое жильё. Темнота из раскрытой двери подбиралась снаружи, протягивала чернильные руки, дышала прохладным ночным воздухом, и всё, что сдерживало этого огромного зверя в засаде — маленькая жёлтая лампочка на проводе, свисающая с потолка. Сигма поёжился и поспешил закрыть дверь за собой, проходя и скромно садясь на третью табуретку, держа рюкзак на коленях. — Кхм-кхм! — Коля тем временем, продолжая лежать, взвалил гитару себе на живот и отлепил скотч от неё, держащий медиатор на ребре. — Разрядим нашу грустную обстановку, а то среди вас и ноги протянуть недолго. Итак! — Коля откашлялся, наиграл несколько аккордов для разогрева и заиграл весёленькую мелодию, незнакомую, естественно, Сигме, а также негромко запел: — Я давно не отнимал телефоны, не стрелял из волыны с балкона, и участковый давно не заходит ко мне!.. Под песни Коли и с закрытой дверью стало даже как-то… уютно. Сигма застучал пальцем по рюкзаку в такт. На столе лежал раскрытый пакет с сушками, тут же уместились ржавенький чайник и однокомфорочная плитка, протянувшая провод с вилкой до самого пола. Прервавшись, Коля достал из своего рюкзака упаковку семечек, зажав гитару коленом. Ваня со скрипом отодвинул табуретку и прошёл до Коли, молча протянув руку. — Где-то на краю бытия сидит в ахуе старый я! — продолжал Коля, не отвлекаясь почти ни на что, кроме тени Вани, заслонившего свет. — В меня выстрелил бы из ружья-я-я… а? Сигма наблюдал: Коля, придерживая гитару одной рукой, взглянул на Ваню и другой рукой отсыпал ему горсточку в ладонь, но Ваня не ушёл. Он немного встряхнул ладонью с маленькими чёрными семенами, а второй указал себе за спину, намекая на Федю, Коля тут же часто закивал и отсыпал Ване столько, что тому пришлось подставлять обе ладони. — Весёлый, пьяный, старый добрый я!.. Со своим грузом Ваня вернулся, сел на табуретку и ссыпал горсть — нет, горстище! — семечек на стол перед парнями. Как выяснилось, указывал он не только на Федю — ещё и на Сигму. — Налетаем, щеглы, — проговорил он, откашлялся в кулак и стал брать по одной. Песня Коли затерялась на фоне. — Сам щегол. Я орёл! — гаркнул Коля со своего места, продолжив петь. — Тем, кто на койке, слова не давали. — Федя, иди сюда! — прервался Гоголь и стукнул ладонью по корпусу гитары. — Они злые, наговаривают на честных людей! — Коля, подожди, — отозвался Фёдор, так и не притронувшийся до сих пор к семечкам. Он рассерженно тыкал в телефон и перезагружал его последние несколько минут, потому что, видимо, сеть не ловила и ему было уже ни до чего — ни до кладбища, ни до семечек, ни до мертвецов вокруг. — Да нет тут связи, Громозека мой, — Коля вскинул ноги на койке и ударил ими в матрас. — Все вещи тут оставить проще, телефоны бесполезны. Иди ко мне, пока я не разрядился и не сел без моей зарядки! — Парни, у нас с Сёмой уши работают и всё слышат, — Ваня нахмурился и приложил ладонь к уху. — Можно не… вот так? — Ты злюка, тебя надо было дома оставить! — Коля брякнул это беззлобно, вытянув руки к Фёдору, который сдался пытаться найти хоть островок связи, встал со стула и подошёл к койке Коли, усевшись на самый край и взглянув ему в глаза. — У-у-у, взошла луна, закрыла мне солнце, но мне нравится! — Что ж не оставили? — Да скучно ж без тебя будет, Ванюха! — Коля уже зажмурился, когда из упаковки семечек у его бока Федя вынул горсточку себе. Сигма слушал и не влезал в разговор. Он видел, как Коля согнул ноги в коленях, а Федя упёрся в них спиной, закинув ногу на ногу и щёлкая семечки, и по щелчкам можно было отсчитывать секунды; видел, как муха продолжает биться в лампочку, кружить по сторожке и возвращаться к своей яркой любви. — Старому мне бы заткнуться и не буянить — это ж он выпал из окна общаги по-пьяни! — продолжал Коля негромко, прикрыв глаза. — И не в меня тогда в подъезде шмалял бывший мент… Сигма бы и дальше молчал, если бы Ваня не толкнул его под локоть и не отвлёк: — Бери, — и указал на семечки. — Спасибо, я не хочу. — Сём, ты поговорку «дают — бери, бьют — беги» знаешь? Сигма хлопнул глазами, нервно сглотнул, кивнул и всё-таки взял одну из семечек. Покрутив маленькую семечку в руках, он раскрыл рот, вложил её между зубов, надавил до треска и, вынув обратно, обтёр о штаны. Пальцами он кое-как вытащил самое семечко и положил на язык, съев, а шелуху зажал в ладони. Подняв взгляд на Ваню, он прочитал в его глазах нескрываемое удивление и сам вскинул брови, мол, я тут не при чём… — Ты не умеешь щёлкать семечки? — уточнил Ваня очевидное. — Я не умею щёлкать семечки, — пристыженно заметил Сигма, и вдруг Ваня улыбнулся. — Ах ты, беда. Научить тебя или хрен с ними, с семечками этими? — Я бы хотел- — Мо-ло-дец, что на своём стоял весёлый, пьяный, старый добрый я! — и Коля вдарил ладонью по корпусу гитары снова, поднимаясь в сидячее положение. — Всё, двенадцать ровно, идём на охоту! — провозгласил он и, дождавшись, когда выпрямится Федя, подорвался с койки, вставая на ноги и взмахивая гитарой. — Разбираем оружия! Осиновых кольев нет, но есть кое-что получше! Коля, бросив гитару на койку, прошёл до сборища лопат и граблей у столика и стал с озадаченным видом перебирать их, под нос бубня что-то вроде: «Эту нельзя, эта красивая, этой Петрович работает всегда, эта разболтана, это вообще черенок, это вообще одна лопатка, это грабли…» Когда Коля, присевший на корточки, наконец выпрямился со скопом «оружия» в руках, то увидел, что все трое его спутников стоят над ним. — Так. Держи, Федь, тебе, — и сунул ему в руки одну из лопат. — А опция не ходить и остаться в сторожке следить за вещами доступна? — негромким голосом с хрипотцой произнёс Федя, не очень радостно глядя на черенок, покрытый засохшей землёй. — Это тебе, Вань, — Коля вручил вторую лопату в протянутую руку, не отвлекаясь на вопрос ни лицом, ни телом: — Федюша, здесь нет связи, а сторожит сие чудное место мой ключ. Кому могут понадобиться наши вещи? Мертвякам? Не смеши мои подковы. Вот, Сёма, — выдал он всё без остановки, — эта лопаточка тебе… ой, это ж грабли! А где лопата? Сигма с искренним удивлением глядел на сильно отличное от остальных «оружие» в руках и думал только о том, зачем на кладбище при раскопке могил могут понадобиться грабли. Железная насадка на шурупах дрожала, разболтанная от многолетней работы, Зубчики были искривлены, а на концах их были ярко-красные пятна и брызги. От первой ассоциации Сигму передёрнуло, но больно уж яркими были брызги, и он, перевернув грабли зубчиками к себе и черенком к полу, поскрёб одно из пятнышек ногтем — и правда: просто засохшая краска. Как только она там оказалась?.. — Бляха-муха, ща-ща-ща, — Коля развернулся обратно, рухнул на корточки и стал рыться в скопище огородно-садовой утвари тщательнее, словно только что не перебирал её же, но только больше ругался и больше нервничал. — Нет ничего другого! Блин, черенок нешто лучше? Да нет, не лучше, ты же не ниндзя-черепашка… За лопату Петровича меня Петрович ею же и прикопает! Где, где хорошие? Если не найду, свою отдам… Где-то же тут было вроде! — Коль, брось, — отозвался вдруг Ваня, взялся за грабли и вынул их из рук Сигмы, вручив ему свою лопату так резко, что Сигма часто-часто заморгал. На лопати́не красных брызг краски не было. — Я поменяюсь с ним. — Поменяешься? — Коля даже на месте подскочил, посмотрел на друзей и улыбнулся. — Ну Ванюха, ну молодец, благородно! — и хлопнул Ваню по плечу, на что тот только глаза закатил. — А говорил, чтоб в общаге тебя оставили! Ты настоящий друг! Как бы мы без тебя? — Таких друзей за хуй да в музей, — выдавил негромко тот сквозь зубы. — Всё-всё, выдвигаемся! Фёдор, Вы вперёд, — Коля не то не услышал, не то проигнорировал, толкнул плечом дверь в густую темноту и широким жестом махнул руками: — Выходите по одному, в дверях не толпимся, народ не задерживаем! Потом будут иностранные граждане, потом чересчур ворчливые, потом самые главные в этом мертвецки хорошем заведении!.. С трудом верилось, что можно было оставаться таким весёлым посреди огромного, мать его, кладбища, но Гоголю, наверное, не привыкать. Ветер трепал штанины и длинные волосы, приносил запахи свежей земли, листвы и немножко ладана — это, видимо, из церкви. Щёлкнул свет, и сторожка на колёсах, вросших в землю, этот последний оплот тепла и человеческой жизни, погасла, вновь погрузив весь мир в темноту. Ваня покачивал грабли на руке, отвернувшись, Федя прятал в кармане вейп, а Коля бубнил ругательства под нос и пытался закрыть покосившуюся дверь. Сигма предпочёл прикрыть глаза, вдохнуть полной грудью свежего воздуха и представить, что он стоит сейчас на крыльце общежития, просто поздней ночью… — Разделимся! — провозгласил Яновский, крутя на пальце за кольцо ключ, после того как наконец запер дверь. — Я на север, Федя на запад, Ваня на восток, Сёма на юг. — Коля, ты фильмы ужасов ни разу не смотрел? — Ваня круто развернулся, агрессивно взмахнув хвостом светлых волос, и с силой воткнул грабли в землю. — Это ты тут как родной, но нас хотя бы не заставляй в одиночку между могил шляться! — Ваня прав, — Федя закинул лопату на плечо, вторую руку убрал в карман и смотрел на луну. — Да и по одному мы с твоей шайкой-лейкой ничего не сделаем. Проще мне пойти с тобой, а Семёну с Ваней. — Во я дурак, сразу и не догадался! — Коля хлопнул себя по затылку. — Точняк! Ну, братцы, мы тогда с Федей пойдём во-он туда, — и указал пальцем на освещённые луной поля с крестами. — А вы туда идите, — и через плечо махнул в сторону зловещей гряды деревьев. Взгляд Вани был настолько красноречив, что Коля, воткнувший лопату в землю и сложивший руки на верх черенка, весьма искренне удивился и оттянул край футболки, мол, что такого? Голос взял Фёдор, положивший руку Коле на плечо и посмотревший как раз в ту сторону, в которую Коля посылал Ваню и Сигму. — Нет, туда пойдём мы. — Федь, но- — Я хочу туда, — сказал Достоевский как отрезал, не дослушав Яновского, и Яновский поднял ладони кверху, не в силах спорить. — Парни, вы меня не слу- — Вот и прекрасно, — Ваня ворчать не стал и схватил Сигму под руку, во второй держа грабли. Коля с Фёдором уже развернулись в свою сторону. — П-подождите! — выкрикнул наконец Сигма. — А какой у нас есть план? План! Что мы будем делать, если кого-нибудь встретим? — Ой, план, — Коля выпрямился и хлопнул себя ладонью по лбу, а потом ткнул локтем Федю. — Какой дельный вопрос! Федя, есть идеи? — Ты у меня спрашиваешь? — Федя нахмурился. — Мой тебе не понравится. Ты же нас сюда привёл. Я думал, у тебя всё придумано, ты же тут хозяин. — Не, ну, а вдруг у тебя есть потрясающие идеи, кроме как отыскать воришек и огреть лопатой по башке? — План — обойти периметр, понять, что это тухлая затея, и вернуться домой, — вклинился в разговор Ваня, не оборачиваясь. — А не шляться по ночам среди крестов и могил. — Так, понятно всё с вами! — Коля не стал снова повторять Ване, что его нужно было оставить в общаге. — План будет мой. Сём, ты хоть меня послушай, а? — Сигма вздрогнул и крепче сжал пальцы на черенке лопаты, но активно закивал. — Значит, как только видим подозрительные фигуры в темноте, которые шарятся, как крысы, у могил, подкрадываемся, с размаху им по башке лопатой — р-раз! — и Коля даже показал, как он замахивается и с силой втыкает лопату в землю. — И шлём куда подальше! Если при них баллончики с краской, эти баллончики им в жопу можно запихать. Ну, как вам план? Федя и Ваня молчали. Сигма посмотрел на одного, на другого, посмотрел в блестящие глаза ожидающему Коле, нервно сглотнул и с такой же нервной улыбкой