Водки... и обнять Разумовского.

Плотный, подслеповатый свет вечерних сумерек медленно наполнял комнату отчаянием. Время было включать свет, но Разумовскому было темно внутри — и потому не хотелось тёплого свечения уютной лампы. И дышать не хотелось. И жить. И «синьку» эту проклятую ему тоже пить не хотелось. Но Серёжа с упорством, достойным лучшего применения, пытался напиться. Без толку. Без толку. Без толку. Цветные банки из-под алкогольных коктейлей валялись вокруг неуместно яркими пятнами. Олег будет ругаться. Стал бы ругаться. Если бы… Если бы не слегка помятая распечатка документа с какого-то военного сайта. Мелкие буквы на сером, много текста... и два косо поставленных штампа. На одном — «ПРОПАЛ БЕЗ ВЕСТИ», на другом — «ПОГИБ». Один перекрывал другой — и они оба перекрывали воздух Сергею. Горе не давало алкоголю ни малейшего шанса. В голове было трезво и пусто. И как заставка на мониторе в мозгу двигалась одинокая мысль: «Больше никогда». Мысль была тяжёлой и неприступной, но избавиться от нее оказалось невозможно. Разумовский уронил голову на руки и тупо смотрел перед собой. Напротив него за столом сидел Птица — и медленно пил его горе. Но легче не становилось. Хлопок, с которым открылась очередная банка, заставил Сергея вздрогнуть — и он чуть не выронил «синьку» из неловких от выпитого рук. Птица поморщился, зашуршал перьями и отвернулся. Он никогда не любил Волкова — и истерику своего друга хоть и понимал, но не разделял. Оттого наказывал Сергея молчанием, но не уходил. Рыжий же продолжал травиться сомнительным алкоголем. Цветное бырло давно уже потеряло для него все оттенки вкуса, кроме сладости. Но прекратить попытки напиться он был не в силах. Нужно было что-то сделать с этим неподъёмным «больше никогда». Потому что Олег Волков был в его жизни всегда. Ну или почти всегда. Он был привычен, как дождь в Питере, и надёжен, как швейцарские часы ручной сборки. С ним было тепло и не страшно, с ним можно было жить долго и счастливо. Потому что он был совсем не похож на Сергея, он был «свой собственный». Умел быть вместе, умел быть один, умел... Сейчас казалось, что он умел всё. И даже то, что когда-то раздражало в нём, сейчас казалось самым правильным и прекрасным. Как, например, безразмерная полинялая майка с надписью «Ария», которой давно было место на помойке. Но Олег за что-то её любил — и никак не хотел с ней расстаться. Когда они жили вместе, он часто в выходной надевал на себя эту серую ветошь со следами рок-атрибутики и носил. Сергей злился на эту майку, злился на Волкова — и обещал ночью выкрасть эту безобразную тряпку и порезать ее на лоскуты. Но до этого так и не дошло. Мало того, неведомо как это ритуальное старьё отыскалось в вещах Разумовского. И, когда его ненаглядный друг ушёл в армию, он часто доставал её из шкафа и про себя беседовал с ней. То есть, конечно, с Олегом. Иногда, когда было совсем невыносимо от тоски, он надевал майку и спал в ней. Вот и сейчас он сидел, закутавшись в эту безразмерную и бесцветную тряпку, и пытался понять, как это «больше никогда» уместить в жизни, где больше нет его друга Волкова. Конечно, теперь опять есть Птица. Но это совсем другое. Тоже близкое и привычное, но другое. Вот он сидит напротив, встопорщив перья, и молчит. Но совсем не так, как Олег. С Олегом напиваться было очень здорово. И валять дурака. И плакать в крепкое плечо. Друг умел утешать. А сейчас — с Птицей — нет никакого желания плакать. Не поймёт. Вот и приходится сидеть трезвым и молчаливым. И смотреть, как тень alter ego темнеет от выпитого отчаяния. И не включать свет. И даже в темноте видеть два косо поставленных штампа. Спустя ещё две банки Рыжий всё таки уснул. Тут же, за столом, в неудобной и неуютной позе, обещающей на завтра боль во всём теле. Но вот уж это точно не имело сейчас никакого значения. Во сне Сергей шел босиком по горячему песку пустыни, и чёрная птица-стервятник парила над ним в эмалевом небе. Хотелось пить и дышать привычным северным воздухом. Но зачем-то нужно было идти вперед. Олег догнал его неожиданно и бесшумно. Догнал, развернул к себе и долго отчитывал друга за то, что тот шляется в самое пекло на солнце и совершенно не думает, как потом его, тварь белокожую, лечить от ожогов… Сергей в ответ только глупо улыбался и размазывал по щекам слёзы. А еще думал, что его другу очень к лицу белоснежная чалма и зелёные шаровары. При этом почему-то неимоверно бесили нелепые пластиковые тапки, в которые был обут его друг. Чёрная птица кружила в небе, но была высоко. Чёрная птица кружила в небе, но была высоко. Волков с трудом вдохнул жаркий воздух — и ему показалось, что он дышит стеклянной пылью. Хотелось пить. Хотелось выбраться из этой передряги. Хотелось вернуться домой и дать по шее Рыжему, который, видимо, потеснив все местные миражи, неотвязной галлюцинацией сидел рядом. Олег старался не думать, что все вышеперечисленное невозможно, потому что тот, кого раненого протеряли в пустыне «боевые товарищи», обречен стать кормом для местных стервятников. Из упрямства наёмник пошевелился и попробовал привстать. Тряпки, которыми он кое-как перевязал рану в груди, присохли на совесть. Это значило, что перспектива истечь кровью в этот проклятый арабский песок немного отдалилась. С другой стороны — шансы выбраться живым всё равно оставались невелики. Голова раскалывалась от боли и жары; на то, чтобы перевернуться на бок и чуть-чуть приподняться, ушли остатки сил. Олег выругался, оглянулся вокруг и потерял сознание. Очнулся он от того, что почувствовал, как на его сухие и потрескавшиеся губы льётся вода. Настоящая. Тёплая и пахнущая железом... но вода. С трудом разлепив ресницы, Волков открыл глаза и увидел незнакомого местного, который улыбался до ушей и бесконечно повторял: «Салям, салям, садык! Русский садык!». На мусульманский рай и гурий это было не было похоже даже с поправкой на бред, потому Олег Волков отчётливо понял, что он до сих пор жив и его ставки в этой глупой игре на выживание снова поднялись. Тут же очень захотелось водки и обнять Разумовского.