Двойная звезда

***

Впервые он замечает это на их маленькой ночи кино, куда вездесущий Каминари притаскивает чёрт знает где стыренное пиво и огромную пачку сладкого поп-корна. По негласному правилу их скромной тимы на этой неделе они собираются у Киришимы, а выбор фильма падает на Ашидо, которая с горящими глазами включает «Патруль времени» и занимает удобное место на полу. Каминари долго крутится на месте, почти врезаясь в убранную в угол боксёрскую грушу, пока пытается пристроить свои конечности поближе к Джиро, но так, чтобы «не слишком очевидно», а Серо лениво растекается на заранее прихваченном мягком ковре. Выключив верхний свет и запустив киношку, Бакуго грузно падает на пол прямо возле кровати между свисающих вниз икр Эйджиро, укладывая локоть на чужое колено и поводя ноющими после долгой дневной тренировки плечами. Он даже почти не ворчит, когда улыбчивая Ашидо закидывает свои лодыжки ему на бёдра, что-то тихо шепча перебирающей её волосы Джиро, а только недовольно усаживается поудобнее и откидывает голову назад. Фильм тянется какой-то сложной, запутанной драмой, и уже к середине Киришима окончательно путается в персонажах, временных замутах и локациях. Но в сменяющих друг друга разноцветных бликах ноутбука лицо Кацуки кажется непривычно расслабленным, даже уставшим, тёмные синеватые тени чертят под чужими полуприкрытыми глазами неровные дуги. Забавные, похожие на солому волосы торчат в разные стороны нестройным рядом иголок, и Эйджиро привычно тянется к ним, чтобы растрепать, мягко улыбаясь сам себе, когда происходит это. Бакуго дёргается, поднимая мигом напрягшиеся плечи и наклоняя голову вперёд. Уходя от прикосновения. Чужие пальцы стягивают покрывало в кучу, и Киришима зависает в нелепой динамичной позе в центре своей кровати, растерянно моргая. Существуя в этих растянувшихся в вечность секундах, потерянный и застывший, он фоном слышит, как где-то на экране что-то взрывается, озаряя волосы Бакуго ярким рыжим, и только тогда завершает свой манёвр, вплетая в них дрожащие пальцы. Кацуки расслабляется в ту же секунду, словно спущенный воздушный шарик, тягуче подставляется под прикосновения и возвращает затылок на кровать. Выпускает из крепко сжатого кулака измятое покрывало. Киришима массирует его голову медленно и бездумно, почти автоматически, витая мыслями где-то далеко: дальше чужой перекрывающей звуки фильма болтовни, дальше своей уютной комнаты, дальше, кажется, самого себя. Он даже не замечает, что дыхание Бакуго замедляется, когда тот проваливается в усталую, беспокойную дрёму, продолжая путаться пальцами в его жёстких волосах. Всё, о чём он может думать в тот вечер — это то, что Кацуки — нет, скорее, расслабленное, замученное ежедневными тренировками тело Кацуки подумало, что Эйджиро хочет его ударить. И от этой крошечной, но такой яркой мысли всё внутри скребётся и горит, словно после острой еды. От этой мысли где-то в районе пупка у Киришимы просыпается такая непривычная ему злость.

***

Перед глазами мелькают вспышки фотокамер. Ослепительный белый, в яркости которого тонут чужие голоса, сливаясь в единый хоровод шума. Бакуго стоит на возвышении, у подножия которого муравьиной кучей копошатся репортёры. Нескончаемые вспышки всё бьются о глазные яблоки настойчивыми мухами, нестерпимо тянет опустить веки. Кацуки хочет сказать им, чтобы отъебались, чтобы запихнули камеры себе в глотки и подавились ими, но челюсть сводит судорогой, когда он пытается открыть рот. Металлические пласты намордника обхватывают нижнюю половину лица второй кожей, словно врастая в челюсть, тянутся кожаными ремнями куда-то за голову. Бакуго дёргается от особо яркой вспышки, пытаясь отвернуться. Гремят массивные цепи, не позволяя двинуться с места. Тащат вперёд и вниз, обхватывают плотной кожей вдоль живота и рук, словно призывая склонить голову ниже, к самой шершавой бетонной поверхности постамента, упасть лбом в пол, чтобы разбить его в кровь от бессилия. Он здесь словно дикое животное в зоопарке. Как пойманный и возвращённый домой лев Алекс из «Мадагаскара». «Ты наш любимый лев, символ Нью-Йорка, мы так рады твоему возвращению» — и десятиметровые решётки забора под напряжением. Чтобы знал своё место, чтобы помнил, что ты не более, чем животное, выставленное на потеху кровожадной публике. Звон цепей раздражает, отзывается на подкорке противным скребущимся грохотом, Бакуго дёргает их сильнее, пытаясь вырвать из бетона с корнем. Откуда-то снизу, мелькающая среди толпы безликих репортёров, морда треклятого Тодороки Шото прожигает его ледяным взглядом. Осуждающим, презрительным, высокомерным. Бакуго рвётся из плена цепей сильнее, почти давится слюной под оковами намордника, и они, всего на секунду, поддаются. Звон сменяется каким-то вязким, отдалённым звуком. Словно хлюпанье грязи в болотной топи. Холод металла на запястьях мутирует, расползается по пальцам и предплечьям влажной жидкой мутью, пахнущей илом и гнилью. Склизкая жижа ползёт по телу вверх, оплетает торс и руки, стекает к ногам, скапливаясь мутной изменчивой лужей. Вспышки камер мигают раз, ещё раз, постепенно сменяя цвет с приторно-белого на яркий рыжий — и вот вокруг него уже не репортёры, а выжигающее