произнёс: — Если мне быть честным, то план… он… ну… — Заебись? Я так и знал, что план — супер! — Коля с размаху вынул лопату из земли и закинул себе на плечо, а затем, подумав, забрал лопату и из руки Феди, закинув на плечо к своей. Ваня вздохнул и накрыл ладонью лицо. Один лишь взгляд его светлых глаз задавал Сигме без всяких слов очень простой вопрос: «А чего ещё ты ожидал?» — Хорошо, план хороший, — Сигма сдался, но решил добить до конца, раз уж начал спрашивать по делу: — А как нам возвращаться? Связи здесь нет, кладбище очень большое, мы можем заблудиться… — Ой, простіше пареної ріпи! — на молчаливый вопрос в глазах Сигмы Ваня покрутил рукой в воздухе, что означало только одно: Ваня понял, а переведёт и донесёт краткую суть позже. — Всегда идите на церковь! Её отовсюду видно, куполок-то, а если не видно — залезьте на дерево, и будет видно. — Пиздец, — Ваня снова накрыл ладонью лицо, только уже с хлопком по щеке. — Залезьте на дерево… а жареных гвоздей ему не завернуть? Сигма решил не спрашивать, причём тут жареные гвозди и зачем вообще нужно жарить гвозди… Почему не шурупы или болты? — Всё, бывайте! Если страшно — кричите, тут всё слышно! — Коля подмигнул и бодро зашагал за сторожку. — Прибежим сразу же. — Как-то это всё не выглядит очень благонадёжным, — Сигма перебрал пальцами по черенку лопаты, наблюдая, как Коля и Федя уходят. — Кладбище ведь очень большое… — Ты только сейчас понял? — Ваня покачал головой. — Пошли, а то всю ночь тут проторчим. Может, повезёт, к остановке выйдем… — Н-но наши вещи лежат там. — Коля с утра привезёт, — Ваня немного ссутулился, убрал одну из рук в карман, а грабли потащил за собой по рыхлой земле и шуршащей траве. — Давай за мной. Или ты один тут решил остаться? Сигма крепче сжал лопату в руках и поспешил за Ваней. Не то чтобы ему очень нравилось на кладбище в полной темноте, но с Ваней было находиться как-то поприятнее, чем одному среди огромного и сплошного… как они выражаются? нихера? Когда голос громкого Коли стих где-то вдали, вокруг снова зашуршал травой ветер и застрекотали сверчки. Не было ни одного источника освещения, кроме яркой белой луны и фонариков, дышащих на ладан и мигающих при попытке их включить из-за окислившихся батареек. В один момент Ваня вынул из кармана штанов семечки и начал щёлкать их, протягивая на ладони и Сигме. Сигма, перестав оглядываться вокруг так, словно из-за каждого креста на него кто-нибудь выпрыгнет, и как будто даже привыкнув к молчаливому окружению, сначала неловко перехватил лопату, ища, как бы пристроить её, а потом всё-таки зажал локтем, прижал к себе, и протянул руку к ладони Вани, взяв себе несколько семечек, буквально три-четыре штуки. Ваня всё это время молча наблюдал, держа горсточку семечек во рту и периодически сплёвывая шелуху в траву, как Сигма продолжает этот чудный хомячий ритуал: держать семечку пальцами, пока зубами давишь сверху и снизу и ждёшь, когда треснет, а потом ногтем пытаешься расковырять. Ваня сплюнул последнюю шелуху. — Сём, ты в рот закинь нормально, рот закрой и зубами поперёк её дави, она полностью расколется, — Ваня указал на своё лицо и пощёлкал зубами. — Но ведь у меня во рту останутся остатки, — Сигма с непониманием поглядел на Ваню. — Так ты языком отдели само семечко, а шелуху сплюнь. Так и лу́згают семечки. — Что делают с семечками? — Щелка́ют, щелка́ют. Просто в наших деревнях русских говорят «лузгать». — Разве не правильно говорит «щёлкать»? Почему ударение на другую букву? — Ой, — Ваня встряхнул голову и слегка постучал кулаком себе по лбу. — Забываю, что ты душишь этой темой неспециально… Щёлкай, щелкай, короче. Ты попробуй. Быстро приноровишься. Бери, — он сунул руку в карман и протянул ещё семечек. — Бери прямо с руки по одной, возьми лопату нормально, — и прижал ладонь к своей груди, чтобы не держать совсем на весу. — Но тебе ведь неудобно? — Сёма, дают — бери. — Ладно, я понял. Сигма искренне старался. Шелуха, хоть и солёная и не безвкусная, неприятно царапала язык, а иногда её невозможно было отличить от самого семечка, и создавалось ощущение, что семечко попалось пустое. Поначалу было неудобно просто ходить и плеваться вокруг, но, когда колея для машин закончилась и пришлось дальше идти по траве, Сигма задушил в себе городского джентльмена и попытался освоить новые правила жизни. Плеваться, однако, Сигма всё равно не стал, собирая мокрую шелуху в кулачок и тихо выбрасывая на землю за собой. Он утешал себя тем, что птички, белочки и мышки тоже едят всякие семена и тоже оставляют шелуху прямо там, где поели. Есть ли кому дело до этого на пустынном кладбище? — Почему вообще Коля выбрал такое странное место для работы? — Сигма бросил шелуху в траву и вытер руку о край футболки. — Не знаю. Не помню, — Ваня пожал плечами, шагая среди показывающихся сквозь высокую траву крестов и надгробных камней. — Он говорил, что что-то там с его детством связано, но я уже забыл. Это у него спросить надо. Или у Феди, он тоже знать должен. — Да, Федя должен знать, — Сигма чувствовал, что наконец расслабился и взаправду привык к местной атмосфере, ведь если абстрагироваться от того, что вокруг сотни закопанных мёртвых тел, то лес и поля вполне себе ничего! — А ты что-то с текстами делаешь, я прав? — Курсачи пишу старшим и младшим. Со следующего года на полставки выйду куда-нибудь, устал сидеть в комнате, — Ваня заложил ладонь за шею и прикрыл глаза. — Хоть официантом. — И Федя сидит в компьютере так же, как ты. — Ну, он-то у нас программёр известный, — Ваня усмехнулся и взглянул на Сигму. — На монитор его взглянешь порой — ей-богу, Пентагон взламывает, коды какие-то пишет на чёрном экране, как будто у него комп накрылся. Но он-то понятно чего боится, сидит удалённо. А ты-то сам работать кем планируешь? — О, я… — Сигму этот вопрос застал врасплох. Он забегал глазами по высокой траве, не обращая внимания даже на то, что луну снова скрыли тучи и ни черта не было видно. — Если честно, я не знаю. У моей семьи есть своё дело, поэтому я думаю, что пойду работать в компанию к отцу. У меня особо не было выбора, поэтому я не старался думать, кем хочу работать. — В компанию? — Ваня немного остановил шаг и понизил голос, Сигма же прошёл немного вперёд. — А… подожди, а что за компания? — когда Сигма обернулся, Ваня быстрым шагом его настиг и внимательно вгляделся в лицо. — Мелкая? Или крупная? — Ну-у… Средняя, — Сигма покрутил рукой в воздухе выученным жестом, обозначающим «так-сяк, фифти-фифти». — Если хочешь спросить про деньги, то моя семья зарабатывает, как большинство семей у нас. Нет ничего необычного. — Ого, — Ваня невольно вскинул брови, зашагав наконец рядом. — Ну да ладно, глупо было бы предполагать, что твоя семья, отправившая тебя к чёрту на рога, мало бы зарабатывала. — Почему к чёрту на рога? — То есть «далеко». Коля бы сказал, что в ебеня. — Е-бе… Кхм, я не согласен, что Россия — то, как ты выразился. — Ой, слушай, иностранных граждан не спрашивают, — Ваня усмехнулся и махнул рукой. — Возвращаясь к нашей предыдущей теме, ты бы кем работать хотел? Просто подумай. Представь, что тебя не ждут в богатой компании твоего папаши… — Хм… Я не знаю. Может быть, я бы попробовал себя в участии в мелкой работе. О! — Сигма щёлкнул пальцами, в задумчивости отведя взгляд. — Я бы мог устроиться туда, куда устроишься ты! Как ты думаешь, я смог бы стать официантом? Я вообще думаю остаться на следующий год здесь же, если такое возможно, и… Ваня? Сигма шагал вперёд, но слышал теперь шорох травы только под своей обувью. Замерев на месте, он вдруг резко ощутил холодное дуновение ветра, погладившее по шее и всколыхнувшее убранные в хвост волосы. Он ещё не обернулся, но уже как будто почувствовал себя… странно. И страшно. Сердце глухо ухнуло в рёбра, когда парень развернулся и никого не увидел. Поле, высокая трава, кресты и надгробные камни — и больше никого! Сигме в момент показалось, что он сходит с ума, и он даже покрутился на месте, надеясь, что Ваня просто ушёл вперёд или, может, чересчур низко наклонился завязать шнурки. — В-ваня? — негромко позвал Сигма ещё раз, шумно задышав носом, втыкая в землю лопату и дрожащими руками доставая фонарик из кармана. — Ванечка, куда ты делся? Небольшой жёлтый круг забрезжил на траве, забегал, мерцая, и темнота вокруг сгустилась невероятно душно. Глаза уже привыкли к слабому лунному освещению, и сейчас Сигма не видел ничего за краями света фонарика. Ветер трепал волосы, завывал где-то далеко в деревьях и качал их растрёпанные чернильные силуэты, и по виску скатывалась капля холодного пота. Сигма понял, что ему никогда раньше не было настолько страшно, ведь он совершенно не понимал, как посреди огромного поля, где ни кустика, ни большого укрытия, мог бесследно исчезнуть его друг! Рациональная часть мозга билась в черепную коробку, русский язык вылетел из головы вместе с наставлениями матери и рецептами клюквенного морса от деда. Хотелось думать, что вот сейчас что-то где-то зашуршит — и Ваня появится! Но Ваня не появлялся, и Сигма, положив одну руку себе на шею и нервно сглатывая на вмиг пересохшее горло, сделал шаг вперёд. Он чувствовал, что наконец-то fucking around. — В-Ваня, в какое место ты пропасть? — голос дрожал, перейдя почти на шёпот. Кресты и могилы вокруг больше не казались неживыми и полностью мёртвыми. Он остановился, понимая, что даже не знает, куда ему податься. — Ваня, эта шутка есть хорошая. Я оценить эта шутка. Вернись, очень пожалуйста? Ваня не отзывался. Нервная улыбка сползла с лица Сигмы, когда он понял, что это ни черта не шутка. Он подался влево, вправо, сделал шажок в одну сторону от своей протоптанной тропки, в другую — на тропку Вани, на которой вроде даже осталась от его шагов примятая трава, обернулся, покрутился на месте и замер в ужасе с широко раскрытыми глазами. Стараясь не дышать и не издавать слишком много звуков, воображая себе, что Ваню схватили те самые грязные-плохие-растакие вандалы, портящие могилы, — и дай бог, чтобы они! — парень, не отрывая ноги от земли, двинулся ещё дальше в сторону от тропки Вани, шаркая землёй и стараясь рационально полагать, что сквозь землю друг точно не провалился — не мог! — Wutahell… Fuck… fuckin'shit… shit… sh-h-hit! — только и срывалось змеиным шипением с губ, и Сигма даже не замечал, что никогда не выражался до этого дня нецензурно ни на своём языке, ни на иностранном. Внезапно земля под ногой, стоило сделать буквально шаг в сторону от Ваниного пути, резко провалилась и оборвалась, и Сигма едва устоял на месте: жёлтый кружок фонарика подскочил, описал круг в дрожащих руках и уставился в зияющую чёрную дыру среди высокой травы и крестов. Свет спустился по разрытым стенам с клочками травы и камней, спустился глубоко, на два с половиной метра, если не больше, стремясь, по всей видимости, прямиком в ад, нащупал ровную поверхность дерева, а на этом дереве — сидящую фигуру с длинными светлыми волосами, потирающую голову и хрипящую так тихо, что здесь, на поверхности, слышно этих хрипов совсем не было. Сигма только с самого края смог разобрать: — Бля-ядь… Сём, аккуратно, тут ямы… Ночь объяла Сигму тёплыми объятиями. Сердце сделало кульбит и забилось в ровном темпе, когда в разрытой могиле в сидящей на чужом гробе фигуре парень узнал резко пропавшего друга. Судя по всему, Ваня упал, сам того не ожидая, и даже не вскрикнул. Яма действительно была разрыта на его пути, но скрыта высокой травой. Сигма положил ладонь на сердце и расслабленно выдохнул, мгновенно забыв, что он стоит