Не презирай меня

Не то чтобы Драко Малфоя любят все. Но он кичится этим фактом, поскольку не приведи Мерлин нуждаться во всеобщем признании так же, как, например, какой-нибудь сопливый Поттер. Но справедливости ради стоит заметить, что Малфоя всё же любят. Взять хотя бы ту же Паркинсон, всякий раз с визгом бросающуюся ему на шею и томно закатывающую глаза, надеясь на впечатляющий эффект. И Малфой искренне ненавидит и Паркинсон, и её восторженные вопли. Вообще, вероятно, он ненавидит многое. Но более всего прочего Драко Малфой на дух не переносит Гриффиндор и всё, что с этим факультетом связано. Начиная с алого, золотого и дурацкого герба со львом и заканчивая троицей героев, которые всегда и в огонь, и в воду, и под Аваду Волан-де-Морта… И, хотя, конечно, Малфой считает, что быть похожим на знаменитого Гарри Поттера — это удел неудачников и тупиц, хотя всем своим естеством противится законам, порядкам и идиотскому обожанию кумиров, он, однако, иногда сомневается и в расставленных приоритетах, и в действительности этих самых сомнений. А ещё Драко Малфой пишет — обычно оставляет краткие пометки в черновиках — обязательно украдкой, под покровом темноты и, возможно, движимый чем-то личным. Он пишет — и это, пожалуй, является его странным увлечением. *** Драко Малфой знает не понаслышке, что любовь зла. Он ненавидит это чувство, гонит мысли прочь, прочь. Астория Гринграсс, кажется, влюблена в него. Смотрит задумчиво, пишет что-то на чистом листке, сворачивает его вчетверо, а потом кидает Драко Малфою в спину, прячась за очередной книгой с нелепым названием в библиотеке. Он никогда не читает её послания. *** — Знаете ли Вы, мистер Малфой, что за подобные выходки исключают из школы? — Минерва МакГонагалл редко делает безосновательные выговоры и ещё реже — повышает голос. Сейчас она говорит очень тихо, и Драко Малфоя снедает досада, что его почти раскрыли. Почти. — Да, знаю. — Тогда Вы расскажете мне, откуда у Кэти Белл появилось проклятое ожерелье. И Малфой хочет… правда, хочет рассказать всё, что знает, слышит, видит и чувствует. Но он лишь вновь хранит молчание, не отводя взгляда от взгляда напротив. — Нечего рассказывать. Я не знаю, что это за ожерелье, как оно попало в руки к девчонке. И, если честно, профессор, мне всё равно. В конце концов, — он приближается на несколько шагов. — Именно преподаватели не должны допускать подобных происшествий. Минерва МакГонагалл знает, что Драко Малфой — лжец. Она знает и борется с пусть и совершенно непозволительным для неё, но зато в какой-то мере оправданным презрением к этому лжецу. Она говорит что-то ещё, но он из всей речи выхватывает лишь несколько слов. «Не нужно», «сокрытие», «постыдно» и… «трус». Драко Малфой вспыхивает: — Я не трус! — вновь сокращает расстояние. — Нет, — и нависает над ней, подобно коршуну. Кипит злоба, беснуется самолюбие. Минерва МакГонагалл, бесспорно, высокая. Но Драко Малфой всё-таки выше. И сейчас он, негодующий, наверное, страшнее, чем когда-либо. Или нет. «Что Вы мне сделаете?» — можно прочесть в его потемневших глазах. На самом-то деле сделать она, по сути, что-нибудь да может. Но Драко Малфой слишком оскорблен, чтобы задумываться об этом. *** Драко Малфой ненавидит смерть. Он наблюдает растерянность матери, смотрит на унижение отца и вынужден лицезреть скорчившихся на полу от Круциатуса тёти. Малфоев не любят. Им не доверяют, их позорят, над ними смеются. И Драко Малфой боится. И не чтобы дело в слабохарактерности. Скорее… в размышлениях о правильном и неправильном. Малфой думает на досуге, покручивая волшебную палочку в руках, и ощущает, как сворачиваются внутренности, как сжимаются