кислород пламя. Не в силах вырваться, тонущей в этой мерзкой затхлой тине, Бакуго открывает рот, чтобы закричать, и она тут же просачивается внутрь, стекает по горлу холодом, забивает дыхательные каналы, расползается по внутренним органам. Кацуки рвётся вперёд, мотает головой из стороны в стороны, не обращая внимания на текущие по лицу слёзы. Он, чёрт побери, задыхается. Огненные всполохи перед глазами размываются, смазываются в разноцветные блики. Всё темнеет как при опущенном занавесе. Конец пьесы, можете хлопать и расходиться. Бакуго просыпается с беззвучным криком, что рвётся из сухого горла. Рывком садится на кровати, ошалело всматриваясь в темноту комнаты. Падающий сквозь незашторенные окна голубоватый свет луны чертит по полу длинную молочную полосу. Сердце в груди бьётся истерично, почти раскалывает изнутри кости рёбер, отдаётся шумом в ушах. По напряжённой спине ползёт тонкая вереница мурашек, следующая по пути ветра из приоткрытого на ночь окна. Футболка насквозь мокрая, неприятно липнет к телу. И это опасно. Хватит одной крохотной неосторожной искры, чтобы загорелась вся комната. Шуршит тонкое одеяло, бедра касается тёплая ладонь. Бакуго инстинктивно дёргается, сжимаясь, сглатывает по сухому горлу влажный воздух. Поворачивает голову, несколько секунд бестолково пялясь на чужое расслабленное лицо, лежащее на подушке. Киришима во сне выглядит совсем иначе, чем в обычной повседневной жизни: он словно становится мягче, спокойней. Привычно торчащие волосы ровными прядями спадают на умиротворённое лицо, губы приоткрыты, ресницы слегка подрагивают. Кацуки рвано выдыхает, тянется трясущимися пальцами в полутьму, невесомо касается чужой примятой скулы, убирая от глаз мягкие волосы. Часы в изголовье кровати показывают половину четвёртого утра. Чужая тёплая рука приятной тяжестью обнимает его поперёк бёдер, успокаивая. Эйджиро даже во сне умудряется справиться с его рваным дыханием и заполошно бьющимся сердцем. «Вот ведь придурок чёртов», — думает Бакуго с нежностью, скользя пальцами по чужой шее, улыбаясь на то, как смешно Киришима ёжится от щекотки. Дыхание почти приходит в норму, горло дерёт сухостью, а холод уже ощутимо обволакивает мокрый торс. Бакуго выползает из кровати медленно, стараясь не потревожить чужой сон, пусть и знает прекрасно, что Киришима не проснётся, даже если Кацуки тут взорвёт всё к чертям собачьим. Он выпивает половину бутылки воды, что стоит на столе, прежде чем идиотское раздирающее горло чувство пропадает. По полу стелется прохладный ветерок, тянущийся за ним весь путь до двери. Перекидывая через плечо полотенце, Кацуки бросает короткий взгляд в сторону сопящего Киришимы, что растёкся по освободившемуся пространству кровати не хуже той самой жижи из сна. От неприятных, тревожных воспоминаний по телу ползут колючие мурашки, вынуждая Бакуго нахмуриться, злясь на самого себя. Он тихонько открывает дверь, выползая в пустынный коридор. Спускается по лестнице на первый этаж, стараясь ни о чём особо не думать. Не возвращаться в свой закономерный кошмар, что снится ему уже который месяц. С появлением Эйджиро в его жизни (и кровати) стало чуть лучше, и на короткое, слишком счастливое, чтобы быть реальным, время Бакуго даже начал чувствовать себя нормальным человеком. Но кошмары вернулись, привычно просочились в его сны, опутали их своими влажными липкими лапами. В душе, очевидно, никого не оказывается, только где-то ритмично капает вода. Кап-кап. Под потолком бьётся об электрическую лампу коричневая моль. Идиотка, хочет разбиться насмерть, что ли? Подставляя лицо под прохладные струи, Кацуки пытается убедить себя в том, что вода может смыть его тревогу, вымыть изнутри это рокочущее, отчаянное чувство беспомощности. Конечно же, он не плачет. Проскальзывая в комнату мрачной сонной тенью, Бакуго натыкается на тёмные глаза сидящего на кровати Киришимы, что смотрят на него с беспокойством. Эйджиро выглядит мило: волосы примялись с той стороны, что лежала на подушке, а одеяло сбилось в районе ног в неразборчивую кучу. — Мне было жарко, ходил сполоснуться, — врёт Кацуки прямо в эти глаза, чувствуя, как изнутри дерут острые коготки разочарования в самом себе. Киришима сонно кивает, тянет улыбку — вымученную, неестественную — призывно распахивает руки. Смотрит пристально и так печально, что хочется орать. Рассеивающийся по комнате лунный свет рисует на его лице неясные тени, будто стягивает с него всю эту маску расслабленности и спокойствия. Вешая мокрое полотенце на спинку стула, Бакуго впаивается в чужие объятия с отвратительным самому себе отчаянием, ложится на подсохшую за время его отсутствия, но всё ещё влажную простыню. В тишине раннего утра слышится только шелест листвы за окном и мерное перещёлкивание часов, отмеряющих секунды. Тик-так, тик-так. Эйджиро обнимает его поперёк талии, расправляя пальцы под футболкой, тычется тёплым носом в шею, щекочет своим дыханием. Словно говорит ему: «я здесь, я рядом, ты в безопасности». Закрывая глаза, Бакуго думает о том, что без Киришимы он бы уже давно озлобился на весь мир и сошёл с ума. «И, быть может, принял предложение Лиги», — шепчет ему что-то из клубка спутавшихся под коркой мыслей.