посреди кладбища и светит фонариком, выдавая своё местоположение. Лицо расплылось в улыбке, а глаза ни на что другое не смотрели так влюблённо, как на Ваню сейчас. Живого, целого, никуда не пропавшего и рационально явившегося перед глазами вновь… — Твою, сука, мать, — Ваня, продолжая держаться за голову, медленно упёрся коленом в гроб, — где я, блядь, оказался… Что за… — он так же неспешно ощупал дерево под собой, и полуприщуренные глаза его начали округляться. — Куда я упал?.. — голос его дрогнул, прежде чем он опустил взгляд и понял, что доска внизу оказалась не просто доской. — Ёбанный в рот! Блядь! Русский язык стрелой воткнулся в голову и вернулся в словарный запас. Под тёплым и мерцающим светом фонарика Ваня подскочил на месте, как взведённая пружина. Руками до края он не достал, поэтому по приземлении стукнулся подошвами кроссовок в крышку гроба, и от треска очнулся уже Сигма, встряхнувший головой и часто заморгавший. — Твою мать! А! Какой кошмар! — Ваня схватился за голову, трясясь не то от ужаса, не то от брезгливости, и не мог теперь сдвинуться с места в страхе, что гроб вот-вот треснет и явит Ване того, кто погребён под тонкой деревянной крышкой. — Сёма! Вытащи меня отсюда! Помоги! — Я сейчас! — Сигма откровенно растерялся, не зная, и куда деть и фонарик, и лопату в руках, и как именно помочь — прыгать вниз, что ли? Благо что мудрая мысль пришла следом, и Сигма, опустив весь скарб на траву, сам опустился на колени и протянул руку вниз. — Держи! Яма была очень глубокой. Думать о её предназначении и о том, почему она не была зарыта, никто из парней не стал. Проблема была только в том, что Ваня дотягивался до верха ямы только с прыжка, а при первой же попытке вытянуть Ваню наружу земля под коленями и грудью Сигмы начала обрушаться, и Сигма едва не улетел следом за неудачливым другом. — Ой-ой-ой! Падаю! Ваня тут же отпустил и снова приземлился кроссовками на деревянную крышку гроба. Грабли его попали между гробом и земляными стенами, но это не помешало выдрать их за черенок со скоростью света, замахнуться и ударить в самый край. Сигма едва успел на руках и коленях отползти назад, потому что грабли, что естественно, веса человека не выдержали и соскользнули с куском травы обратно вниз. — Какой ужас! Господи! Да за что мне это?! — Ваня на дне могилы прижал к себе грабли одной рукой, а второй закрывал глаза, чтобы не видеть этого кошмара. — Какого хера она не зарыта! Коля, блядь, доберусь — убью, если выживу! — Ваня, Ванечка, — Сигма не нашёл ничего другого, как протянуть парню свой фонарик, но тот отрицательно замахал головой — его фонарик после нажатия на кнопку засветился достаточно ярко, видимо, батарейки стряслись от удара о гроб. — Не кричи, не переживай, я с-сейчас найду помощь! — Кого?! Здесь нет никого на километр вокруг! — Я покричу! Я с-сейчас приведу кого-нибудь. Колю, Федю. Они прибегут, они сказали, что быстро прибегут. Я сейчас. — Сёма, не бросай меня, умоляю! — Ваня, я могу к тебе спуститься! — Господи, нет, — Ваня затряс головой, крепко зажмурившись и взяв теперь фонарик во вторую руку. — Приходи в себя, приходи в себя! — и постучал себе фонариком по лбу. — Так… Вдох-выдох… — голос Вани переставал выдавать истеричные нотки. — Тут мы с тобой вдвоём до утра просидим. Сёма, д-душа моя, ты прав, — парень наконец вскинул голову и посмотрел на Сигму снизу вверх — из темноты и слабого света фонарика были видны только его светлые глаза. — Зови на помощь этих уродцев. Я подожду. Я мужик, я и не в такое попадал, отовсюду выберусь… — последние слова звучали как самоуспокоение, но на Сигму подействовали, и он закивал. — Я скоро. Я сейчас приду! Никуда не уходи, хорошо? — Сигма встал на ноги, отряхнул колени и уже было рванул, но забыл лопату, поэтому быстро вернулся, поднял орудие за черенок и, прижав к груди, побежал сквозь высокую траву. — Коля, Коля! — с каждым позывом голос обретал силу. — Федя! Помогите кто-нибудь! Коля-я-я! — Да куда же я уйду… — выдохнул себе под нос Ваня, стараясь не смотреть под ноги и подсвечивая фонариком только своё лицо в обнимку с граблями. Сигма бежал. Лопата перестала что-то значить, стала весить как пушинка, а горло саднило от одного и того же крика: «Помогите кто-нибудь! Коля! Федя!» Он бежал сквозь траву, бежал мимо той дороги, которой они шли, и судорожно искал глазами купол церкви. В отсутствие лунного света он не видел перед собой ничего, только бесконечное поле, кресты и надгробия. Серьги подскакивали в его ушах, били острыми наконечниками по линии челюсти и по щекам. В какой-то момент Сигме показалось, что он бежит не в ту сторону, поэтому он остановился, тяжело дыша и чувствуя, как лопата вот-вот перевесит так, что он упадёт и клюнет носом в землю. Выпрямиться стоило больших усилий, но Сигма смог. Дыхание вырывалось изо рта белым паром. Парень прижал руку к груди и с размаху — случайно — воткнул лопату в землю, проморгавшись и наконец оглядевшись. Он не видел купола. Он не понимал, откуда прибежал. Где Ваня сейчас? В какой могиле? Сигма снова смотрел на открывшуюся его взгляду темноту, не обращая внимания на мерцающий круг фонарика, и теперь ему казалось, что ветер, стихнув, упал пластом на поле, а воздух мертвенно застыл, не двигаясь. Парень медленно, стараясь не издавать лишних звуков, переступил с ноги на ногу и сжал руку на черенке своей лопаты крепко-крепко, ведь сейчас это было его единственное оружие на километры… нет, гектары пустой земли, усеянной мертвецами! Сигма уже проклял своё желание помочь и поехать сюда. Мог бы пить чай или быстрорастворимый кофе и спать в своей тёплой постели, но нет же! И теперь из-за него Ваня остался там один, в темноте и в холоде, в глубокой яме и на чужом гробу… Ему показалось, что где-то вдалеке проехала машина. Он резко обернулся, стараясь выцепить хоть один урбанизационно-знакомый силуэт в этом царстве поля и травы, но не то машина ехала без фар, не то просто ветер задул так, что напуганный-перепуганный Сигма принял его рёв за звук машины, но не увидел он ровным счётом никого и ничего. Где-то вдалеке на фоне тёмного неба виднелось небольшое и скрюченное деревце. Оно росло, видимо, между заборчиков могил и выглядело так, словно когда-то давно здесь поставили деревянный крест, а он взял да пророс. При свете дня его бы окрестили давно засохшим и задались бы вопросом, почему эту кривую дрянь до сих пор не выкорчевали, но в этой одинокой и страшной ночи деревце выглядело самым красивым и самым желанным растением в жизни. «Не видишь церковь — залезь на дерево!» — прозвучало в голове Колиным голосом. Сигма зажмурился, потоптался на месте и побежал прямиком на этот скрюченный силуэт. Он уже не кричал, он просто бежал, экономя воздух в лёгких. Спортсменом Сигма не был, но в полной темноте и ночью на кладбище кто только не станет спринтером, лишь бы добежать до спасительного островка! Сигма помнил о внезапных ямах, которые, как выяснилось, могут быть, и благодарил все высшие силы, что до сих пор в них не упал. Он не смотрел под ноги, надеясь, что добежит до церкви и опознавательных могил раньше, чем куда-то упадёт… но не добежал. Он просто не ожидал, что вместо ям, из-за которых переходил иногда на прыжки в длину, налетит на что-то грузное и тяжёлое под ногами между оградок, споткнётся, едва не перевернувшись в воздухе, и таки клюнет носом в землю, не выпустив лопаты из рук. Закончились небо и скрытая тучами луна, закончилось дерево, кресты и оградки, закончилась даже высокая трава. Фонарик погас, скрыв упавшую фигуру в высокой траве так же резко, как упал и пропал Ваня. Парень ожидал, что очнётся сейчас на дне могилы, поэтому не стал открывать глаз и неспешно ощупал руками землю вокруг. Земля с травой была — хороший знак. То, что эта земля принадлежит трупам, которые могут быть закопаны как на той неделе, так и десять лет назад, было делом второстепенным. По голове никто не огрел — знак ещё лучше. Сигма, сплёвывая землю с губ, приподнялся на локтях и огляделся, не понимая, обо что в чистом поле он мог споткнуться. Судя по удару, на заборчик похоже не было, как и на твёрдый камень какого-нибудь маленького надгробия. «Я не хочу думать, что маленькое надгробие подбирают по размеру похороненного…» — пронеслось в голове, прежде чем Сигма окончательно проморгался: в шаге от него был заборчик и «спинка» надгробного камня, слева и справа через два шага друг от друга — то же самое. Сигма лежал среди старых могил, и ему только предстояло понять, обо что такое не каменное, грузное и даже мягкое он мог споткнуться… Бояться уже не было сил — Сигма и так уже был на пределе. Крепко сжав лопату руками, сев на земле и обернувшись, парень, прежде чем смотреть вперёд, нащупал выпавший в траву фонарик и включил его. Замерцавший тусклый свет выцепил в двух шагах от него лежащее на земле тело мужчины в каком-то чёрном пиджаке (или куртке?). Лица не было видно, и Сигма совершенно точно понял, что тело не дышит. Ах, нет, Сигма ошибся. Бояться силы были, да такие, что мурашки пробежали от шеи до самого низа спины и вынудили его вскочить на ноги, словно взведённую пружину. Фонарик резко выключился. Стоило ему осознать, что тело перед ним не дышит, как Сигма забыл сразу всё: и про дерево, и про Ваню в вырытой могиле, а русский язык снова вылетел из головы. Ему в одно мгновение захотелось развернуться и побежать туда, куда глаза глядят и куда ноги понесут, но от страха он просто оцепенел. Мысли в голове метались так хаотично, что даже на своём родном языке Сигма не разбирал мешанины из ругательств и молитв. Он уже был готов пуститься бежать или сделать проще — умереть от инфаркта, проклиная и кладбище, и своё решение явиться сюда, но… Тело перед ним, кажущееся мёртвым, вдруг содрогнулось, всхрапнуло, как недовольная лошадь, и медленно приподнялось на одном локте, по-прежнему смотря в другую от Сигмы сторону. Сигма не смел ни мышцей дрогнуть, ни выдохнуть, лишь медленно и без единого звука начал переворачивать лопату железным полотном кверху, перехватывая за черенок ниже и ниже, готовясь замахнуться… Тело упёрлось руками в землю и село, протянув ноги. Из-под распахнутого и грязного пиджака выкатилась блеснувшая бутылка, на которую восставший из мёртвых незнакомец меланхолично взглянул, наклонив голову, поднял с земли одной рукой и приложился губами к горлышку, но, видимо, внутри уже ничего не было. Когда он закряхтел и медленно обернулся, Сигма уже стоял на изготовке и с лопатой в руках, глядя во все глаза на незнакомца: им оказался не первой свежести обыкновенный мужик с кровоподтёком на щеке и под глазом. Парень, нервно сглотнув и беззвучно опустив лопату, держа её одной рукой, второй щёлкнул кнопку фонарика — и жёлтый мерцающий круг ударил восставшему из мёртвых в лицо. Мужик поморщился и прикрыл рукой лицо, что-то неразборчиво мыча под нос. — В-вы есть в порядке? — упавшим голосом пролепетал Сигма, постепенно успокаиваясь. Свет выхватил щетину, красное лицо и большие тёмные круги под глазами мужчины в годах. Запах, который до парня долетел не сразу, назывался перегаром, и от него Сигму как кипятком ошпарило. Мужик махнул рукой, мол, убери свет, и только после этого, окинув Сигму взглядом, отвернулся и бросил бутылку куда-то в сторону, зарывшись пальцами в тёмные сальные волосы в земле. Бутылка ударилась ровно в ствол дерева неподалёку и разбилась, с хрустом разлетевшись осколками на какую-то могилку. Сам мужичина не издал ни слова, только невнятно ворчал, уронив голову на руки, а вот парень встряхнулся, пришёл