Сезоны

— Что ты в нем нашел? — спрашивали нередко, с любопытством. Коллеги, журналисты, просто интересующиеся. Морозов молчал, улыбался. Лучшая тактика, если хочешь заинтриговать и создать ажиотаж. В интригах и ажиотаже Морозов разбирался почти профессионально. Ответа на вопрос — не знал. «Что я в нем нашел, действительно?» — иногда думал он, просматривая записи прокатов. Трудолюбие, упорство, желание кататься, сумасшедшая энергетика? Да. Но без этого претендовать на пьедесталы вообще не имело смысла. Талант? Безусловно, но и одаренных среди претендентов хватало. Искренность, открытость? Да, но за это в воспитанники не берут. Это так, приятный бонус. Может, ему просто улыбка понравилась? Долго думать над безответными вопросами Морозов не любил. Закрывал ноутбук и ложился спать. Такахаши давно уже спал — рядом, за стенкой. Многие были уверены, что спят они друг с другом. Они не спали. Почему? На этот вопрос Морозов тоже не знал ответа. Дайс — сокращение прижилось быстро, хотя поначалу предлагался еще вариант «Дай», но Морозов сказал, что это глагол, причем не самый его любимый, — Дайс был из тех, кто приковывает взгляд. Морозов тоже приковывался, тем более, что это было его профессиональной обязанностью. Смотрел, обхватывал взглядом тонкую талию, крепкую задницу, представлял, как это могло бы быть. По глазам видел — могло бы. Такой взгляд, восторженный, восхищенный, бесконечно доверяющий, он видел не раз и не два. Потом все менялось. Сейчас Морозов не хотел, чтоб менялось. Хотел растянуть подольше это любование без обладания, это удивительное состояние доверительности, невинности, так густо окрашенной эротизмом, что уже казалось — так и должно быть. Взгляд, ищущий в толпе — его, первым делом, всегда — его. Послепрокатные объятия, то горькие, оставляющие порой мокрый след на плече, то крепкие, радостные. Дайс влетал в его руки, словно птенец в родное гнездо. Улыбка, как распахнутое настежь окно. Дайс ломал стереотипы о строгой необходимости «держать лицо». Его держал Морозов, всегда. И все думал, хочет ли он что-то менять. Время позволяло. Когда время вышло, все изменилось само. «Мы не можем продолжать работу с вами, Нико-раи…». Морозов напился, конечно. Потом пожалел. Потом еще раз напился. Потом продолжил работать. Жизнь не кончилась. Просто потускнела.

* * *

Услышав в трубке смутно знакомое: «Нико-раи», он на секунду задумался. Не сразу понял, кто это. Потом понял и испугался: и того, что успел забыть, и самого звонка. — Мне нужна техника, — говорил Дайс. Голос был сухой, деловитый, но обертона все равно вызывали в памяти широкие, вечно обкусанные губы, легко разгорающуюся улыбку, быстрый теплый взгляд карих глаз. Морозов не уловил тот момент, когда согласился, поймал себя уже на коротких «да; да», когда речь шла о деталях. Так было нельзя; но он плевать на это хотел. Он улыбался как никогда часто и пребывал в превосходном расположении духа вплоть до приезда Такахаши. Не то чтобы он не следил за ним — следил, сталкивался на соревнованиях, пересматривал прокаты. Но все — из-за невидимой стены, которая глушила звуки и гасила эмоции. Первым делом — дело. Остальное потом. Он ведь профессионал, верно? Именно поэтому Дайс вернулся к нему. А стена штука хорошая, он потом посмотрит, убирать ее или оставить на какое-то время. — Привет, — сказал Дайс, подходя. Взъерошенный, будто на улице бушевал ураган, в очках и с сумкой через плечо. — Еще раз спасибо, что согласился. Я переодеваться, да? Ну и где теперь стена, подумал Морозов, глядя ему вслед. Не надо было соглашаться. Сам дурак. Но он все равно улыбался.

* * *

Дайс был другим. Неудивительно — время меняет людей. Морозов был уверен, что это касается всех, кроме него, однако почему-то все равно удивился переменам в бывшем воспитаннике. Сам он оставался прежним, и все должно было идти по-прежнему, и оно так и шло, но — иначе. Это «иначе» было неуловимым и не мешало работе, но оно было и мешало лично Морозову. Наверное. Ему так казалось. Старый прокат он смотреть не собирался, просто не отключил автовоспроизведение. Смотрел, вспоминал — да, отличный был прокат, качественная работа, таким гордиться не грех. Дайс и гордился — ярко, напоказ, от души и потому не раздражающе. Всех одарил улыбками, разослал поцелуи, подъехал к бортику, где ждал Морозов. Прижался в объятья, что-то торопливо говоря, отстранился, взялся за его плечо, надевая блокираторы. Стоп. Морозов включил свежий прокат, нашел место, где завершалась программа. Поклоны, улыбки — более сдержанные, понятно, радость менее непосредственная, жесты — скупее. Черт с ним, это все нормально, вот здесь… Дайс подъехал, улыбнулся, обнял его, похлопав по спине. С его поддержкой надел один блокиратор и, игнорируя поднятую руку, взялся за бортик, чтобы надеть другой… Это было оно. То самое. Морозов пересмотрел еще десяток-другой роликов, везде находя одно и то же. Теперь он ждал Дайса, он склонялся к нему, шутил, протягивал руки, чтобы обнять или поддержать. Он шел на контакт, искал отдачи. Может, со стороны этого было и не видно, но он — видел. Он — понимал. Этому Дайсу можно было без колебаний предложить разделить постель, и он, вполне возможно, согласился бы. Взрослые, самодостаточные, состоявшиеся люди, отдающие себе отчет в своих поступках и решениях, — почему бы им и не провести время вместе. Приятная отдушина в рабочих буднях, хороший способ расслабиться, никак не влияющий ни на работу, ни на отношения, все тот же Дайс с его улыбкой и преданным взглядом… Да конечно. Вот только врать себе не хватало. Этот Дайс был совсем другим. Прежний был утрачен навсегда. И может быть, это было неплохо, может, это могло стать чудеснейшим воспоминанием лет через двадцать-тридцать, только Морозов никогда не заглядывал так далеко. Сейчас ему хотелось только напиться и, возможно, все же предложить Дайсу переспать. Это вряд ли решило бы проблему, но могло придать их послепрокатным контактам новый оттенок. Однако стоило ли оно того? У Морозова опять не было ответа. Ни хорошего, ни правильного.