***

Он замечает это одним сырым утром из длинной череды других, смешавшихся в неразборчивую кучу. Участившиеся кошмары не дают Бакуго нормально спать, из-за чего на завтраках, когда одноклассники сонными амёбами собираются на кухне, с каждым разом он появляется всё более и более раздражительным. За окнами ретиво чирикают неутомимые птицы, не обращая внимания на скользящий по земле туман, шелестит на ветру листва. В комнате тепло и сонно, то и дело хлопает дверца холодильника, звенят стукающиеся о днища тарелок вилки. Бакуго бесит весь этот нескончаемый, разношёрстный шум, завихряющийся в его ушах в безумную какофонию. Его бесит бодрое лицо Ииды, что с частотой в несколько минут оповещает, на сколько они опоздают сегодня, если не начнут собираться прямо сейчас; розовая бандана Ашидо, у которой перекрутилась одна из опоясывающих голову резинок; тупая морда Каминари, что пытается не уснуть в своём переслащённом чае; Минета, декларирующий в равнодушную к его излияниям пустоту какие-то неинтересные истории; хруст хлопьев, что жуёт около стены двумордый Тодороки. Бакуго бесит даже Киришима, бросающий на него косые взгляды поверх идиотской красной чашки с йогуртом. Эйджиро кажется таким тошнотворно понимающим со своими сонными тёплыми глазами, что Кацуки слабовольно хочется на него наорать. И швырнуть тарелкой для профилактики. Чтобы перестал заботиться, перестал считать, что ему нужна его треклятая поддержка, чтобы перестал, чёрт побери, этим всем помогать его растормошённым кошмарами и недосыпом будням казаться нормальными. Чтобы Бакуго, просто-напросто, перестало это так неправильно сильно нравиться. Плюсом в копилку служит ещё и то, что Киришима даже не пытается ничего у него узнать — не спрашивает про сны, после которых Бакуго, как правило, приходится уходить в душ, чтобы, не дай случай, не подпалить общежитие, не выделяет в разговорах места под обсуждение неровных шрамов на спине, по которым так часто проходится пальцами. Он не старается докопаться до его слабостей, как периодически пытается делать Деку со своим извечным «ты плохо выглядишь, Каччан, не выспался?» или «у тебя точно всё в порядке, кажешься уставшим», но дружелюбно протягивает метафорическую лопату — мол, если хочешь, мы будем копать вместе, не хочешь — зароем всю эту срань ещё глубже. Именно поэтому внимание Бакуго цепляет то, как Киришима его касается — широкое движение руки, чтобы невесомо проскользить пальцами по плечу. Казалось бы, ничего необычного не происходит, тем более к их постоянным контактам привыкли и они сами, и все вокруг, но что-то не даёт Кацуки покоя, пока он провожает растерянным взглядом идущего умываться Эйджиро, который перекидывается с Серо какими-то тупыми шутками. Это чувство неправильности тонкой, нервирующей паутиной повисает вокруг него в течение занятий, кружит назойливой мухой на обеде, где Мина пытается вызнать у него, не грозит ли им всем мировая катастрофа, раз Бакуго ведёт себя столь тихо, а Киришима продолжает буравить своими понятливыми глазами, переплетая под столом их лодыжки. Болтая с Каминари о предстоящей тренировке, Эйджиро тянет по столу распахнутую ладонь, вопросительно приподнимая брови и улыбаясь, когда Бакуго недовольно цепляет пальцами чужие. Слегка глушит шевелящееся под кожей беспокойство. Оно, тем не менее, снова догоняет Кацуки на вечерней тренировке, где он выкладывается на сто пятьдесят процентов, настойчиво не обращая внимания на пересушенное горло и стекающий ручьями пот, ломает, ломает и ломает воздвигнутые для практики препятствия. Внутри всё кипит от этого тупого непонятного чувства, что липнет на лёгких влажной жижей и сворачивается клубком нервов в животе. Бакуго всё же приходится остановиться, когда учитель Айзава замечает, насколько нестабильно искрит его причуда, и почти насильно выпроваживает с тренировочной площадки. Пиная кроссовками мелкие камушки и запустив трясущиеся от перенапряжения пальцы в карманы, Кацуки считает шаги до общежития. Сто пятьдесят восемь, сто пятьдесят девять, сто шестьдесят… Пытается успокоить мысли и не накручивать себя. Быть может, Кацуки даже уговаривает себя поговорить с Киришимой обо всех его взглядах и странных прикосновениях. Вездесущий Мидория догоняет его недалеко от входной двери, цепляется шершавой ладонью за локоть. Смотрит своими широко распахнутыми глазами с уже остывшим со временем, но всё ещё таким явным волнением. Бесит, бесит, бесит. — Чё надо? — рычит Бакуго через плечо, скашивая глаза на одноклассника. — У тебя точно всё нормально? — и снова это выражение лица, что хочется стереть с чужой морды наждачкой — сраное желание помочь, будто своих забот мало. — Ты ведь знаешь, что можешь поделиться с нами всем, да? Внутри дерёт от протеста — ему не нужна помощь, у него всё нормально. Он может справиться со всем сам, без подачек со стороны зазнаек и выскочек, без этой дебильной жалости, от которой всё скручивается в плотный жгут в районе солнечного сплетения. Бакуго давится поднимающимся по горлу гневом, чувствует, как перекашивается в неприязни лицо, когда он резко оборачивается на Деку. — Хотя бы с Эйджиро, — тихо добавляет Изуку, отпуская его локоть и отводя на секунду взгляд. А потом снова смотрит в глаза, так настойчиво-серьёзно, что у Кацуки внутри всё съёживается. — Он переживает за тебя, — как выстрелом в голову. Многотонной плитой поверх неприветливо раскрытой гробницы. Пахнет ладаном и жжёными спичками. Злость отпускает так же быстро, как и возникла, морозит внутренности чем-то непонятным. Виной? Обидой? Разочарованием? Бакуго не может зацепиться за что-то одно, хмуря брови и подходя к Деку вплотную. Сколь