в себя и, светя фонариком в сторону, приблизился, остановившись в шаге и склонившись над плечом незнакомца так, чтобы не дышать его перегаром: — Вам не нужна помощь? — заговорил уже внятным русским языком Сигма. — Я просто за ней направляюсь и мог бы- — Ничего мне не нужно, — пробухтел хриплым голосом пьяница, и Сигма поморщился — стоило только ему открыть рот, как перегаром несло во все стороны. — Иди, куда шёл… шла… — мужик вдруг повернул на парня голову, прищурился и выразил всем отёкшим лицом недоумение: — Чем бы ты, в общем, ни было. Иди. — Я парень, спасибо за замечание, — Сигма даже не заметил со стороны, как лицо его приобрело неуловимую русскую эмоцию, когда людей всё достаёт. Он даже подсветил лицо фонариком и указал пальцем на свою шею. — Адамово яблоко у меня есть. — Ишь. Молодёжь, — мужик всхрапнул, чуть больше раскрыл глаза на свет и отвернулся, глядя вперёд. Ноги он согнул, а руки уронил на колени. Взгляд его погулял по неведомой дали, как будто бы он мог что-то видеть в темноте, и Сигма даже посмотрел вдаль вместе с ним, но и со светом фонарика ничего и никого не увидел, кроме травы и крестов. Что-то подозрительное и нехорошее скребло у Сигмы в районе груди. Откуда этому человеку взяться посреди поля, ещё и в таком виде? Уж не от того ли, что всю ночь разорял чужие могилы?! Выглядел незнакомец очень не очень, но мало ли — может, это от бессонной ночи? Вот и яма как раз рядом, в которую Ваня провалился! Сигма прищурился, медленно выпрямившись и скосив глаза на мужичину, крепче сжав черенок лопаты в руках. Если это тот, за которым охотится Коля, то Сигме невероятно повезло сейчас: осталось размахнуться лопатой — и птичка в клетке! Почему пьяный? Так удачно справлялись несколько ночей, вот один от группы и отбился! Что он, в порядках разорителей могил разбирается? Пацифизм, однако, взял своё, и парень напоследок спросил: — А что Вы здесь делаете в такую позднюю ночь? — в голосе Сигмы прозвучали стальные нотки. Он чувствовал, как в нём закипает злость на всё то, что с ним произошло за сегодня. Мужик шмыгнул носом и долго не отвечал. Сигма снова начал медленно поднимать лопату, чтобы, если что, иметь весьма весомый аргумент на своей стороне. — Жена моя спит здесь, — безэмоциональным голосом ответил незнакомец. — Уже три дня как спит. И я вместе с ней здесь сплю. Руки ослабели, и лопата чуть не выскользнула из пальцев. Внутреннее жжение как холодной водой окатило, а лицо бросило в жар — от стыда. Не тот ли это самый несчастный, о котором говорил Коля? Тот, у которого схоронили жену и который от горя ночует на кладбище, а его ещё и местные вандалы обокрали? У парня слова Коли в голове так и зазвучали. Он широко раскрыл глаза и сжал губы, медленно, стараясь не издать ни звука, опуская «оружие» к земле. Когда незнакомец всхлипнул и заплакал, Сигма так и вовсе почувствовал себя really off his game. У него даже мелькнула мысль, что на кладбище одному было не так уж страшно и тоскливо… Ветер встрепал конец хвоста волос. Тучи расходились, постепенно проявляя белую луну, и её свет медленно пополз по молчаливому полю. Сигма не сказал ни слова. Несчастный незнакомец, однако, недолго лил слёзы. Если бы даже мужичина врал, чтобы парень, вооружённый лопатой и явно имеющий отношение к персоналу кладбища, отвязался от греха подальше — да и непонятно было, кто именно совершил бы грех — мальчишка за рукоприкладство (лопатоприкладство?) или взрослый мужчина неопределённого возраста за насилие и убийство, — то у него определённо был чудесный актёрский талант. Прекратив лить слёзы и реветь сорванным голосом, он хрипло выдохнул, пошарил руками вокруг себя, ища что-то, но, не найдя этого чего-то, тяжело вздохнул и вновь уставился в темноту перед собой. Пытаться понять, куда он смотрел, было бессмысленно. — Я… сожалею тому, что вы потеряли, — негромко проронил Сигма, выключив фонарик и потерев рукой плечо. Слова, однако, вряд ли были услышаны. Парень, когда луна наконец начала освещать глазовыкалывательную темень, посмотрел вправо, на одну из могил за скромной оградкой, ближе к которой и сидел новый печальный знакомец: и вправду, лунный свет упал ровно на фотографию на свежем надгробном камне: с фотографии смотрела молодая женщина. Посчитать было несложно: она скончалась на тридцать седьмом году жизни. Сигму невольно пробрала дрожь: его собственная мать была старше на несколько лет. Незнакомая женщина улыбалась, будто это было обыкновенной фотографией с какого-нибудь праздника или просто на память. Когда-нибудь любая твоя фотография может стать лицом на надгробии, в конце концов… — Её забрал рак, — продолжил низким, но как будто даже выпрямившимся голосом мужчина. — Она сгорела всего за год. Ничего не помогло. Умирала дома, выписали с прогнозом на доживание. — Сигма не стал переспрашивать, что значит «сгорела», догадавшись о значении сам. — И даже тогда, когда ей оставались считанные дни, она будила меня по ночам, когда я засыпал и снова не дышал, — новый знакомый шмыгнул носом, и Сигма нахмурился, понимая, что у него отсутствует важная часть контекста. — Болею я чем-то, не помню. Называется как-то странно. Засыпаю и дышать перестаю. И она будила своей ослабевшей рукой. Худая, маленькая, бледная… В своём рассказе несчастный протянул руки куда-то к лунному свету, словно что-то там видел или словно резко уверовал. Луна, однако, не ответила никаким даже самым прозрачным призрачным образом, и мужчина медленно вернул руки на свои грязные колени, тяжело вздохнув. Сигма признался, что в один момент и сам начал разглядывать в лунном свете хоть какие-нибудь очертания, но ничего, естественно, не увидел. От рака когда-то мог умереть и Фёдор, но ему повезло, если отсутствие руки можно назвать везением. Парень, неслышно вздохнув вместе с несчастным новым знакомым, посмотрел на его опущенные плечи сверху вниз, и на мгновение в голове всплыло то, что у этого мужчины, потерявшего жену от страшной болезни, могли бы быть волосы светлее и длиннее, а ещё могли бы быть убраны в косу. На его месте в целом когда-то мог оказаться Коля… Сигма встряхнул головой, не желая продолжать ассоциацию. — Я хотел умереть, пацан или кто ты там, — от обращения к себе Сигму невольно пробрало, и он в нерешительности сделал полшага назад. — Я мог бы. Я хотел, понимаешь? Она моим светом была, жизнью моей. Со школьной скамьи вместе, — воцарилась тишина, и Сигма перемялся с ноги на ногу. — А тут ты на меня налетел. Огрел чем-то, что ли? Я и задышал. Проснулся, — тёмные, опухшие, красные по белку глаза вдруг посмотрели на Сигму, когда мужик повернул к нему голову едва ли не со скрипом, и парень почувствовал себя виноватым ещё больше. — Что мне теперь делать? Жить без неё? — Я… ну… — вменённая вина оказалась настолько неожиданной, что Сигма поначалу чуть не растерялся окончательно, не зная, что и ответить. — Я… не думаю, что Ваша жена хотела бы, чтобы Вы так скоро отправились вслед за ней. — Она и того, чтобы я пил, не хотела, — знакомец отвернулся и сложил руки ладонями на колени. — Но то — она. А ты что, ангел-хранитель хренов, чтобы не давать мне умереть? Мужик сказал это не подумав. Это можно было увидеть по его о-о-очень медленно вытянувшемуся лицу, как будто сказанное буквально втекло тягучей вязкой жидкостью ему в уши. Сигма только нервно огляделся, понимая, как выглядит со стороны эта ситуация: огромное пустое кладбище, глухая ночь, окраина, и вдруг тебе не даёт умереть, пусть и случайно, совершенно незнакомый и неясно откуда взявшийся человек не местной внешности, неясного пола и с акцентом. Лунный свет скользнул по лицу Сигмы, держащего лопату в руках, и поднявшийся несильный ветер встрепал его волосы, окрашенные наполовину белым и наполовину фиолетовым. Вернее, фиолетовый Сигма уже давно не обновлял, оттенок выцвел и стал напоминать блеклую сирень. Если ангелы-хранители и бывают, то Сигма в мировоззрении этого нежданно-негаданно встреченного несчастного был именно им. — Самоубийство — это грех. Я не думаю, что Ваша жена хотела бы, чтобы Вы совершили самоубийство рядом с её могилой, — Сигма решил больше не задерживаться. — Скажите, а Вы здесь уже сколько времени находитесь? — Несколько дней, — незнакомец кашлянул в кулак и вдруг, упёршись нетвёрдыми руками в рыхлую землю под собой, начал подниматься на одно колено, чтобы встать на ноги. — Два… три… я не считал. — А это на Вас недавно напали? Мой друг рассказал, что на этом кладбище происходят акты преступлений. — Друг? А, — мужик задумался и отмахнулся, кое-как выпрямившись и тут же покачнувшись, словно бы ноги у него резко онемели. Сигма ничего не нашёл лучше, как так же быстро вытянуть лопату вперёд и выставить её перед падающим — и помогло: мужчина не упал, только немного потянул за собой, и Сигму, конечно, потянуло, благо что оба выстояли. — Ты нешто из молодых в церквушке-то? Понятно. Что-то не помню я тебя на отпевании… Сигма решил не отрицать. Мужчина огляделся вокруг, заложил руку за шею, поморщился на лунный свет и побрёл, шаркая ногами по траве, в сторону. Сигма проводил его взглядом несколько шагов, но ответа не дождался и повысил голос: — П-подождите! Где есть церковь? — но медленно удаляющийся несчастный неопределённо махнул рукой куда-то в сторону. Не очень достоверный ориентир… — Может, Вам всё-таки нужна помощь? — на этот раз ответа не последовало даже жестом, поэтому Сигма, чувствуя, что теряет последнюю ниточку какой-никакой зацепки, поспешил нагнать нового знакомого. — Скажите хотя бы, Вы не помните, куда направились те, кто с Вами сделал… э… — Сигма намеренно опередил мужичину, включил фонарик и показал пальцами на своё лицо — туда, где у знакомого был кровоподтёк. — Вот это! Кто Вас ударил — куда они пошли? — Пацан, ради бога, не трави душу, — прошамкал мужик и помахал рукой, намекая выключить фонарик. — Совет могу дать: оставь это старшим, а то ляжешь здесь же, как Любочка моя. Только они даже креста не поставят. — По какой причине? Мужичина прищурился, скептически окинув настойчивого Сигму взглядом из-под кустистых бровей, но фыркнул и уже начал разворачиваться в другую сторону, как Сигма выставил вперёд лопату и преградил ему путь. Тот только покачал головой. — Никогда ещё не встречал ангела-хранителя, который хочет умереть вперёд человека, — Сигма фыркнул сам, но лопаты не убрал. — Ну, парень, я тебя предупредил. Могилы они разрывают свежие или брошенные, чтобы не заметил никто, сбрасывают туда тела от своих делишек грязных и уматывают вдаль обратно. Когда над постелью Любочки моей надругаться хотели, я им помешал, вот и получил, — мужичина указал на своё лицо. — Но зато могилку не тронули. Твоим сторожам сказал только, что просто облапошили меня и бумажки вынули все. Видел, что куда-то подальше укатили на машине своей… колея туда, — и махнул в ту сторону, из которой прибежал Сигма. — Ты не суйся к ним, и будет тебе хорошо. Но если сильно уж справедливости хочешь, можешь в милицию пойти, только там тоже могут их дружки сидеть, кто знает, на кого напорешься… Мужик медленно зашуршал травой, обходя парня и направляясь по своим делам, что-то продолжая ворчать себе под нос. Лопата ему больше путь не преграждала, потому что у Сигмы задрожали и опустились руки. Когда он понял, чьих рук яма, в которую провалился Ваня, внутри всё похолодело. Никакой церкви, никаких деревьев, никаких Коли и Феди — у Сигмы нет на это времени! Задыхаясь, Сигма, сорвавшись с места, побежал обратно. Он слышал машину — и как он только не понял с самого начала?!

