На память

      Алеющее солнце легко освещало приятную тишину, разбавленную гулом проезжающих по дорогам машин, чьи цветные крыши мелькали в сероватом многообразии питерских крыш. Прохладный воздух летнего вечера аккуратно перебирал тёмные пряди, примятые нелепой кепкой, что сейчас лежала в полиэтиленовом пакете с подписью «спасибо за покупку» и машиной. Странно, зачем на таких пакетах печатают машины? Ещё одна великая загадка России, которую никто не разгадает. Синие, словно воды самого глубокого океана, широко открытые глаза, пытаясь навсегда впечатать в память этот момент, быстро метались по уставшему лицу напротив, по взлетающим и опускающимся волосам, по нижней челюсти, по выделяющимся скулам, по редким проблескам белоснежных зубов, что с каждым разом захватывали всё больше «пищи богов». «Серёг, ты есть будешь?», — хрипящий низкий голос бесцеремонно разорвал хрупкое молчание, отчего по спине побежали тысячи мурашек. Откусывая довольно большой кусок шавермы, рыжий почему-то не догадался, что сок, которым пропитана эта гастрономическая революция, брызнет прямо на футболку. Белую футболку. Откуда-то изнутри вылетели неловкие звуки, похожие на фырканья ёжика, еда, что некогда находилась во рту, вываливалась на штаны, а нос решил, что он тоже может поучаствовать в приёме пищи и там теперь находился довольно большой кусочек морковки. Игорь сопровождал агонию лёгким смешком, который со временем стал усиливаться и превратился в абсолютно не поддающиеся описанию звуки, но по определению они, должно быть, были истерическим смехом. Всё лицо Серёжи налилось багровой краской, отчего зрение помутилось, и рыжий настойчиво пытался закрыть лицо, пока искал в своей сумке что-то похожее на воду и салфетки. «Серёг, держи», — единственное, что можно было разобрать в бесконечном звонком смехе брюнета, Разумовский повернулся к воспроизводителю слов. Гром протягивал бутылку воды. Словно подношение небесное, Серёжа схватил мятую бутылку, и, открутив крышку, стал довольно быстро поглощать прозрачную жидкость, вкусом немного отдающую железом. Наконец промыв горло, парень осознал всю абсурдность происходящего, и, что ещё хуже, его неловкое положение. Тысячу раз в голове называя себя идиотом, Разумовский наблюдал успокоившегося Грома, что блистал широкой дружелюбной улыбкой, забирая обратно свою помятую опустошенную бутылку. Конечно, когда у тебя каждая копеечка на счету, покупать всё новую воду в магазинах было просто-напросто ужасно расточительно, вот Игорь и заделался великим собирателем бутылочек и пакетиков всяких. Только сейчас Серёжа понял, что ему удалось рассмешить Грома, пусть и не самым стандартным способом. Рассмешить Грома! Он ведь обычно угрюмый ходит, весь из себя загадочный, серьёзный. Оказывается, Игорь очень звонко смеётся, и в уголках его глаз появляются лёгкие морщинки, когда он их сильно-сильно жмурит. Теперь же он улыбался чуть-ли не во все тридцать два зуба, глаза его сияли, отражая пылающий закат в небольших слезинках, что остались в уголках. «Совершенство» — простое, но какое ёмкое слово, кажется, способное полностью описать Игоря, освещённого алым цветом уходящего солнца и освежённого прохладным Питерским апрельским ветром. «Можно я тебя сфоткаю?», — вырвалось из Серёжи, так нагло пялившегося секунд тридцать на Грома, который по непонятной причине не переставал улыбаться и смотреть так глубоко в глаза. Одобряющий кивок и «только если вместе с тобой» одобрили затею, и Разумовский выудил из рюкзака палароид. Усевшись поближе, Серёжа навёл камеру на их счастливые улыбающиеся лица, запачканные шаурмой, на фоне пунцового неба.       «Щёлк» — воспроизвёл фотоаппарат, а Разумовский почувствовал прикосновение прохладных губ на своей щеке. Из устройства вылезла фотокарточка, на которой смеющийся Игорь целовал улыбающегося Серёжу.