честно бы он не признавал силу этого придурка, но лезть во что-то настолько личное — уже чересчур. — Это Киришима тебе сказал? — давит он из себя на выдохе, хватая Мидорию за ворот растянутой футболки и смотря на него сверху вниз. Ощущая ползущие по позвоночнику мурашки беспомощности. Изуку смотрит на него из-под опущенных бровей, за которые цепляются разлохмаченные волосы, нервно облизывает губы и не пытается вырваться. Только стискивает зубы, отчего на скулах проступают желваки. — И без этого понятно, ты один не замечаешь, — продолжает лезть не в своё дело Деку, укладывая тяжёлую ладонь на чужое запястье. — Лучше поговори с ним. — Перестань совать своё геройское эго куда не просят, — шипит Бакуго в чужое серьёзное лицо, отпихивая Мидорию от себя и разворачиваясь в сторону общежития. Тянет истерично хлопнуть входной дверью, и Кацуки не отказывает себе в удовольствии наблюдать, как испуганно подпрыгивает в кресле читающая какой-то учебник Очако. Девушка бросает в него расстроенным взглядом, возвращаясь к чтению, и подтягивает к груди острые коленки. Бесит. Как же всё бесит. Комната обнаруживается пустой, только треплет занавески сырой вечерний ветер, да проглядывают сквозь листву низкие грозовые тучи. Падая на неразобранную кровать, Бакуго прикрывает уставшие глаза запястьем и впускает в лёгкие запах подползающего к академии дождя. Не сдерживаемое ничем извне, идиотское чувство неправильности, преследующее его с самого утра, догоняет Кацуки с разбега и оседает на голову остывающим пеплом. Что же такого было в движениях Эйджиро, что заставило взгляд зацепиться? Что же?.. — Бакуго? — Киришима врывается в комнату без стука, почти сшибает дверью оставленный на полу рюкзак. — Ты спишь? — замирает посреди движения, неловкий и растерянный. Глаза мечутся между кроватью и столом, на котором в куче хлама лежат его вещи. — Нет, — бурчит Кацуки, приподнимая руку и всматриваясь в чужую кривую позу со скепсисом. Что же с тобой не так? — А, окей. Мы с Ашидо идём в магазин за вредной едой, взять тебе чего? — бодрый голос скользит по комнате вслед за Эйджиро, что присаживается на корточки перед столом и роется в тумбочке в поисках чего-то — скорее всего, скидочной карты. Киришима бросает на наблюдающего за ним Бакуго взволнованные взгляды из-за плеча, но всё ещё ничего не спрашивает. «У тебя что-то болит?»; «Ты хочешь поговорить?»; «Пожалуйста, давай поговорим», — читается в них поверх напускной весёлости, но Кацуки только дёргает рукой, отмахиваясь от предложения поесть и не высказанной просьбы поговорить, снова закрывает глаза и ёрзает по мятому одеялу, что неприятно впивается в поясницу складками. Шебуршение вещей раздаётся ещё какое-то время, сопровождаемое тихими киришимовскими «да ну где она» и «чёрт побери, какой срач», на что Бакуго невольно тянет губы в улыбке. Потом звучит чуть более громкое «ей», хруст коленей и глухие шаги по ковру. — Хэй, — раздаётся чужой голос где-то совсем рядом, и Эйджиро касается кончиками пальцев центра чужой ладони. Бакуго неохотно убирает руку и смотрит на нависшего над ним Киришиму с приподнятой бровью. Всё ещё пытается разобрать ворох непонятных мыслей. — Я куплю тебе острой лапши, — Эйджиро улыбается своими острыми зубами и медленно тянет руку, растрёпывая и без того нерасчёсанные волосы Бакуго. Под чужим растерянным взглядом идёт к двери, стягивая с вешалки ветровку и оборачиваясь напоследок с ужасно натянутой улыбкой, — я постараюсь недолго, а когда приду, если захочешь, мы поговорим, окей? — бросает он легко и, не дожидаясь ответа, выходит в коридор. За окном раздаётся первый раскат грома, прокатываясь по комнате невесомым эхом, ветер шелестит листьями и раздувает занавески. Бьётся мелким песком в стёкла. Кацуки ещё несколько минут слепо пялится в закрытую дверь, пытаясь собрать странности в одну кучу и откинуть лезущие в голову невесёлые выводы. Все эти медленные, длинные движения… Бакуго видел много видео на ютубе, где люди вели себя так же. С дикими животными. С агрессивными дикими животными. Которые могли им навредить. Киришима его… боится? Внутри всё сводит судорогой, скручивается болезненной спиралью от одной только мысли. За окном гремит гром, совсем близко, почти над самой крышей, перекатывается по небу леденцом, брошенным в глубокую тарелку, из открытого окна тянет сыростью и озоном. Бакуго вцепляется пальцами в плечи до боли, поворачиваясь лицом к стене. Его трясёт, а на лицо выползает какая-то дикая, страшная улыбка, от которой сводит скулы. Очень сильно хочется кричать и плакать, но слёзы не идут, скапливаясь колючим комком в горле. «Эйджиро любит тебя, не может он…» — пытается пробиться сквозь пелену начавшегося дождя здравая мысль, но Кацуки давит её, как ненужную надежду, как единственный торчащий в полотне серого асфальта цветок. Сжимая веки до рези и разноцветных кругов перед глазами, он вслушивается в перестуки капель за окном, в отдалённые голоса, раздающиеся из коридора, в неровный стук собственного сердца. В беспокойном, расплывчатом сне, что накрывает Бакуго словно стена дождя, Киришима застёгивает на нём цепи и смотрит своим тошнотворным понимающим взглядом. Улыбается криво. Прячет за спиной обожжённые руки. В болезненном, повторяющемся кошмаре Бакуго даже не пытается звать на помощь, утопая в маслянистой жиже с мазохистким рвением. Где-то между удаляющимися раскатами грома, звоном цепей и треском огня он слышит скрип открываемой двери, чувствует, как кто-то накрывает его одеялом, а плеча касаются холодные губы. Где-то в приглушённом шорохе дождя, что пробивается сквозь сон, Бакуго слышит болезненно-нежное «спокойной ночи».