Fucking shit!

Он бежал сквозь объятое луной поле, он не смел издать ни звука своим горлом. Кладбище прояснилось и стало удивительно понятным: вот примятая трава, по которой Сигма сюда и шёл, вот кресты, мимо которых он проходил, а возле ямы он увидел человеческий силуэт. Он стоял, уперев руки в боки и взирая на яму сверху вниз. Даже на бегу Сигма сумел различить, что это точно не был выбравшийся Ваня. Когда незнакомая мужская фигура, озадаченно глядящая в могилу, обернулась на шум бегущего человека, парень не остановился — наоборот, он высоко задрал лопату и с криком, переходящим в истеричный не то визг, не то рычание на высоких нотах, ударил точно в голову всем полотном сразу, сшибая чужака с ног.

***

— …в ад только перед тобой, в рай только после тебя, — Коля напевал, шагая впереди и убрав одну из рук в карман. — Вместе с тобой — что можно, вместо тебя — всё то, что нельзя! Тёмные ветви переплетались над головой, лунный свет за тучами даже и не думал сюда соваться, и единственным фонариком здесь была только рука Фёдора, шагающего следом за Колей и смотрящего по сторонам. Страшно ему не было, было любопытно, каково это: ходить по ночному кладбищенскому лесочку без единого оружия, если исключить лопату, конечно. В целом, рациональной долей мозга — а рациональностью у него, наверное, был пропитан практически весь мозг — Федя даже понимал Ваню в начавшемся возмущении насчёт того, что Коля забрал себе спокойное поле, а «не избранным», то есть не своему бойфренду и себе, выделил с барского плеча жуткий тёмный лес среди могил. Для опыта щекотания нервов в таком месте необходимо, конечно, полное одиночество, или не полное, но с друзьями, которые боятся так же, как и ты; а с Колей бояться не получается. Федя более чем уверен: Коля тут каждую могилу исходил вдоль и поперёк, взвалив гитару на плечи, взяв бутыль воды и ни в коем случае не сидя в своей сторожке. Ему бы бегать, прыгать, ходить, но никак не стоять на одном месте, вот он и занимался тем, что мерил шагами землю. Вся интрига как-то даже рушилась: Федя понимал, что даже из-за самого страшного куста и самого угрожающе выглядящего сухого ствола дерева не вылезет никакая неведомая поебень. А жаль… Парень снова достал из кармана вейп, приложившись губами к трубке. Коля шёл едва не вприпрыжку, длинная его коса подпрыгивала в такт, и, покрутив обе лопаты в руке так, словно это была лёгкая палка, он взял их обеими руками, как двухгрифовую гитару. Если бы от конца железного полотна до самого края черенка были натянуты струны, он бы точно что-то сыграл, а так только изображал, держа пальцами невидимый медиатор: — В рай после тебя, в ад только перед тобо-ой! — он занёс одну из ног вперёд, словно собрался сделать широкий шаг, но вдруг круто развернулся на второй и оказался у Феди практически прямо перед лицом, улыбаясь, как ясно солнышко и совершенно не подходяще для такого места: — Но пока рано, дорогой, нам на покой! От неожиданного поворота к себе Фёдор выпустил сладкий пар изо рта прямо Коле в лицо. Коля зажмурился и зафыркал, растирая рукой нос. Федя виновато поморщился, встряхнул протезом, выключая свет, и протянул руку вперёд, желая как минимум помахать железной кистью перед лицом, как максимум — прикоснуться к щеке и установить зрительный контакт, но Коля не дождался никакого жеста нежности и схватился за чёрное холодное запястье. Он, может, и хотел просто взять Федю за руку, но от его хватки фонарик в железной ладони вспыхнул белым холодным светом прямо в лицо, и Коля ойкнул и отпрянул назад, потирая теперь и глаза. Он лопатой с размаху упёрся в землю и сам, склонившись в три погибели, тёр лицо и глухо смеялся, сильно жмурясь. — Чёрт, Коля, — Федя встряхнул рукой, выключив свет, убрал вейп в карман, понимая, что не покурит нормально, и подошёл ближе, наклонившись и упёршись одной рукой в своё колено, а вторую положив парню на плечо. — Беда. — Хе-хе, нормально взбодрился! — Коля проморгался, выпрямился, шмыгнул носом и посмотрел на Федю, когда тот, деловито прищурившись, правой рукой взял его за подбородок двумя пальцами и подтянул к себе поближе. В темноте было не видно, поэтому Федя встряхнул железной рукой, отведя её в сторону. Коля часто моргал, улыбаясь, и явно придуривался. Лицо у него было измазано какой-то пылью или грязью под носом и вокруг глаз, и Федя, покачав головой, светящейся рукой вынул самый обычный носовой платок из другого кармана, облизнул его уголок и стал вытирать тёмные разводы. — Уй! — Коля зажмурился, но при попытке дёргаться Федя только крепче перехватил его за лицо. — Чего ты? Что у меня с мордой? — Твоя лопата как будто в самом пыльном углу лежала двадцать лет. Тёр под носом — у тебя теперь швейцарские усы. — Ой, да? — Коля скосил глаза книзу и попытался рассмотреть черенок лопаты, насколько мог, не наклоняя головы. — Да и плевать, кому я тут на кладбище сдался? — Мне сдался. Стой смирно, не будешь же ты ходить в камуфляже, — Федя снова коснулся языком платка и потёр Коле глаза, вынуждая его жмуриться, а затем вытер его лицо сухой стороной, осматривая со всех сторон. — Теперь сойдёт. — Теперь я нравлюсь тебе больше? — Коля снова часто заморгал. — Ты меня своими опахалами сейчас снесёшь, — Федя ещё немного покрутил лицо Коли за подбородок в руках, а затем подступил ещё ближе, носками кроссовок к носкам кед, прикрыл глаза и поцеловал Колю в нос, отступая. — Ты мне нравишься, хоть всё лицо в грязи вывози, но давай не делать вид, что мы тут от кого-то прячемся. Коля в восторге сжал руки в кулаки и затрясся, чуть не подпрыгнув на месте. Федя уже давно не держал бдительность рядом с ним, хоть и знал, что нужно, поэтому против воли икнул от неожиданности, когда Коля, бросив лопаты на землю, вдруг схватил парня обеими руками, прижал к себе и покружил над землёй. — У, Федька, я тебе та-ак кохаю, ти не уявляєш! — Коля засмеялся и остановился, продолжая держать Достоевского на руках и смотреть в его глаза. — Красавчик ты мой! Прям как из склепа только шо вылез. — Сочту за комплимент, — Федя хмыкнул, улыбнулся уголком бледных губ и забрал чёрные волосы за ухо, а затем коснулся ладонью и лица Коли, убирая его выбившиеся пряди. — Всегда мечтал о свидании на кладбище. — Да-а?! У, здорово! — Коля покружил Федю в руках ещё раз и поставил наконец на ноги, не разжимая рук и прижавшись щекой к его щеке. — Век бы тут с тобой пробыл! — Ну… Все однажды тут будем. — Ой, — Коля перестал тереться щекой о щёку и замер. — А ты прав. Ладушки! Пора и честь знать. Вандалы сами себя не отпиздят! — с этими словами Коля отлип от Фёдора и поддел ногой обе лопаты с земли, подкинув за черенки и поймав рукой в воздухе. — Пойдём на поиски. Хотя, учитывая твой запах, они на нас первыми выйдут. — Запах? — Федя непонимающе нахмурился, глядя, как Коля развернулся к нему, упёршись лопатами в землю, держа ладони на концах черенков и сложив подбородок на тыльные стороны своих кистей. — Разве я… — парень моргнул и схватил себя за воротник футболки, поднимая ткань и прижимая к носу. — Я после больниц вообще не пахну же… — Ага. А дымилкой твоей за версту несёт. Федя, поняв, что его подкололи, нахмурился теперь недовольно и упёрся взглядом в светлые глаза Коли. В уголках тёмных глаз собрались морщинки. Коля ухмылялся, и казалось, что подслеповатый его глаз хитро блеснул. — Я скоро брошу, — буркнул Федя. — Ага-ага. Вот тут, — Коля ткнул пальцем себе в грудь, выпрямившись, — так легко заменить на железку, если что случится. О! Или новую руку прихерачить, ток правую, если эта херня в ладони ебанёт. Достоевский поджал губы и отвёл взгляд вниз, сжав пальцы на железном кулаке, из-за чего включившийся свет пополз по тропе полосами. Гоголь хмыкнул, подошёл ближе, закинул руку на плечи Фёдора и повёл за собой вперёд. С Колей совершенно невозможно было бояться чего-то — он любого, казалось, недруга забьёт насмерть лопатой или задушит своей косой, если под рукой ничего не будет. Да и то, бросаться в бой — крайний случай: сначала он попытается подружиться с любой нечистью, заговорить, выпить, и только потом уже пустит в бой кулаки. Фёдору казалось, что даже если сейчас начнётся страшный зомби-апокалипсис, вот прямо сейчас и прямо в эту минуту, и из могил полезут мертвецы, захороненные в девятьсот лохматом году, то Коля, как в известной песне от его любимейшей группы про Анархиста, их напоит и поведёт новых друзей за собой пугать народ просто по приколу. Какой тут страх темноты, леса, глуши, кладбищ и мёртвых? Кого тут и нужно бояться, так это Яновского Колю: громкого, звонкого и очень энергичного парня под метр девяносто или около того, если не выше, с косой длинных светлых волос, шрамом на одном из глаз и говором, какого ни у кого боле не сыщешь. Федя, думая об этом, положил голову Коле на плечо, подняв глаза и смотря на него. Коля чирикал, как птица, рассказывая о чём-то, и Феде не всегда удавалось уловить его мысль. Почему? Потому что Коля, начиная рассказывать о чём-то одном, из-за какой-то мелочи сбивался на другое, а там и на третье. Федя, если задумывался, мог, в целом, отследить эту цепочку и целую ветку, но проблема была в том, что Коля возвращался к самой первой мысли спустя очень много перипетий своего рассказа, если вовсе возвращался… Те, кто был повнимательнее, напоминали Коле об изначальной теме разговора. Те, кто давно потерял мысль, безропотно слушали. Коля улыбался, жмурясь, и дребезжал лопатами на левом плече. Один раз он, замолкнув буквально на секунду, от души вжался губами в чёрную макушку рядом, звучно поцеловал и продолжил свой рассказ про собаку в деревне. Вернее, начал-то он про собаку, но сейчас говорил вообще не об этом: — …меня же бабушка с дедом воспитывали, в селе их я вырос же ж, — трещал, как ночная лесная птичка, Коля. — Так у бабушки что ни неделя — так помирает хто-то из её подруг, сестёр, тёток, свах, знакомых и остальной этой бабской шоблы. Во-от, а мелкого меня оставлять она боялась и таскала с собой на похороны. Помню, за один месяц я на пяти поминках побывал — ух, я тогда кутьи обожрался! До сих пор её видеть не могу, фонтанировало из меня ею за три версты дальше, чем видел, — если бы у Коли не были заняты руки, он бы ими взмахивал, жестикулировал и выписывал такие круги, что мог бы улететь на этих лопастях. — Изюмом этим… — Коль, можно без подробностей. — Да чё такого? Что естественно — то не безобразно! Ну и ладно, подумаешь, — Коля фыркнул и задрал нос. — В общем, суть да дело: на кладбищах я уже чувствовал себя как рыба в воде. Прикинь, недалеко от церквушки нашей приходской новые русские ещё и площадку детскую забабахали, так я там в детстве вообще