рёбра с едва ли не слышным хрустом, как вдоль позвоночника пробегают холодные мурашки от этого сиплого, противного голоса Хозяина. *** — Что с Вами, мистер Малфой? — Минерва МакГонагалл справляется о его самочувствии. Какая ирония. — Ничего, — он качает головой и уже совсем по-взрослому встряхивает плечами. Драко Малфой пахнет исключительно дорогим одеколоном сорокалетнего мужчины, но это его ничуть не смущает. — Неужели? — она снова смотрит на него. В упор, уверенно, раздражённо. По-другому Минерва МакГонагалл не умеет смотреть на тех, кого презирает. Именно так думает Драко Малфой и уходит, не сказав более ничего, чтобы потом на Астрономической башне промямлить жалобы и так и не суметь покончить с заданием. Вместо него Дамблдора убивает Снейп. И Драко Малфой в ужасе. — Протего! — орёт он в пылу схватки, направляя защитные чары в сторону чёртовой МакГонагалл, которая и не догадывается, что он, чёртов Малфой, спас ей жизнь, иначе впоследствии не смог бы спокойно существовать. И он отворачивается, посылая огненные шары в противников. Рядом смеётся тётя. Драко Малфой ненавидит этот хохот. *** — Я останусь в Хогвартсе! — он в отчаянии хватается за запястья матери. — Я не Пожиратель! И никогда не буду им! Малфой страдает и бредит, потому что с каждым днём Чёрная метка врезается в кожу всё глубже; рука немеет и перестаёт слушаться, только кровоточит сильно — и это, вероятно, настоящее проклятие Драко Малфоя. Он не нуждается в одобрении… как этот паршивый Поттер. Он убеждает себя, что абсолютного одобрения в действительности достичь невозможно. Когда-то навязанные приоритеты рушатся. И Драко Малфою думается, что, наверное, лучше уж быть обожателем Гарри, василиск его дери, Поттера, чем метаться полночи в бессоннице и хрипеть под утро, истекая кровью. *** — Учащиеся факультета Слизерин могут покинуть Хогвартс первыми, — Минерва МакГонагалл произносит это во всеуслышание, когда частые возгласы из-за столов Слизерина едва ли не перекрывают общий гвалт. — Если кто-то из старшекурсников Гриффиндора, Когтеврана и Пуффендуя хочет остаться, то… — Мы остаёмся! — дружный хор голосов не даёт ей договорить. Все решительно переглядываются и в конечном счёте устремляют свои взоры к МакГонагалл, которая стоит, напряжённая, неестественно расправив плечи. Драко Малфой безмолвствует. И разрывает под столом салфетку сначала на две части, на четыре, на шесть… Он поднимается одновременно со всеми, не слушает осуждающих шепотков где-то поблизости, идёт плечом к плечу с Забини и Гойлом, подходит к уже отворившимся дверям… и останавливается. Слизеринцы в недоумении косятся на него, продолжая спешно выходить на крыльцо. Когда последний с его факультета скрывается, Малфой всё так же стоит, выпрямившись, спиной ко всем оставшимся в Большом зале, чувствует, как сотни пар глаз впиваются в затылок. А потом Драко Малфой разворачивается и твёрдым шагом преодолевает обратный путь, выходит в самый центр и уверенно заявляет: — Я не уйду. Он бросает вызов себе. Бросает вызов Поттеру, Грейнджер и Уизли. Бросает вызов МакГонагалл, в чьи яркие глаза он смотрел бесчисленное количество раз, почти не моргал, потому что не хотел проиграть эту молчаливую борьбу, рано или поздно прерывавшуюся каким-нибудь обстоятельством. В зале гробовая тишина. И только преподаватели уважительно кивают ему, чёртовому Малфою, в крови которого течёт лишь неспособность быть героем. И Драко Малфой ненавидит это приевшееся клише, припаянное, вшитое, введенное под кожу царапающей иглой. Мерлин, и когда он успел набраться подобной лирики?! *** — Иди сюда, сынок! — Драко Малфой впервые горит отвращением к собственному отцу — трусливому, лебезящему перед сильными и издевающимуся над слабыми. И он идёт. Приближается. Но лишь для того, чтобы бросить палочку вскочившему Гарри и крикнуть: — Я верю в тебя, Поттер! *** — Грейнджер! Эй, Грейнджер, подожди! — он смотрит на копну вьющихся волос и хочет понять, почему ему вдруг стало необходимо окликнуть именно эту Грейнджер. Она замедляет шаг, позволяя поравняться с ней. — М-м? — единственный звук, который вылетает из её рта и одуванчиком опускается прямо на здравомыслие Драко Малфоя. — Прости меня. — Я… — Прости меня! — За что ты извиняешься? — теперь они глядят друг на друга так, будто они никогда и не были знакомы. — За обзывательства. — Ничего страшного. Я привыкла. — И за выросшие зубы. Помнишь, на четвёртом курсе? Я в Поттера целился, а попал в тебя. Гермиона Грейнджер смеётся. А Драко Малфой стоит перед ней и не знает, что можно сказать ещё. — И за всё остальное. Тоже прости. — Пустяки. — Это не пустяки! — Пустяки, правда, — она улыбается особенно дружелюбно. А глаза почему-то грустные-грустные, будто вот-вот расплачется. Даже дыхание тяжёлое, шумное. — Всё в порядке, Грейнджер? — Да Гермиона я! Гер-ми-о-на! — и Гермиона Грейнджер встаёт на мыски, кладёт дрожащие руки ему на плечи, нервно сжимает ткань пиджака и целует в щёку — быстро и неловко. Драко Малфой реагирует моментально: поворачивает голову и неожиданно касается её губ кончиком носа. Смешно, быть может… а Грейнджер и впрямь плачет. Малфой не понимает, что делать. — Успокойся, — и он тоже целует её — в висок — и нашептывает какие-то несуразные утешения. — Я скоро выйду замуж, — между всхлипами признаётся она. — Только, пожалуйста, не приходи, иначе я не смогу произнести клятву. — А я и не собираюсь, — они стоят, думает Малфой, обнявшись под начавшимся дождём, словно настоящие идиоты. — Что ж… совет да любовь. И через неделю Гермиона Грейнджер обручается с Рональдом Уизли. Драко Малфой слушает сдержанные рапсодии в цветущем саду своего поместья. *** — Здравствуй. — Добрый вечер. Они почти проходят мимо друг друга, но в последний миг останавливаются, соприкасаясь рукавами. Малфой внимательно смотрит Гермионе Грейнджер-теперь-уже-Уизли в глаза и подмечает, что радужки всё такие же карие и тёплые, хотя и кажутся гораздо светлее, словно слегка выцветшими. Неловкое молчание. Им как будто и нечего сказать. Он протягивает руку к её волосам, задумчиво наматывает на указательный палец несколько непокорных прядей и с невольной горечью обнаруживает, что теперь они отливают ярко-медным, а не привычным золотистым. — Да, ты действительно не Грейнджер. Отныне ты… подлинная Уизли. — Мне пора. До свидания, Драко. *** Спустя пару месяцев он выходит из каминного зелёного пламени и окидывает директорский кабинет равнодушным взором. — Мистер Малфой. Его уже стала порядком раздражать эта вечная официальность. — Мисс МакГонагалл. Он целенаправленно не называет её директором, — к чему они, эти статусы? — и она, кажется, не имеет ничего против. Пару месяцев назад Драко Малфой оказался в Хогвартсе по совершенной случайности — каминная сеть до сих пор не слишком исправна, и периодически возникает возможность нанести куда-либо внеплановый визит, — и тогда он решил направиться прямо к Минерве в надежде выведать, каковы сейчас дела у Гермионы Грейнджер-которая-Уизли. Затея была изначально, заметил он, провальная. — Она не общается со мной, понимаете ли, — нехотя уточнил он, и тогда МакГонагалл, разбиравшая документы, мельком взглянула на него. — Боюсь, нужной информации я Вам дать не смогу. — По настоятельной просьбе той, о ком я спрашиваю? — Малфой не удивился, а лишь ощутил, как что-то внутри