бомбы эллермана

— Ты забавный, — говорит Дима, когда Олег провожает его из музыкалки. У Димы из-под свитера выглядывает накрахмаленный воротник рубашки, он гладит джинсы и по-школьному крепко сжимает лямку рюкзака, с которым ходит на пары, а в рюкзаке наверняка тетрадки с нотами да надкусанное яблоко. (Чему там ещё быть-то?) Дима знает Олега по кликухе Волк и дворовым сплетням. Олег не знает, как в целом Диму описать, но он слышал где-то слово «гранж» — вот это точно про Диму, похуй, что Олег не понимает значения. Дима такой доверчивый и мягкий, такой ребёнок в вопросе человеколюбия (только дети искренне могут считать всех неплохими, остальные возрастные категории гнильцу видят) — но забавный тут почему-то Олег. Дима играет на пианино и носит очки в нежной округлой оправе. Олег на днях избил должника на парковке дверью его же кайена. Дима не знает. Олег курит беломор и трётся хуй знает сколько дней около Димы, в основном молча; Дима выглядит умным, при нём не хочется нести хуйню на смеси русского и обсценщины. Олег неизменно в драных джинсах и подрезанной у очередного типа́ кожанке, он бэдбой, пафосно прячет руки в карманы, жуёт смолящий фильтр, — позерство и долбоебизм, но по-другому не катит. Дима считает такого Олега, скомканного и придурошного, — ещё раз, — забавным. Олег считает, что то немногое, что после трёх лет подпольных боёв ещё осталось в башке, отмирает в присутствии Димы. (Раз и блять.) Олег, конечно, знает, что Дима не для него. Талантливые и красивые для таких же талантливых и красивых, а ты кто, м? Шпана, ублюдок, гопота с окраин, в которой внезапно обострилась тяга к прекрасному; тот ещё конч, в общем. Олег кусает губу в кровь, Дима обходит лужи. Улыбается, говорит что-то. Как всегда солнечный, весёло-серьёзный. Олег тащится следом, как псина, — собственно, псина он и есть, с перебитой переносицей, кастетом в кармане, — Олег чистокровный беспородный мудак. Из тех, кого нанимают выбить долги или начистить неугодное рыло за МРОТовский мизер. Из тех, кто соглашается, потому что деньги не пахнут. Из отморозков, короче. Ну, тут всё порешали, вроде: Олег гандон, у Димы коленки острые. Олег пару раз мельком видел, всё не может забыть. Помимо коленок у Димы есть зелёные честные-пречестные глаза и золотистый ретривер, с которым они гуляют по району: Дима и две его собаки. Сетка-рабица обматывает спортплощадки, небо в клеточку, пальцы в алюминиевой горечи — Дима не пьёт, Дима веган, Дима после универа валит в Питер. Олег не удивлён: Диме в их дыре не место, и места никогда не было, это Олег удобно сливается с грязью, потому что сам — та ещё грязь. А Дима обходит лужи. Олег по лужам срезает напрямик. Чтоб к Диме под конец занятий в музыкалке успеть, Олег честно пытается соответствовать. Просто так, потому что ни к чему вся эта хуйня не приведёт в любом из исходов. Но Олег зачем-то пытается, да. Сливается с криминальной темы, устраивается на стройку — хули нам, пацанам. Курить не бросает. Нахуй надо? Дима не против, вроде. Дима солнечно улыбается, задумчивый, нихуя не понятный; между ними огромная пропасть нищеты, неблагополучия и прочей ебни, которая не позволяет Олегу быть достаточно хорошим для Димы — Олег это знает, как Олегу не знать. Он не питает всяких там иллюзий, он просто подвозит Диму до дома. Но Дима зачем-то роняет подбородок на плечо, приглушённо говорит, что одеколон у Олега очень да, и вообще. Олег ничего не говорит, грубо лапает за бок, царапает по джинсе, лезет под рубашку; Дима дрожащими руками снимает очки. Не отталкивает и ему даже нравится, а Олегу невтерпёж и, в то же время, так ссыкотно сделать что-то не так — потому что Дима ваще не такой, как все предыдущие, с Димой надо так, как Олег не умеет. (Олег даже не знает, когда нужно было тащить цветы.) Дима после долго приглаживает волосы и улыбается. Олег пытается улыбнуться