прописался! — Коля засмеялся. — На качелях качаюсь — за службой наблюдаю. С горки качусь — а там, за заборчиком, плачут, очередного деда отпевают. На турниках уже взрослым подтягиваюсь с пацанами — смотрим, как церквушку нашу сносят. После этого, кстати, в город переехали, на деньги с домика нашего дачу купили… Постепенно выходила из-за деревьев луна, бросая отблески сквозь густую листву. То тут, то там из-за кустов и заросших оградок выглядывали маленькие человеческие лица в монохроме — фотографии на могилах. Звенящий голос Коли совсем не подходил к местной обстановке. Фёдору даже показалось, что сквозь шорох листвы от поднявшегося ветра донёсся чей-то короткий крик, но он не продолжился — а значит, действительно показалось. Колина болтовня во всяком случае не прекратилась ни на секунду. — Про это ты уже говорил, — Федя шуршал по краю тропинки травой, потому что Коля не умел ходить прямо — вечно тянуло его столкнуть любого, кто с ним шёл, в сторону. — А про собаку-то что? — А! Ой! — Коля придержал лопаты одной рукой и махнул ладонью второй. — Дубина стоеросовая, забыл совсем! Как бишь говорил я, на одних поминках за мной наш Яшка увязался, его дед на выходные с цепи отпускал, так он крутился рядом со мной, тяв-тяв да гав-гав на собачьем своём… Маленький он такой был, крепкий, а ножки короткие, на задних лапах деду до колена доставал. Бабуля его табуреткой на четырёх ножках называла, а дед как-то хитро… как же… не пустолайка… Пустобрёх, во. Мне лет десять было, и ему столько же. Я ему палку кидаю — он приносит. Там где-то рядом гроб открытый, стоят вокруг люди наши, бабки да тётки, мужики. Поп там монотонно бубнит себе под нос, елеем и ладаном несёт за версту, чихаешь и думаешь, что это лукавый в тебя вселился, — Коля низко хихикнул и утёр локтем нос. — И представь: кинул я Яшке палку, он там возится где-то, а возвращается — и в руку кладёт мне кость! Человеческую! Я тогда ещё не знал слова «охуеть», но я сделал это! — Коля посмотрел на Федю, улыбаясь и выпучив глаза. — Ну, я ж умная Маша всю жизнь был — сразу догадался, что Яшка из гроба косточку вынул. Дед же ж узнает — пизды получили бы и пёс, и я. Ну, я возьми да под шумок закинь её в гроб обратно, типа так и было. Отошли мы с Яшкой, чтоб не подумали, что мы виноваты, уже и палку-то ему не кидаю, чтоб на всякий. А потом слышу: причитания какие-то, молитвы, вопли. Бабки крестятся, мужики матерятся и чертей поминают. Моя бабулитта меня к себе подзывает, за руку хватает, перекреститься просит. Я и спрашиваю шепотком: чего случилось-то? Ё-моё, не поверишь! — Да во все твои истории сложно поверить. — Ёпт, зуб даю! — Коля рассмеялся, не умея совершенно подводить к моменту, где нужно смеяться другим. — Короче, Яшка мой тогда просто какую-то старую коровью кость выкопал и мне принёс, ха-ха! Отыскал же где-то. А я даже не понял и не посмотрел, что хоронят вполне целого дедка, а не скелет. Дедок тот ещё у нас знахарем был, и бабки все поминки вспоминали, что помер, мол, старый и всех нас проклял: кость в руке — быть беде! Или як-то так говорили, не помню, — Коля выдохнул и отсмеялся. — Так и унёс Яшка секрет наш в могилку свою… Хороший пёс был. Как щас помню: белый весь, грязный, как чёрт из-под бани, а на ухе вислом вот тут — пятнышко рыжее, — и кивнул головой в левую сторону. — Эх-эх, долго прожил! Как почувствовал переезд наш — куриной костью подавился и наутро окочурился. Вот настолько не хотел со свободой расставаться. — Коль, ты начал за здравие, а закончил за упокой. — Да жизнь ведь это! Чего такого? — Коля вздохнул, встряхнул головой и почему-то замедлил шаг. — Люди умирают, люди рождаются. В детство не вернуться уже, конечно… Да… — и голос его потускнел, будто он о чём-то задумался. — А вон дед, кстати, рукой машет. Федя остановился тут же. Он всё это время и так смотрел вперёд и по сторонам, поэтому, когда Коля неожиданно указал лопатами куда-то им по пути, а Федя никого не увидел, Федя напрягся. О каком деде речь? У Коли заметно опали плечи, когда он снял с плеч Феди руку и зашагал вперёд, опустив лопаты и держа теперь их в обеих руках. — Где? Кто? — только и сумел выдавить упавшим голосом Фёдор, оглядываясь по сторонам. — Твой дед? — Вот я потому сюда идти и не хотел. Живёт он тут… Если бы вокруг парней были другие люди, то они бы могли слышать, с каким скрипом вращаются шестерёнки в тёмной голове. Коля про своего деда не ответил. Здесь где-то есть ещё один сторож? Или какой-нибудь местный? Или грибник? Сектант?.. Ну, знаете ли, мало ли! Фёдор нахмурился и направил свет от руки вперёд, осветив им пространство вокруг, но ничего, кроме травы и крестов, не обнаружил. А где грибники и сектанты? Стоило только заметить, что Коля уже далековато ушёл, как Федя поспешил за ним. — Кто нам рукой машет? — повторил Федя. — Я не вижу ничего. — Проходу мне вечно не даёт. Не люблю сюда ходить, но раз уж ты захотел, — Коля не останавливаясь, вдруг свернул с тропинки в густую траву среди могил и пошуршал вдаль. — Там, там. В деревьях. Далековато ещё, увидишь. На зрение Фёдор не жаловался, но не видел ни черта, как бы ни старался. Ему пойти бы следом, да он остановился — пожалел впервые, что влез в шорты, а не длинные штаны. Выбора не было: осветив траву под ногами и надеясь, что после онкологии его не настигнет боррелиоз, он сделал шаг в гущу зелени и, постоянно теперь почёсывая то там, то здесь, где щекоталось, торопился за уверенно шагающим Колей. Свет фонарика, белый и яркий, хаотично метался по могилам, но Федя, как ни напрягал зрение и слух, никого и ничего не видел. Он начал чувствовать, что щекотать нервы ему не очень-то и нравится. — Ща всех перепужаешь, Федь, — бросил Коля через плечо. — Не шали. Свети вперёд. — Да кого, блядь, всех? — Местных! Ночь-полночь, а ты им в глаза светишь. Имей уважение. Федя не видел, но лицо у него самого вытянулось. Нервно сглотнув, он послушался и вытянул руку вперёд, но теперь в окружающей темноте мерещились все: и машущие рукой деды, и призрачные собаки, и подозрительные шорохи и не менее подозрительные шаги, которых тут быть не должно… Какого-то глубокого страха, однако, не было. Рядом с ним, блин, Коля. Коля всю эту нечисть на коротком поводке держит! Так ведь? Но кладбищенский сторож на то и кладбищенский сторож, чтобы с уважением относиться к окружению. По крайней мере, так Достоевский себя уверил, чтобы не придавать мистического значения Колиным словам. Гоголь в какой-то момент нагнулся и рукой поднял невидимую в темноте свесившуюся к земле густую ветвь берёзы, кивая вперёд и пропуская Фёдора, чтобы не хлестнула по лицу. Если бы хлестнула, Фёдор наверняка бы подумал, что дед рукой махал-махал да домахался. — Вот мы и пришли, — Коля вышел к могилкам и остановился возле единственной, вокруг которой была оградка, и Федя чуть не врезался в его спину. — С пустыми руками только. Некрасиво. Коля, выдохнув, стал как будто меньше: плечи его опустились, а голос потерял в звонкости, словно птичка охрипла. Он толкнул рукой небольшую калитку тёмной оградки высотой по колено, оставил её открытой и сделал два шага внутрь. Упёршись обеими лопатами в землю, Яновский сложил ладони на концы черенков и подбородок — на руки. Лопатами он покачивал, смотря вперёд, и лицо его хоть и улыбалось, но выражало неуловимую тоску. Фёдор очень медленно перевёл свет вперёд, скользнув лучом по чёрному мраморному надгробию, увидел годы жизни, сразу высчитал шестьдесят восемь лет и событие восьмилетней давности и наконец посмотрел на фотографию. — Яновский Афанасий Демьянович, — задумчиво прочитал Фёдор, выдержав паузу. — А, так это… твой дедушка? — Ага, — Коля отнялся от лопат, аккуратно положил их черенками на оградку и подошёл к надгробию ближе. — Посвети, пожалуйста, сюда вот. Ага… Мне четырнадцать должно было исполниться, когда он ушёл. Ну привет, дедуль, — Коля улыбнулся, сел на корточки, натянул рукав олимпийки на ладонь и протёр сначала фотографию, а потом и весь надгробный камень. — Ты извини, я сегодня к тебе не планировал. Но ты ещё и не зарос, я убирался недавно. Соседи не шалят, а? Я же знаю, ты бы их — ух сразу! — и погрозил кулаком в воздухе. — Скучно тебе без бабули, да? Ничего, дай ей пожить, а то она тебя всё псом старым обзывает. Но я знаю, любит тебя. Федя смотрел, как Коля рукой смахивал комья земли с надгробья и продолжал разговаривать с могилой. Когда только дружили в школе, Коля объяснял, что Гоголь он по родителям, а Яновского по деду с бабушкой взял, у которых полжизни провёл, если не больше. В конце концов, именно от старших Гоголей он получил подслеповатый глаз. Но он никогда не говорил, что его родной дед похоронен именно здесь. С фотографии на парня смотрел пожилой, но крепкий мужик, с бородой и усами, только смотрел Афанасий Демьянович глазами Коли. По лицу и не скажешь, а вот глаза всё выдавали. Если мысленно через один глаз прочертить шрам, то и вовсе копия получится. Фёдор, однако, чувствовал себя немного не в своей тарелке. — Дед, познакомься! — Коля поправил искусственные цветы рядом с надгробием и сел на небольшую лавочку у оградки. — Это Федя. Тщедушненький немного, но ты уж прости его. Впервые вытащил его с собой. Я тебе уже рассказывал о нём, но так ты его хоть увидишь… А знаешь, даже хорошо, что ты с ним при жизни не встретился. Ты бы мне за него все уши оторвал, да и не только уши, а кое-что поважнее, — Коля хихикнул. — Сейчас-то только и смотреть можешь. Смотри вот. Приглядываю за ним, чтобы его твои знакомые на тот свет не утащили. За руку вон, вишь, схватили, но Федя не дался. Вот такой он у меня. Фёдор шмыгнул носом. Ему показалось, что даже его железная рука покрылась мурашками, вот только не от страха. Пока Коля продолжал разговаривать с могилой, Федя решил оглядеться, выступив за оградку через калитку и посветив фонариком вверх. Фонарь скользнул по высоким ветвям, по стволам, и вдруг с дерева на Федю посмотрела пара маленьких чёрных глазок. Федя присмотрелся: из гнезда на него смотрела лесная птица. Мелкая, незаметная, сливающаяся с корой и листвой. Нашла же место вывести птенцов! Хотя… Никто не потревожит. Может, эта птичка оказалась мудрее всех остальных. — Вот про кого ты, Коля, говорил, что я их перебужу, — шёпотом себе под нос бросил Федя и погасил свет. Луна уже светила достаточно ярко, так что Достоевский, прищурившись, опустил руку вовсе, не желая беспокоить птиц. Здесь деревья были как будто реже, да и, если вглядеться вдаль, заканчивались тоже весьма скоро: дальше начинались кусты и длинное поле, усеянное крестами и камнями правильной формы. Если смотреть вверх и выбросить из головы мысли, что они