отвратительно съежилось, как невыразимое сожаление запоздало настигло его. — Вы всё верно поняли, мистер Малфой. Она не хочет, чтобы Вы знали. Драко Малфой просто молча ушёл. А теперь он снова стоит и смотрит на Минерву МакГонагалл, которая в свою очередь смотрит на него. С холодной невозмутимостью. — Чем обязана? Что Вы хотите? — Стереть выражение крайней неприязни с Вашего лица. — Вы забываетесь, мистер Малфой, — она, видимо, весьма недовольна его словами, но это в действительности не имеет значения. — Глупости, я вовсе не… Драко Малфой не держит привычки прерывать собеседников каким-либо прозаическим образом. Но он подходит к ней так, как подходил сотни раз в школьные годы, — стремительно и близко, — однако сейчас она отчего-то сразу же смолкает и будто бы теряется в собственном возмущении. Малфой ненавидит ощущать это напряжение — точно воздух в атмосфере заканчивается, и иступленное желание совершить что-нибудь прямо-таки выходящее из ряда вон овладевает сознанием. Минерва делает шаг в сторону, но её бесцеремонно хватают за руки и с силой впечатывают в стену — обязательно резко, чтобы она ахнула от боли, от неожиданности. Драко Малфой сжимает её в сокрушительных объятиях, склоняется ниже; она отворачивается, но он успевает перехватить её губы; поцелуй получается мимолетным, почти что случайным. Минерва замирает с бешено колотящимся сердцем и недоумевает — а почему, собственно, это так выводит из привычного равновесия? Нет, она выгонит Малфоя и больше не вспомнит о произошедшем. Но прежде, чем она успевает озвучить уже пришедшую мысль, он вновь целует её. И Минерва не хочет знать, насколько подобное для неё унизительно. Драко Малфой целует её, и, Боже, она не может представить, что найдётся ещё один человек на свете, губы которого так жестки и бесстыжи. Она не приподнимается на мыски — в этом просто нет необходимости, она не подаётся вперёд и не обвивает руками его шею — как принято в фильмах, и — уж тем более! — не отвечает взаимностью. В действе нет ничего романтического, но оно определённо захватывает их обоих, и Минерва вынуждена это признать. — Прекратите. Драко Малфой наконец раскрывает объятия, вытирая кровь с прокушенной нижней губы, и Минерва МакГонагалл надеется, что сравняла счёт. — Растерянность, смущение и гнев, — комментирует он, немного отойдя и прищурившись. — Злитесь на меня, ругайте, ненавидьте. Только не презирайте. Сказав, Драко Малфой уходит. И нечто в его походке кажется ей странным — не помнится, чтобы он раньше опускал плечи… *** Их взгляды встречаются как раз в тот момент, когда она кладёт на крышку гроба Астории Гринграсс две одинокие белые лилии, а он, спрятав руки в карманы, равнодушно сканирует зрачками пространство вокруг себя. — Минерва. — Драко. Он неспешно идёт ей навстречу. — Миссис Грейнджер-Уизли тоже здесь, если Вас это интересует. — Да, мы говорили. И ему, и ей стоит, наверное, произнести ещё хотя бы несколько слов, но и он, и она молчат. Завывает ветер. Небо наливается свинцом. Вероятно, пойдёт дождь. — Вы это чувствуете? — глухо вопрошает Драко Малфой. — Что-то изменилось, не иначе. — Может быть, — Минерва МакГонагалл всегда даёт лаконичные ответы. Другого от неё чёрт дождёшься, размышляет он, подходит ближе — руки по-прежнему в карманах, вызывающе вздернут подбородок. Она старается глядеть на него с деланым безразличием. — Может быть? — он насмешливо кривит рот и делает ещё один шаг — широкий, бесшумный и уверенный. Её выставленная вперёд ладонь упирается ему куда-то в область солнечного сплетения. С болезненной въедливостью Драко Малфой считывает этот образ — удивительно острый вырез на платье, острые плечи и острый