Шрамы

Шрамы не болят. Шрамы просто режут глаза и заковывают в рамки. Шрамы не болят. Зато болят новые раны, которые потом станут шрамами.

Шрамы не болят и не мешают, если прятать их. Они просто есть и Луз ничего с этим не сделает. Ведь даже если исчезнут старые, новые все равно появятся. Улыбка, кажется, ни на секунду не покидает ее лица. Так проще. Так легче. Так никто не заметит той пустоты что расползается за ребрами и мучает каждый день, из года в год. И каждое утро она снова и снова натягивает эту маску, прежде чем показаться кому-либо на глаза. И ведь люди верят.

Ей невозможно не верить.

Луз нравится то, как лежит в руке лезвие. Нравится чувство боли, которое гулким эхом разносится по всему телу, принося облегчение. Нравится, как кровь растекается по коже, капая в холодную воду. Ухмылка сама расцветает на губах и истеричный смешок срывается с губ.

Какое извращенное удовольствие.

В полной пустоте, балом правят боль и ненависть. Луз ненавидит себя каждую секунду своей гребаной жизни. Ненавидит каждое свое решение. Каждое слово. Каждую клеточку своего тела. Хочется выбить у себя землю из-под ног. Хочется уничтожить себя до основания. Хочется просто закончить все здесь, но лезвие всегда останавливается, оставляя на шее лишь едва видный порез.

И снова кожу покрывают глубокие раны. И снова кровь мешается с холодной водой. И снова ей нужно прожить еще один день.

Когда-то ей казалось, что кто-то придет и спасет ее от этого. Когда-то ей казалось, что станет легче. Такие наивные мечты. Такие глупые надежды. Луз и не помнит, когда все было хорошо. Не помнит, что такое счастье и искренность. Когда ты ничего не чувствуешь, все вокруг становится черно-белым и неважным. Это убивает лучше чем любые слова. Когда ей исполняется пятнадцать, книги о Азуре летят в помойку. Когда ей исполняется семнадцать, умирает последняя надежда. Когда ей исполняется двадцать, количество шрамов превышает уже сотню.

Свой двадцать первый день рождения Луз уже не празднует.