***

За последние несколько дней Киришима умудряется перерыть половину интернета в поисках нужной ему информации про посттравматические расстройства разного происхождения. Узнаёт много новых, пугающих до дрожи фактов. Мучительно долго всматривается в статистику семейного насилия, собранную по крупицам от имеющих силы не молчать людей. Экран телефона бьёт в лицо неприятным электронным светом, отбрасывая на потолок длинные расплывчатые тени. Бакуго рвано сопит ему в рёбра, периодически сжимая пальцы на талии и дёргая плечом. Эйджиро хочется ему помочь, хочется обнять его так крепко, чтобы до натяжения в мышцах, до боли во влюблённом сердце. К сожалению, Киришима знает Кацуки слишком хорошо, чтобы позволить себе попытаться. Быть может, он даже примет его помощь, быть может, доверится, но слишком страшно оказаться навязчивым, лезущим слишком глубоко под твёрдый панцирь. Эйджиро не глупый, он видит, как Мидория пытается достучаться до Бакуго и каждый раз разбивается о стену раздражения и отрицания. Как с каждым разом будто теряет веру в спасение. Наверно, думает Киришима, выключая телефон и поворачиваясь к тёплому Кацуки лицом, Изуку всё-таки не понимает главного. Из окна веет летней прохладой с запахом пыли, шуршит листвой порывистый ветер. В темноте комнаты лицо Бакуго кажется выточенной из камня маской, на которой отпечатались усталость и нервозность. Он хмурится даже во сне. Эйджиро разглаживает разрезающую чужой лоб складку с затаённой, болезненной нежностью, проводит кончиками пальцев длинную линию от виска до скулы — Кацуки тянется за прикосновением сонно, неосознанно, так, что у Киришимы на мгновение перехватывает дыхание. Мидория не понимает главного — этот вспыльчивый, импульсивный придурок никогда и никому не позволит себя спасать. Он будет вырываться, кусаться и орать, пока его не оставят в покое, пока не позволят потонуть в болоте с высоко поднятой головой, с гордо вскинутым взглядом. Будто назло. Киришима просто хочет показать Бакуго, что он может спасти себя сам. Если протянет руку в ответ, если — всего лишь на секунду — оглянётся по сторонам и поймёт, что из этой вязкой топи можно выбраться, всего лишь ухватившись за ближайшую корягу. Надо только захотеть, надо только понять, что нужно спасаться. Его ловят за полы ветровки, когда Эйджиро возвращается из магазина с полным пакетом чипсов и несколькими упаковками быстро приготовляемой острой лапши, стряхивая с мокрых волос остатки дождя и переговариваясь с улыбающейся во весь рот Ашидо. — Есть минутка? — напряжённо роняет Изуку, когда Киришима оборачивается на него с высоко вскинутыми бровями. — Надо поговорить. Прощаясь с заинтересованно сощурившейся Миной, он следует за перебирающим пальцы Мидорией на лестничную клетку с тоскливо мигающей лампой и откидывается на стену. Скорее всего на ней останутся мокрые следы от его куртки, но плевать. Тишина виснет странной, неприятной пеленой, трещит в воздухе электрическими разрядами. Изуку ходит из стороны в сторону, кусает губы и настойчиво не смотрит в сторону Киришимы. Пытается собраться с мыслями. Из узкого окна доносится шелест дождя и отдалённые звуки полицейской сирены. — Ну? — слегка резко говорит Эйджиро, и его голос отскакивает глухим эхом от стен. Он, возможно, был бы приветливей в любой другой момент, когда ему не надо поговорить со ждущим его Бакуго о всей этой сложной психологической херне, когда нервы не искрят под кожей натянутыми проводами. — Вы с Каччаном поругались? — выдаёт Изуку на выдохе и вцепляется в Киришиму острым, взволнованным взглядом. Опешив от такого вопроса, Эйджиро почти роняет повисший на руке пакет. Смотрит в ответ недоумённо. Они с Кацуки? Поругались? С чего он это взял? — С чего ты это взял? — озвучивает Эйджиро свои мысли. — Между вами какое-то, — Изуку отворачивается к уходящей вверх лестнице и ерошит волосы на затылке, — …не знаю. Напряжение? Будто вы друг друга избегаете, но пытаетесь делать вид, что всё в порядке. «Избегаем друг друга, это точно» — саркастично думает Киришима, вспоминая как позавчера ночью, вернувшись из душа, Кацуки долго и упорно раскачивался на нём сверху, вжимая своим весом в кровать и царапая короткими ногтями бока. Улыбаясь болезненно-остро и дико. Эйджиро криво усмехается. Хоть с этим он и не попал, зато точно угадал со вторым — они действительно пытаются делать вид, что всё в порядке. Только по отдельности. Бакуго притворяется, что хорошо спит и не мучается кошмарами, что вовсе не загоняет себя тренировками и сексом, лишь бы побыстрее отрубиться. Притворяется, что не просыпается по ночам со спёртым дыханием, не в силах даже закричать. И вовсе не дёргается от чужих неосторожных прикосновений. Киришима, в свою очередь, притворяется — видимо, не очень успешно — что не переживает за него, что не не спит ночами, потому что пытается понять, как можно ему помочь так, чтобы это не выглядело как помощь. Притворяется, что не чувствует обжигающего отчаяния каждый раз, когда Кацуки на мгновение напрягается под его внезапными касаниями. — У нас всё нормально, — выдавливает Эйджиро из себя в шелестящую дождём тишину. Слова холодят внутренности ложью, стекают колючими мурашками