обезглавливающий взор, — Драко Малфой отчаянно запоминает черты лица — тонкие, до дрожи выпрямленную спину. Драко Малфой смотрит на губы — в кои-то веки не сжатые в нить, а, напротив, даже чуть приоткрытые. Твою ж мать… Кажется, МакГонагалл что-то говорит, но — вот беда! — он не слушает. Ему вообще всё равно. — Ваш ответ уклончив. Как же так, Минерва? — он снова произносит её имя — смакуя, растягивая гласные, — улыбается — надменно, цинично, — а в глазах — тёмные лох-несские воды. Секунда — зрачки расширяются, четыре с половиной — ловят малейшие движения её губ. Пальцы Минервы касаются лацкана, далее — галстука, и она опускает руку, позволяя Малфою сделать ещё шаг — заключительный. Она трансгрессирует в последний момент, поскольку… да, что-то явно изменилось, но Минерва МакГонагалл, пожалуй, оставит доводы при себе и предпочтет о них забыть в кратчайшие сроки. *** Не то чтобы Драко Малфоя любят все. А он в этом и не нуждается, когда вальяжной поступью входит в очередной дорогой ресторан, садится у огромного панорамного окна, заказывает бутылку самого лучшего вина, — обязательно красного и обязательно сухого, — и выпивает ровно половину бокала в торжественном одиночестве, смотря на снующих туда-сюда волшебников и волшебниц. Гермиону Грейнджер-Уизли, ставшую пару лет назад министром магии, сместили с должности вопиющим образом — пустили непростительное прямо в сердце. Она даже не успела ничего понять. Если полагаться на слова доверенных лиц, гвалт в Министерстве поднялся небывалый. Драко Малфой лично присутствовал в зале суда и требовал отдать убийцу на растерзание дементорам. Рональд Уизли и Гарри Поттер тогда стояли в коридоре, но Драко Малфой вовремя свернул за угол, и его не заметили. Не прошло и полугода с того проклятого, злосчастного дня, как под удар попала и Минерва. Волнения всё нарастали и были готовы вылиться чуть ли не в политическую междоусобицу, когда Минерву вызвали на собрание в Министерство. Драко Малфой решился тогда заглянуть к ней вечером, а узнав от портретов, что она «отбыла по чрезвычайно важным делам», посетовал на собственную удачу и удалился к себе в поместье. Ночью так и не уснул, а утром, когда он, злой и невыспавшийся, доедал завтрак, сова принесла газеты, и Малфой, прочитав заголовок, стремглав бросился в Министерство, запамятовав даже облачиться в парадную мантию. — Что происходит? Где директор Хогвартса? — он налетел на какую-то мертвенно-бледную секретаршу, которая, едва прозвучали вопросы, затряслась осиновым листом и разразилась громким судорожным плачем, маша руками в неопределённом направлении. И уже тогда Драко Малфою всё стало ясно. На похоронах он стоял с непроницаемым видом, держа в руках десять самых роскошных роз, холодно смотрел на стенающих и по большей мере молчал. Придя домой, Малфой первым делом разорвал на себе рубашку, бросил лохмотья вместе с галстуком в полыхавший камин. А после — вышел на балкон и курил, курил, курил… Делал глубокие затяжки и с каждым разом выдыхал как можно больше дыма, как будто вместе с едким запахом он выплюнет, выхаркает все внутренности… Лишь бы сдохнуть, повторял он, сжирая собственные обгрызенные ногти… Сейчас Драко Малфой живёт относительно спокойно. Ему всё так же по утрам доставляют почту, он так же ненавидит подхалимку Паркинсон, которая с годами, кажется, становится ещё хуже, он так же пьёт дорогое вино и ходит по городу, спрятав руки в карманы. Некоторые на него смотрят с осуждением, другие — с равнодушием, а третьи почтительно кивают и снимают шляпы при встрече. И Драко Малфою думается, что лучше бы его презирали, потому что в окружающих его чувствах он зачастую теряется…