сейчас посреди огромного пустого кладбища, на котором даже призраков нет никаких и неупокоенных душ, то складывалось чувство, что находишься посреди обычного ночного леса. Небо, усеянное звёздами, было совсем не таким, как над городом с балкона общежития. Спокойно здесь было. Даже покойно. — Экзамены почти все сдал! — щебетал на заднем плане Коля. — Бабуля всё зовёт за ягодами съездить, варенья опять наделать хочет, а потом как всегда — себе две баночки оставит, а мне остальные двадцать восемь напихает. На дачу вот ездил с друзьями недавно… Помнишь, мне двенадцать лет, ты меня ночью будишь и говоришь — пошли? Картошку тогда научил воровать у соседей, потому что наша не уродилась, помёрзла, мелкая была или что-то такое. Но ты тогда сказал, что не пойман — не вор… Я твою традицию продолжил! Фёдор, крайне спокойный, медленно пошёл через могилки, заложив руки за спину и под лунным светом разглядывая надгробные камни и надписи. Больше всего неожиданно удивило маленькое надгробие рядом с большим, и удивило не потому, что было детским, а потому, что фотография была кошачьей, под которой ещё и написали: «Василий Петрович. Самый дорогой член семьи». Фёдор хмыкнул. Годы жизни — военные. Когда на одной из фотографий неподалёку от могилы Колиного деда в глаза бросился яркий красный крест, а ноги увязли в рыхлой земле, Фёдор замер. Оградки не было, да и поросло местечко густой травой, исключая место, где был закопан сам гроб. Крест был оставлен обычным баллончиком, но не это напрягло, а то, что земля была свежевскопанной. Парень нахмурился и присел на корточки, взял в пальцы железной руки земляные ошмётки. Луна осветила и колею от машинных колёс… Когда Достоевского осенило, от скачка вверх у него чуть не отлетела рука. — Коля, блядь! — Коля ненадолго замолк, когда Федя быстрым шагом вернулся обратно. — Там… я… — он отдышался, встретившись взглядом с удивлёнными Колиными глазами, а потом, пересёкшись взглядом и с фотографией Афанасия Демьяновича, почувствовал острую необходимость приложить ладонь к груди: — Вы меня извините, но в данной ситуации больше слов не находится. — Ти що, примари побачив? — Коля хлопнул себя по коленям и встал. Федя отмахнулся и поманил за собой. Он не понял, что Коля сказал. — Что там такое? — Там портрет испорчен, — выдохнул Фёдор, но Коля досказать не дал: охнул, перемахнул через калитку и побежал вперёд. — Левее! Третья слева. — Вот же ж сукины, сука, дети! — Коля, увидев «искусство», с искренним возмущением схватился за голову. — Твою, бляха-муха, мать! И досюда добрались! Почти до деда! Да я их каждого найду! Мати рідна не впізнає! Где мой спирт? Блядь, забыл! Щас ототрём… — Коля, не трогай, ради бога! — Федя схватил Гоголя за плечо, хотя тот уже плюнул на край футболки под кофтой и чуть не начал тереть старый портрет. — Ты не мог сказать раньше, что рисунки на портретах — это вот такие кресты? — Да какая разница? Хоть, нахуй, кружочек или цветочек! Я им эти кресты на мордах лопатой расчерчу! — Коля встряхнул кулаками в воздухе и уже хотел было зашагать к могиле деда и забрать лопаты, но Федя преградил ему путь и схватил рукой за воротник. — Не останавливай меня и мою ярость, солнце моё! — Коля, ты идиот! — Фёдор зашипел и ткнул ему в грудь пальцем. — Ты просто… господи, дай мне сил, — Федя вдохнул, выдохнул, огляделся по сторонам и быстро заговорил прямо в лицо, стараясь сильно не повышать голоса: — Ты лучше скажи: могилы здесь старые? — В основном да, — Коля шумно выдохнул носом, но рваться из хватки перестал. — Дед просто леса любил, так и говорил, чтоб под берёзками его похоронили. А так тут старая часть кладбища, не ходит почти никто, спокойно. Вано с Сёмкой хотел сюда отправить поэтому. — Блядство, — Фёдор до хруста сжал футболку Коли. — Коля… Такие кресты оставляют как пометки, а не разрисовывают портреты. Здесь труп свежий закопали недавно, чтоб не искал в старых могилах никто! — А? — Бэ! Нам сматываться отсюда нужно, пока- Они ненадолго замолкли. Ветер задул, вздымая листья и шурша травой. Этот же ветер донёс внезапный и резкий крик откуда-то с поля, и от этого крика кровь застыла в жилах даже железной руки. Оба — и Достоевский, и Гоголь — синхронно повернули на крик головы, а потом широко раскрытыми глазами посмотрели друг на друга. — Сёма, — упавшим голосом уронил Коля. — И Ваня, — закончил за Колю Федя. Больше не разговаривали. Коля пулей метнулся за лопатами, схватил на обратном пути Достоевского за руку и широкими скачками помчался на зов о помощи.

***

Сигма шумно дышал через рот, не понимая, что произошло. Он чувствовал, как шевелятся волосы у него на затылке и как белая сторона окрашенных волос начинает приобретать этот цвет уже самым натуральным образом. Он стоял, крепко сжимая лопату в руках, но ноги у него дрожали, а глаза резко стали видеть даже в кромешной темноте при лунном свете, как будто на дворе стоял день. От удара железным полотном лопаты по чьей-то голове раздался такой колокольный звон, что Сигме показалось, что это церковь где-то вдалеке резко ожила и решила идти на звук. Или это звенело в его голове? Человек распластался перед ним без единого движения. Неужели убил?.. Парень сначала потыкал тело черенком лопаты, желая убедиться, что никто резко на ноги не подскочит, и только потом сел на корточки и прижал два пальца к его шее, щупая пульс. Пульс был. Если присмотреться, оглушённый незнакомец даже дышал. Сигма расслабленно выдохнул, — расслабленно, насколько это вообще возможно в его ситуации! — встал на ноги и на цыпочках подошёл к разрытой могиле, боясь туда и заглядывать. Лишь бы Ваня был жив и цел… — Сём, это ты? — послышался вдруг шёпот из ямы, и от него у Сёмы сразу отлегло от души. — Ваня? — ободрённым голосом едва слышно прошептал Сигма, только-только подходя к зияющей дыре. — Ваня, это я, я! — Господь, слава богу! — Ваня! — парень на трясущихся ногах подошёл к самому краю, и от ближайшей земляной стенки отошла знакомая сребровласая фигура, прятавшаяся в тени. От взгляда на Ваню потеплело на сердце, но от увиденного чуть поодаль — снова похолодело. — Ой… Ваня, кто это? В могиле был, как оказалось, не только Ваня. Поверх деревянного гроба лежало ещё одно мужское тело, только оно корчилось и стонало, хватаясь за свою голову. Сигма округлил глаза и обернулся на свою жертву, но тот лежал без движения. — Ваня, — дрожащим шёпотом спросил Сигма, накрывая рот ладонью. — Кто эти люди? — Да понятия не имею! — у Вани шёпот был истеричным. Размахнувшись черенком грабли, парень ещё разок огрел тело под собой — и мужчина снова перестал дёргаться. — Они сюда минут двадцать назад пришли, подошли к могиле, а я вижу отсюда — мешок сбросить хотят. Ну я одного, что ближе, граблей за штаны схватил и сюда утянул, а второй вскрикнул и убежал… Я того, первого, огрел ещё сверху. А что мне ещё было делать? — парень обернулся наконец на Сёму, упёршись граблями в гроб, на котором стоял. — Второй когда вернулся, я думал, уж он-то меня прижучит. А тут ты. Слава богу, что это ты… — Мешок? — Сигма нервно сглотнул и, включая подрагивающими руками фонарик, посветил мерцающим жёлтым светом вокруг, выцепляя в высокой траве неподалёку небольшой холмик чёрного цвета. Издалека это было похоже на пакет… Очень большой пакет. — Ой, я это вижу. — Сём, умоляю, не трогай… Сёма, — Ваня потёр пальцами глаза, наблюдая за ним из могилы, но вдруг услышал стоны и хрипы от своей жертвы, развернулся, произвёл глухой удар, прекратил стоны и хрипы и уже более раздражённой походкой, подняв плечи и втянув в них шею, шагнул к концу ямы. — Господи, за что мне это… — Ой, Ваня, — раздался голос Сёмы после шороха, — пакет тяжёлый очень, из него течёт что-то… — Сёма, не трогай! — Я лопатой не-не-немного, — парень, судя по голосу, начал уже заикаться. — Ваня! — и его голова с широко раскрытыми глазами показалась над ямой. — Я т-там встретил одного человека, он мне ска-ска-сказал, что они людей убивают и закапывают в старых могилах, чтобы никто их не нашёл… Ва-Ваня, — Сигма, не убирая лопаты из руки, схватился за голову, — во что мы попали?! — А ты у Коленьки нашего, блядь, спроси! Господи, так и уверовать можно! — Ваня схватился за голову следом, только одной рукой. — Что у него тут происходит на кладбище вообще?! Если живым выберусь, я его прикопаю здесь же! — Если нас не прикопают раньше… — Что? Сигма, стоя наверху, озирался по сторонам. Теперь и Ваня видел, как словно бы издалека, откуда-то дальше поля, скользили две полосы света, где-то там же тарахтел мотор. Парня пробрала дрожь, и он, заметавшись туда-сюда, ища, где спрятаться, присел на корточки на самом краю могилы, накрыв рот ладонью. — Что там, Сём? — Ваня мог только догадываться, но догадки ему не нравились. — Там машина… — прошептал Сигма едва слышно с полными ужаса глазами. — Она едет сюда. — Так, — Ване тоже было страшно, но по ощущениям, здесь, в могиле, он уже перебоялся всего на свете и устал. — Быстро мужика туда-сюда лопатой сбрасывай и сам ко мне прыгай. Мы что-нибудь придумаем. — Но… — Быстро! Сигма спорить не стал. Тело, которое он вырубил, по-прежнему не двигалось. Пригибаясь и ходя едва ли не гусиным шагом, Сигма с большим усилием скатил мужчину в яму — тот рухнул на дно с глухим ударом поверх своего подельника — и сел на самый край, уже не боясь за свою одежду. Ваня, упёршись граблей в земляную стенку, протянул обе руки к парню — и тот соскочил в Ванину хватку, невесомо и дрожащими ногами вставая на гроб. Ваня прижал палец к губам и, не выпуская Сигмы из рук, прижался с ним спинами к стенке, во вторую руку взяв грабли. Сигма кивнул. Теперь, кроме ветра и звука подъезжающей машины, ничего слышно не было. Машина тарахтела над самой головой, когда наконец остановилась, не погасив фары. Хлопнули двери — и, судя по голосам, из машины вышли ещё минимум двое. Они негромко переговаривались, и различить можно было, как они, мягко говоря, недоумевают, куда делись их подельники. Свет фар бил прямо на мешок в высокой траве. Если они сейчас пойдут смотреть, что творится в заранее разрытой могиле, то Ване и Сигме несдобровать. Сигма вцепился в футболку Вани так крепко, словно готов был его поднять и закрываться им, как щитом. Ваня держал свою руку на плечах Сигмы так крепко, будто был с ним одним целым. Оба боялись дышать. Ещё секунда… ещё секунда тишины… против преступников, наверняка вооружённых, парням осталось жить ещё ровно две секунды. И прикопают их здесь же. И никто их не найдёт, в безымянной-то и старой могиле посреди поля с крестами. Тишина оглушала настолько, что сердце билось в ушах и отсчитывало последние мгновения. Стук, стук, стук…

Взрыв.