по влажной спине. Мидория всматривается в него с недоверием, ясно читающимся в сдвинутых к переносице бровях и поджатых искусанных губах, скользящим в неловкой угловатой позе. Дёргает плечом и переводит взгляд на дверь в коридор, около которой Киришима подпирает стену. — Как знаешь, — припечатывает он с каким-то глухим смирением, засовывает ладони в широкие карманы бридж. — Поговори с ним в любом случае. Тебя он послушает. — Поговорю, не парься, — перехватывая поудобней пакет, кивает Эйджиро и отталкивается от стены с оставшимся на ней мокрым пятном, выходит в шумный коридор. Лифт едет издевательски медленно, со звоном тормозит на этаже и так же издевательски медленно открывает раздвижные двери. Оставляя на полу коридора мокрые следы, Киришима входит в комнату Бакуго медленно, стараясь особо не шуршать пакетом. И застывает в проходе со сжавшимся в точку сердцем. Бакуго, как был, лежит на кровати, развернувшись лицом к стене и вцепившись пальцами в плечи. Даже с такого расстояния Эйджиро замечает, как его всего трясёт, словно от холода. Из открытого окна доносится свист ветра и треск бьющихся друг о друга веток, по полу тянет холодом. Киришима закрывает дверь и оставляет пакет около брошенного рюкзака, стягивает и вешает на крючок мокрую ветровку. Трясущими пальцами сдёргивает с полки запасной плед. Внутри всё дерёт от рваного дыхания и поднимающегося к горлу горького комка. Если бы объятиями можно было исправить все проблемы, Киришима бы вплавился в Бакуго со скоростью выпущенной из снайперской винтовки пули, вцепился в него стальными тисками. Если бы Киришима был чуть-чуть умнее, он бы не бросил Кацуки наедине с его мыслями и переживаниями. «Надо было докопаться и поговорить» — думает Эйджиро с раздирающей грудину виной, накрывая Бакуго пледом и наклоняясь, чтобы поцеловать в напряжённое плечо. Стирает подушечкой большого пальца чужие текущие по щекам слёзы. Бакуго кажется таким сломанным в этот дикий, нереальный момент, что у Киришимы почти останавливается от боли сердце. Но он не может вот так его бросить — только из-за этого Эйджиро проталкивает сырой разряженный воздух в лёгкие, почти задыхаясь, только из-за этого давит в себе вспыхнувшую искру глухой вины. Скидывая мокрые вещи прямо на пол, он переодевается в мягкие домашние штаны и майку, ложится на кровать к Кацуки, обнимая его поперёк живота. Утыкается носом в чужую холодную шею, собирая пальцами утихающую дрожь чужого тела и закрывая глаза. Они обязательно поговорят завтра, когда проснутся, или ночью, если Бакуго снова разбудит кошмар. У них обязательно всё будет в порядке — и не только на словах.

***

Бакуго просыпается, когда за окном едва-едва занимается рассвет. Он расползается вязкой молочной пеленой, высветляя небо у горизонта в бледный голубой глянец, выхватывает из отступающей темноты кривые контуры рваных облаков. В горле стоит ужасная сухость, словно Кацуки проглотил горсть корицы разом, а на задворках сознания догорает мутными вспышками очередной кошмар. Сегодня ему снился Всемогущий. Болезненно тонкий, изломанный, похожий на скелет больше, чем на человека. Не похожий сам на себя. В чужих глубоких синих глазах плескалось волнами липкое, тянущее осуждение, а руки тянулись ему навстречу, рассыпаясь летучим пеплом. Всемогущий раскрывал потрескавшиеся, узкие губы и шептал вкрадчивым голосом Шигараки: «это твоя вина», — исчезая в набежавшем ветре. Голос звучал отовсюду, окружал плотной стальной клеткой, впивался ржавыми иглами под рёбра. Потом за спиной зазвенели привычные толстые цепи, погружающие руки и запястья в неприветливый холод металла, и когда Бакуго обернулся, до боли выгибая шею, за его спиной стоял Киришима. С тусклым, холодным взглядом, защелкивающий массивный замок и прячущий за спиной обожжённые по локоть руки. «Это твоя вина, — кричал Эйджиро маминым голосом, так сильно разнящимся с его внешним видом, — потому что ты слишком слабый. Ты бесполезный. Никчемный». — Это моя вина, — вторит Кацуки чужим словам, бесцельно разглядывая вьющиеся на концах растрепанные волосы Киришимы. Они наползают на глаза, и Бакуго позволяет себе мягко откинуть челку с чужого лица, провести большим пальцам по нахмуренным бровям. Эйджиро вздрагивает, но не просыпается, хмурится сильнее, забавно шевеля губами, ëрзает головой по подушке. Лежащие на бедре пальцы вцепляются в ткань спортивных штанов, в которых Бакуго вчера заснул, слабенько тянут на себя, будто пытаясь откуда-то вытащить. Плед сбился между ног в несуразную, смятую кучу, и Кацуки спихивает его с кровати замерзшими пятками. — …го, — сонно хрипит Киришима, приоткрывая один глаз. Он норовит закрыться обратно, на что парень старательно моргает, распахивая уже оба. Вопросительно вскидывает брови. — Кошмар? — спрашивает он взволнованно и устало, подавляя зевок. — Ерунда, — отмахивается Бакуго, криво улыбаясь и чувствуя, как внутри всё болезненно скручивается от жалости к самому себе. От того, что он настолько никчемный, что даже не может поделиться чем-то таким важным с самым близким человеком. — Я тебе не верю, — шепчет Эйджиро в ответ, перехватывая скользящие по шее чужие пальцы. Прижимает сцепленные ладони к груди