в ответ — кончилось, отпустило, стало погано. Дима возвышенный, Дима полигимния и всё вот это вот, литературное, высокохудожественное, как шампанское. Дима культ, Дима фетиш, а лучшее, что Олег ему может предложить, — обжимания в закатанной под ноль девятке. Олег хочет сказать: «прости». Прости, детка, ты такой яркий и нежный, а я дебил и мудак. Про-сти. Вместо прощения Олег тупорыло съезжает с приглашения зайти на чай. Дима глотает отмазу, не спрашивает лишнего. Это ваще его очередное лучшее качество — не спрашивать неудобное. Олег ему так благодарен за отсутствие вопросов, на которые придётся врать, — просто пиздец, как благодарен, если честно. Олег знает про Диму почти всё, пробил по каналам: младший из двух детей, живёт в новосветском хруще с мамкой, школу закончил с красным аттестатом, бывшая поёт в том хоре, на концерте которого Олег оказался по ебейшей случайности — пас девку заказчика. Там же, по не менее ебейшей случайности номер два, Олег Диму увидел и — всё. Пиздец. Олегу разбивают лицо, до гематом запинивают в живот. За принципы. Олег впервые не согласился, потому что, блять, нехорошо пиздить неверных баб до больницы. Неправильно, значит. Диме бы, блять, не понравилось. Олег инстинктивно закрывает пах, вертится, сплёвывает кровь, во рту железо; Олегу смешно и больно. Он отлёживается потом пару дней, зализывает раны. Побитый приползает к Диме на третьи сутки: соскучился. Ебало у Олега в фарш и частично поплывшее, Дима непроизвольно прикрывает рот ладонью. Но ничё не говорит. Олег ему врёт, что неудачно нарвался на гопоту, что ничего серьезного, само заживёт. Дима делает вид, что верит. Обнимает, вздыхая в шею, — Олег обнимает в ответ, стараясь не морщиться от скрутившей боли: рёбра поломаны, но волки по такой хуйне не скулят. А рёбра так, трещина. Затянется. Или нет. Не успело затянуться, втянули в долю. По-дурацки, Олег не повёлся бы, если б не снёсшая голову весна посреди декабря: въебало под дых, прижало острым желанием выебнуться, подогнать Димке на днюху что-нибудь эдакое. Ключевое, значимое. Дорогое, чтоб дороже самого Олега раза в два. (Компенсация по методу Волка или типа.) Сумку с дурью, которую велено оставить под полом дачного домика, перехватывают буквально из рук. Олег работает чисто, в кожаных перчатках, съёбывает до того, как успевают пришить, но — дилер корчит ебало, обещает весёлую жизнь по этапу, а у Олега нервы-струнки по рифу, перетянули на колках и раз! — тридцать четвертый глок оставляет во лбу дилера поцелуй. Олег знает, чем всё воняет: жареным. Дело шито даже не белыми нитками — оно не сшито вообще, разваливается в руках, роняя под ноги листок досье на Волкова О. (в графе отчества короткий прочерк). Олег понимает: пора по съёбам. Пока не погнали по горячим, пока можно скрутить номера и заменить на чужие. Олег звонит Диме, говорит: прощай, блять, как же я тебя лю.блю, это просто пиздец, я так не хотел, пожалуйста, прости. Дима слушает молча, вздыхает в трубку: «ты же расскажешь мне всё потом?» Олег закусывает щеку: «нет». Дима вздыхает снова. Олег врёт, что когда-нибудь обязательно сядем и поговорим, если захочешь, а сейчас надо съебать, звиняй ещё раз, будь счастлив, будь здоров, детка, не поминай матом по мере возможности. Дима сдавленно шепчет: «дурак ты, Волк». Олег хочет сказать: дурак, а ты не плачь, не из-за меня, ну хули ты это самое. Вместо этого Олег говорит: «я тебя там это, найду в твоём Питере» и бросает трубку. Естественно, никого искать Олег не собирается. Потому что всё просто, проще двух мятых полтосов в кулаке и мятой пачки кента в кармане кожанки. Проще простого: Олегу рядом с Димой не место. Олегу место там же, где всем остальным таким: в грязи, в дерьме, на помойке в разных пакетах. А Дима солнце. Настоящее, жёлтое. Принципиальное. Самое яркое. Только вот волки не на солнце воют. (А жаль.)