Когда от взрыва содрогнулась земля, а машина пискнула сигнализацией, мужчины вскрикнули, бросившись в разные стороны. Сигма с Ваней резко присели, когда земля осыпалась сверху, а потом раздался звук разбитого стекла, глухой удар по человеческому телу и пронзительный, почти боевой возглас: — Ах ти, блядь! Доигрался хуй на скрипке! Ваня и Сигма одновременно уставились на себя, по-прежнему держась и цепляясь друг за друга. — Коля, — выдохнули оба. Фигура в развевающейся ветровке с белыми полосками и вознесённой над головой лопатой пронеслась по краю могилы, не обращая на яму внимания. Со стороны машины раздавались металлические удары, и, когда она взвизгнула тормозами и наконец стала спешно удаляться, в яму по дуге улетела целая шина — видимо, запаска — и номерной знак. Два оглушённых тела вновь начали приходить в себя, и Ваня с Сигмой задрожали, увидев движение, но одного оглушила покрышка, а другого звонким ударом в темечко железный знак с бампера. Гоголь кричал, удаляясь дальше вглубь рощицы: «А ну стой, худоба така, наздожену — гірше буде!», и кричал он настолько от души, словно мстил за весь свой уничтоженный древний род, не меньше. Где-то неподалёку снова раздался удар, и на этот раз — шорох травы, видимо, от того, что убегающий наконец упал. «Ну и на хер было убегать, урод?! Наши вашим хуем машут! — а дальше голос стал немного надрывным — видимо, потому что Коля потащил тело за ноги ближе к яме. — Понял, каково вторгаться на кладбище Николы Яновского, ты, чертила?» Сначала показалась Колина спина, а затем он, размахнувшись, уронил грузное тело поверх остальных трёх. Отряхивая руки и повернувшись к могиле лицом, он вдруг наконец увидел и Ваню, и Сигму и снова всем лицом выразил сплошные восклицательные знаки. — Я хуею с тебя, Рая! — воскликнул он, схватившись руками за лицо. — Дом сгорел, а ты живая! Федь, Федя! Тут они! Живёхонькие! Эге-ге, а я то думал всё, куда дели наших красавчиков? Когда над ямой появилась и голова Феди, Ваня наконец выпрямился, ставя на ноги за собой следом Сигму. Сигма готов был разрыдаться просто от счастья, что всё это закончилось. — Я погляжу, мы припозднились. Они и без нас справились, — произнёс Фёдор, присаживаясь на колено у края ямы. Коля, оглядывая объём проделанной работы своих боевых товарищей, только присвистнул. — Давайте руку. — Федя, Коля, наконец-то… — у Сигмы охрип голос, когда он потянулся к Фёдору, и тот, упираясь железной рукой в своё колено, схватил протянутую кисть, потянув на себя. Ваня подтолкнул снизу, и лёгкий Сигма вылетел на поверхность. — Н-наконец-то! Господь всемилостивый, какой ужас мы пережили! Коля… — Ща-ща-ща! — Коля не стал долго думать, спрыгнул в могилу прямо по наваленным друг на друга оглушённым телам, наклонился на ходу, просунул голову и плечи между ног стоящего Вани и поднял его на своих плечах, а затем и руках, позволяя едва не вышагнуть на поверхность самому. Выбирался Коля точно так же — по телам, выскочив так легко, будто перед принятием на должность кладбищенского сторожа проходил какие-то курсы по самостоятельному вылезанию из могильных ям. — А этих мы сейчас закопаем. — Н-не надо! — Сигма тяжело дышал, стоя на земле на коленях и держась рукой за грудь. — Они же ещё живы… — Так я исправлю, — Коля начал закатывать рукав. — Успокойся, ты, бедовая башка! — Ваня наконец размялся и схватил Колю за руку, круто разворачивая к себе. — Ты вообще представляешь, во что нас втянул?! А если бы у них были пистолеты? Что это вообще был за взрыв?! А если бы вы пострадали? Если бы вообще хоть кто-то из нас пострадал! — Дак это наш взрыв был, — Коля сразу вытянул руки вдоль тела, отодвинув голову назад и смотря на злого Ваню во все глаза. Руку он одну поднял, только чтобы убрать ком земли с Ваниных волос. — Что? В смысле? — сменив гнев на недоумение, Ваня часто заморгал, не прекращая хмуриться. Коля ничего не ответил, лишь молча указал на Федю, и Ваня, рыкнув и оттолкнув Колю от себя, повернулся на Фёдора. Тот стоял, закинув лопату на плечо, и, увидев вопросительный Ванин взгляд, пояснил: — Я вейпу устроил короткое замыкание и в их машину швырнул. Он и взорвался. — Что… о как… — Ваня невольно вскинул брови от услышанного. — Умный какой он у меня, а? Сообразил ведь! — Коля, пользуясь замешательством, обхватил Ваню рукой за плечи. — Бросил курить в прямом смысле слова. — Ха… смешная шутка, — на лице Вани резко проявилась усталость от всего произошедшего. — Он ещё и руками бросается, но это я так, к слову. — У Феди снова открепился протез руки? — задал наконец вопрос Сигма, упёршись руками в колени и поднимаясь, но продолжив стоять в согбенном состоянии, словно бежал и устал, остановившись передохнуть. — Меня Коля схватил за протез, когда мы бежали за вами, — Фёдор достал из кармана горсть семечек, начав щёлкать по одной вместо вейпа. — На середине поля убежал с моей рукой и без меня. — А теперь представьте только, что увидели эти канальи, когда обернулись на нас! — Коля хлопнул Ваню по плечу, но тот даже не вздрогнул. — На них бегу я с лопатой, в другой руке у меня оторванная человеческая рука, а за мной в лунном свете стоит мой темнющий вот тут, — стукнул себя по голове, — и бледный, як смерть, Федя! Ещё и тащится еле-еле, потому что выдохся. Видели бы вы их рожи, когда задохлик мой в них ещё и швырнул что-то, а оно ка-ак ебанёт! А потом по заднему стеклу им лопатой ка-ак — ух! Один сразу заводить побежал с водительского, а за вторым я помчался! — Захватывающе, — Ваня накрыл ладонью лицо и оттолкнулся от Коли, зашагав вперёд. — Я домой. — А как же закопать вандальё? — голос Коли был даже слегка обиженным. — Ваня, я не справлюсь без тебя! Кто мне помощник? Наш черноручка или наш белоручка? Сигма и Федя переглянулись, прекрасно понимая, о чём речь. Сигма обернулся на могилу, стоило ему услышать шорох и кряхтение оттуда. Одно из тел очухивалось, и благо что Фёдор стоял рядом и наблюдал. Шелуха от семечек попадала прямо на головы тем, кто лежал ещё без сознания поверх чужого гроба. Сигма ничего не говорил, лишь молча протянул к Феде руку, и тот так же молча отсыпал ему в ладонь. Парень нервно стал щёлкать семечки, пальцами суя в рот по одной и напоминая теперь очень нервничающего грызуна. — Что-то мне подсказывает, — Фёдор не спускал взгляда с оглушённых тел в яме, — что нам лучше убраться отсюда поскорее, пока на их месте не оказались мы вчетвером. — Я согласен, — буркнул Сигма. Он ещё не смотрел на себя в зеркало, но ему казалось, что волосы его определённо стали сильно белее.

***

— Я просто поверить не могу, что вы это сделали. Я просто… не понимаю, как и зачем. Это же просто!.. Агрх, да что я пытаюсь узнать? Передо мной же знаменитая триста двенадцатая комната! С её жильцами вообще бесполезно разговаривать по-хорошему! Агата была готова рвать на себе волосы. Сигма сидел в кресле с пледом на плечах, с распущенными волосами и с чашкой чая в руках. В комнате стоял стойкий аромат свежей земли, словно на первом этаже вместо пола сразу была почва, и это несмотря на то, что парней пришлось прятать у себя после их тщательной отмывки. Только почему-то после девочек из душа всегда пахло ягодами, бананами, клубникой или простыми шампунями и гелями для душа, а эти как будто дегтярным мылом пятки отмыли и сказали, что достаточно. Ваня сидел в углу у шкафа, держа полотенце на плечах и откинув голову на стену. Волосы его были убраны в пучок, а лицо выражало сожаление о всех своих жизненных поступках. Глаза он накрыл рукой и всем своим видом показывал, что его ничего больше не интересует. На кровати же Агаты, заправленной, сидела влюблённая парочка: его величество Железная Рука Достоевский, постеливший на коленку салфеточку и капающий маслом на локоть своего протеза, и гражданин Я-Принимаю-Самые-Худшие-Решения-В-Жизни-За-Секунду — Яновсголь Коля. Агата была единственной, кто наблюдал столь редкое явление — Яновсголя с распущенными волосами, но ей было так всё равно на это сейчас, что об это безразличие можно было биться головой. Коля сидел с понурой головой и напоминал обруганного за лужу на полу щенка. Когда в дверь послышался стук, все парни вскинули головы, как испуганные птицы. Агата встала настороже, словно волчица, внимательно прислушалась к звукам из коридора, шикнула на парней и пошла к двери, совсем немного её отворяя. — Здравствуйте. Да, я староста группы. Да, они проживают в общежитии. Нет, я не знаю, почему их сейчас нет в комнате. Нет, я ничего не знаю и интервью не дам. До свидания, — и, не дождавшись, когда визитёры уйдут, хлопнула дверью и щёлкнула ключом. Прижавшись спиной к ней, она вслушалась в происходящее, а потом наконец вернулась к парням, взмахнув подолом домашнего лёгкого сарафана. — Агатка-а! — громко зашептал Коля, пытаясь мягко схватить её за руку, но она поморщилась и выдернула кисть из его пальцев. — Прости-и нас! Мы не… Нет, я не думал, что так получится! Парни не виноваты. — Заткнись. Это ж надо додуматься — раскрыть давно действующую группировку грабителей и убийц! — Агата накрыла ладонью глаза, потёрла закрытые веки, а потом, закрыв шторами окна, села на подлокотник к креслу Сигмы, посмотрев на него с такой нежностью, словно была как минимум его старшей сестрой. — Эх, солнце, ну вот как, ка-ак тебя угораздило ввязаться с этими остолопами в такую авантюру? — Я вообще к этому отношения не имею, — поднял руку Ваня. Агата на него шикнула, и Ваня тут же замолк. Она кляла себя за то, что послушала в тот день парней, явившихся в грязи и пыли под самое утро в её комнату, и разрешила позвонить с собственного телефона в полицию. Инициатором был Ваня, и именно поэтому Агата тогда не заподозрила ничего страшного. Поняла она, что Ваня тоже совершил большую ошибку, только следующим днём, когда в общежитие нагрянули журналисты с желанием разузнать у прямых активистов, как они смогли выследить преступников. Что бы им Гоголь рассказал? Что они в ночи выслеживали вообще не тех, избили их лопатами, а потом разбили им машину и оторвали заляпанный грязью номерной знак? Если Федя ещё откажется от комментариев, то Колин язык-помело выдаст всё. — Эх, бедняга. Нужно было тебе не продлевать своё пребывание здесь, — Агата погладила Сигму по голове. — Значит, так, экзамен последний сдаёшь, собираешь чемоданы и срочно улетаешь обратно, пока они тебя ещё куда-нибудь не утянули, ты меня понял? — Ну… — Сигма смотрел на чашку чая в руках, и от этого «ну» Агата вся напряглась. — Я бы хотел остаться тут ещё на год. Лицо Коли выразило целых три восклицательных знака. Ваня отнял голову от стены, во все глаза глядя на Сигму, а Федя промахнулся маслом мимо локтя, и теперь оно жирной каплей стекало по его домашним штанам. — Ты собрался делать что, солнце моё? — у Агаты на лице застыла улыбка, но была она такой угрожающей, что Коля от такой улыбки давно бы уже спрятался за шкаф и слился со стеной. — Скажи мне, они что, тебе лопатами там мозги отбили? — Нет, меня никто не бил. — Ты мне только скажи, родной, — Агата, продолжая нервно улыбаться, взяла парня за плечи и взглянула ему в глаза. — Я за тебя ответственна в деканате, я им головы поотрываю, если с тобой что случится. — Н-нет, всё было хорошо! — Сигма поднял на Агату голову и улыбнулся. — Меня очень быстро вытащили из могилы. Я благодарный им. — Тебя… что?