и смотрит остро. Придавливает тяжестью этого взгляда к матрацу. — Я же обещал, что мы поговорим. — Если я захочу. — А ты не хочешь? — в чужих глазах, тёмных в тени бледного утреннего света, плещется львиная доля скепсиса. И уверенность в собственной правоте. Готовность ломиться сквозь эту стену тараном, если в ней не найдëтся двери. Бакуго вздыхает. Закрывает саднящие от недосыпа и слёз глаза. Рой мыслей в голове жужжит гулкой, нестройной армадой, расползается вокруг подобно плесени, оседая тоской и горечью. Киришима перебирает его пальцы тëплыми своими и шуршит дыханием по подушке. За окном чирикают неугомонные, вездесущие птицы. В трескучем, наэлектризованном молчании, что висит над ними противорадиационным саркофагом, пристальный, ожидающий взгляд Эйджиро ощущается кожей. — Обычно, — начинает Бакуго срывающимся хриплым голосом, когда чужие пальцы начинают выводить круги на косточке запястья. Киришима на секунду дёргается, давится воздухом, мгновенно беря себя в руки и возвращаясь к своему занятию. Шуршаще придвигается ближе. — Обычно, — прокашлявшись, пробует Кацуки снова, не поднимая век. Не видя чужих глаз, говорить оказывается проще, — мне снится фестиваль. То есть не сам он, а скорее… Награждение. Цепи и… Просто оно напоминает мне, — Бакуго хмурится. Слова не строятся в связные, ровные предложения, словно сопротивляясь, не желая быть произнесëнными. Движения Эйджиро замирают, пальцы сползают к ладони, переплетаясь с чужими. — А потом я задыхаюсь, — роняет он напоследок, выбрасывая эти слова, словно ненужный мусор. Будто так от них будет меньше болеть в груди. Не будет. Кацуки почти на сто процентов уверен, что знает, какое у Киришимы сейчас выражение лица — это его «бро, я с тобой», «бро, мы со всем справимся», «ты и я против целого мира, бро» выражение, которое, если честно, никогда не помогает. Ему нужно его увидеть. Одновременно готовый и не готовый к этому, Бакуго открывает глаза, слегка щурится из-за посветлевшего неба за окном. И врезается в чужой незнакомый взгляд. По нему сложно понять хоть что-то — столько всего разного в нём намешано, эмоций, завихряющихся в ревущий торнадо, сносящий всё на своём пути. Отчаяния, любви, злости, сочувствия, нежности… Под этим взглядом Кацуки замирает, как перед расстрелом: сердце пропускает счёт, звуча в ушах тишиной, в лёгких свербит от внезапно такого ощутимого кислорода — и выдаёт свистящим, осторожным шёпотом: — Сегодня мне снился ты, — нервно усмехаясь, когда Киришима заметно вздрагивает, в ужасе распахивая глаза. Вцепляется в его ладонь до боли. По чужому лицу ползут неровности причуды, превращая кожу в угловатую каменную маску, расползаются трещинами вокруг тёмных испуганных глаз. — Что я в нëм делал? — подаёт голос Эйджиро, звуча ровно и спокойно, словно психотерапевт на сеансе, подавляя в себе все эмоции, что так чётко читаются в чужих глазах. — Ты застегнул на мне цепи. Киришима отдергивает руки так быстро, будто схватился за раскаленный металл, пытается отодвинуться, но Бакуго ловит чужие затвердевшие запястья пальцами и тянет этого сопротивляющегося идиота на себя. Вряд ли он сможет начать этот разговор хоть когда-либо снова, так что лучше закончить все это сейчас. — А потом ты отошёл назад, и твои руки были похожи на обугленные кочерыжки, — хмурясь, выплëвывает Кацуки в чужое нахмуренное лицо и плотнее смыкает кольца пальцев на чужих руках. Смотрит настойчиво и зло. — Ты боишься меня. Оно и понятно. Это ведь всё я, знаешь? Во всём виноват. На лице Киришимы мелькает искра понимания, зажигающая что-то незнакомое в его потерявших испуг глазах, он перестаёт вырываться и пытаться свалиться с узкой кровати. Вспыхнувшая было внутри Бакуго злость тает, как мороженое на солнцепëке, растекаясь липкой разноцветной лужей. — В чём виноват? — спрашивает Киришима, опираясь на локоть и загораживая собой совсем уж посветлевшее небо за окном, по которому расходятся длинные солнечные лучи. — И я не боюсь тебя, с чего ты вообще это взял. Бакуго нервно дёргает плечом и избегает чужих глаз, рассматривая как пропадают с чужой кожи кривые углы причуды. Он сказал больше, чем собирался. Кацуки, если быть до конца честным, вообще не собирался ничего никому рассказывать. До конца своих дней, возможно. Варясь в котле кислой вины, тоски и отчаяния в одиночку. Это всё дебильный Киришима с его не менее дебильными понимающими глазами, дебильными тёплыми пальцами и дебильным всем остальным. Бесит. — Кацуки, — вопросительно тянет Эйджиро, нерешительно нависая сверху. — Во всём, ну. Вся эта история с Лигой, Всемогущим и прочей чепухой, — Бакуго отпихивает парня от себя, роняя его на самый край кровати и усаживаясь к стене. Скрещивает ноги. — Что ты вообще хочешь от меня услышать, а? Здесь всё очевидно. — Но это ведь не так, — Киришима хлопает глазами непонимающе, пинает чужое колено ступней и спокойно встречает направленный на него гневный взгляд. — И я не боюсь тебя, — повторяет он твёрдо и пинается снова. Бакуго злит этот разговор и эта ситуация в целом, его злят тупые птицы за окном, не прекращающие орать ни на секунду, злят забавные волосы Эйджиро, что вьются на концах. Кацуки, в первую очередь, злит он сам, а вернее, та его часть, что послушно кивает в такт словам Киришимы и смиренно — разумно, надо сказать — с ним соглашается. — Так, — говорит он спокойно вместо полной гнева тирады, что уже успела начать формироваться в голове. — Нет. — Да. — Нет. Тебе что, три года? — агрессивно выплёвывает Киришима, прерывая чужую реплику на стадии вдоха. Садится напротив. Глубоко и тяжело вздыхает. — Вот скажи, если бы я переходил дорогу… На зелёный свет, по пешеходному переходу — всё как положено. И меня бы на этом переходе сбила машина… — Машина была бы вдребезги, — бурчит Бакуго, фыркая. Он не совсем понимает, к чему Эйджиро ведёт. — Опустим детали, — отмахивается от него Киришима, сурово сдвигая брови, — так вот. Кто был бы в этой ситуации виноват? — Ну, водитель, очевидно, — Кацуки хмурится в ответ и просовывает пальцы под скрещённые лодыжки. Эйджиро внимательно на него смотрит. Вскидывает острую бровь. — Совсем другая ситуация. Что ты пытаешься мне доказать? — Бакуго не понимает. Ему кажется, что он слышит, как усталость просачивается в голос, сквозит сквозь неë слабым протестом. Этот утренний — ночной — разговор потратил слишком много его эмоциональных ресурсов. — Мораль, — веско замечает Киришима и сердито поднимает указательный палец. — Ты, — палец упирается Бакуго в грудь и там и остаётся, — ни в чем не виноват. И вот сейчас попробуй что-нибудь вякнуть, я тебя в асфальт закатаю. Парень выглядит настолько нелепо серьёзным, сидя на кровати в своих мятых, надетых наизнанку спальных шмотках, что Бакуго невольно пробирает искрящийся смех. Быть может, немного истеричный, пузырящийся в груди, словно шипучка. Кацуки перехватывает чужую ладонь и упорно не смотрит Киришиме в глаза, разглядывая торчащие по краям пальцев заусенцы. «Наверно, он прав,» — вяло думает его рациональная часть, тыкая в огромный чувствительный клубок вины метафорической палкой. «Это все из-за меня, — равнодушно возникает клубок ей в ответ. — Надо было сдохнуть там, в той сраной жиже. И тогда бы ничего из этого не случилось». Пальцы сами собой сжимаются. Киришима на секунду невольно укрепляет свою ладонь, царапая чужую кожу острыми гранями, но тут же расслабляется, сжимая её в ответ и выдыхая. Будто все это время задерживал дыхание. Сидя рядом, весь такой по-домашнему сонный и нелепый, он поддерживает Бакуго одним своим присутствием, своим молчаливым принятием. Какой-то слепой, влюбленной верой в то, что Кацуки к нему прислушается. И ему хочется, правда хочется поверить в чужие слова так же сильно, как верит в них Киришима. Что это не его вина, что всё это — просто череда неудачных, скорбных событий, виновник которых здесь — Лига и никто иной. Но в голове всë ещё звучат другие, более холодные, равнодушные, отскакивают от стенок черепной коробки, словно мячики для пинг-понга, где-то в отдалении путаются в мамином крике, полном разочарования. — Где таких фразочек понабрался? — через силу ухмыляется Кацуки, поднимая на притихшего Эйджиро саднящие глаза. — Да связался тут с одним, — робко улыбается Киришима в ответ, дырявя его своим пронзительным, ожидающим взглядом. Свет выползшего на небосвод солнца ложится на чужое лицо косыми осторожными лучами, оставляя глаза почти чёрными в своей тени. — Он думает, что если никому ничего не рассказывать, все благодушно положат на него болт и отстанут. — А они не отстанут? — весело задирает бровь Кацуки, но режется о чужое серьёзное выражение. — Нет, — припечатывает он, сжимая чужие пальцы. А потом тушуется и отводит взгляд. Неуверенно чешет кончик носа. — Если ты сам не захочешь, чтобы они отстали, разумеется, — под конец фразы Киришима и вовсе прячет лицо за свободной ладонью, с интересом рассматривая шторы. Бакуго хочется смеяться. Быть может, всё ещё истерично. Его затапливает какой-то трескучей, бурлящей рекой, что сносит за собой плотины. Такой глупой, тёплой нежностью, от которой в груди сжимается болезненно остро, а дыхание на миг пропадает. Киришима смотрит на него вскользь, боковым зрением, прячась за спутанными локонами нависшей на лоб чёлки, и встревоженно перебирает чужие пальцы своими. Кацуки улыбается: впервые за несколько тяжёлых, выматывающих недель — широко и открыто, тянет удивленного Эйджиро на себя, заваливаясь на подушку. — Придурок ты, — шепчет Бакуго в чужую мягкую макушку, пахнущую пылью и деревянной стружкой, пока Киришима уютно трется носом о его шею. Вес его тела приятным теплом расползается под рёбрами. — Я знаю, что тебе не нужна моя помощь, и не стану навязываться, — Эйджиро поднимает голову, упираясь острым подбородком в ключицы, и смотрит своими тёмными глазами, отражающими солнечные блики, — но я буду рядом. А про эту чушь с тем, что я тебя боюсь, мы поговорим чуть позже, ладно? За окном шумит очередная полицейская сирена, проносясь где-то в отдалении длинным пронзительным воем, ветер шелестит распахнутыми шторами. В чужих глазах Бакуго видит столько отчаянной, преданной нежности, что в ней хочется утопиться. Зарываясь пальцами Киришиме в волосы, он притягивает его для мягкого, сонного поцелуя и шепчет в улыбающиеся ему навстречу губы: — Ладно, — и, не позволяя себе дать заднюю, на выдохе. — Спасибо.