the bars of the cage (will bend, but will remain)

I.       Для посторонних Мори Ринтаро был счастливым ребёнком.       Он был единственным ребёнком в довольно богатой семье, у него был мирный большой традиционный дом. А ещё Ринтаро был очень красивым ребенком, с белой, как снег, кожей – нетронутой, непорочной. Его глаза, самого красивого оттенка фиолетового, отчего–то кроваво–красные при определенном освещении, были наполнены светом. Пухленькие губки, похожие на капельки крови на девственном снегу. Тёмные волосы, как капли угля, обрамляли его личико, заставляя его светиться, как снег в солнечный зимний день.       Ринтаро был умным ребёнком, его мозг всегда работал так быстро, словно пробегал километры. Умное дитя, неустанно говорили наставники его отцу. Нет никаких сомнений, что он будет блистать в толпе!       Его отец – политик – зарабатывал более, чем достаточно денег, чтобы прокормить их. У него были друзья в правительстве, которые всегда прикрывали его спину, с которыми часто выпивал пару стаканчиков в их мирном традиционном японском доме – его храме. Отец был холодным человеком, всегда одетый в зелёную юкату, и носил на поясе катану – подарок от президента – как он всегда говорил.       Иногда мужчина приводил маленького Ринтаро на работу. Чтобы показать его коллегам, его гордость. Они хлопали его по пухлым щёчкам, говоря, что напоминает им Белоснежку. Чёрные, как смоль, глаза его отца сияли гордостью и чем-то ещё, чему маленький Ринтаро никогда не давал названия. Было что-то неправильное в том, как сияли глаза его отца, когда они хвалили юное дитя, маленького ребёнка. Это напомнило ему облако в солнечный день, всегда закрывающее солнце от благословения камелий.       Его мать, имя которой он забыл, была почти полной противоположностью его отцу. Его отец был самым холодным снегом, в то время как мать была огнем, который защитит его от сурового холода снега. Она была нежной, её глаза были полны любви, как у Марии*, когда она смотрела на своего маленького ребёнка. Раньше она была балериной, грациозно двигалась даже в самых неприятных ситуациях, неся в руках небеса. Ринтаро никогда не видел свою мать без мягкого макияжа, делавшего её похожей на голубку. Она всегда собирала свои черные как смоль волосы в тугой пучок – привычка, которую она переняла из балетных лет. Она всегда носила красивые белые платья, её бледная белая кожа сливалась с белизной платья.       Она научит его балету, научит быть грациозным, как голубь. Она называла его маленьким танцующим мальчиком, всегда танцевала с ним, и они смеялись, смеялись, смеялись.       Однажды, когда они танцевали, она подарила ему куклу. Кукла была бледной, такой же бледной, как и он, глаза красивого голубого оттенка, волосы, как пшеничные поля. Она была одета в красное платье, красное, как кровь, как камелия. Её зовут Элис, сказала его мать. Она – твоя маленькая танцовщица.       Мальчик очень дорожил куклой.       С тех пор они были неразлучны. Ринтаро брал Элис в офис своего отца всякий раз, когда тот приводил его на рабочее место, всегда брал с собой малышку, когда играл в их саду. Он одевал куклу в красивые платья, чтобы его маленькая танцовщица никогда не чувствовала себя одинокой. И не только Ринтаро заботился о своей маленькой танцовщице, его мать пела для неё. Время от времени она шила для куклы новые платья, а ещё пела ему, когда пела для своей маленькой Белоснежки. Даже отец, который, как он думал, был холоден, как снег, играл роль отца Элис, так же, как Ринтаро играл в доктора. Это было приятное дополнение к их дому, их храму.       Для посторонних семья Мори была идеальной семьей: отец – политик, который казался холодным, но на самом деле был добрым, нежная мать – домоседка и прекрасный пример ребёнка – красивый и умный. Даже гениальный. Отец никогда не повышал голос, мать никогда не плакала. Всегда подавали пример идеальной семьи – счастливой, счастливой, счастливой.       Однажды его отец, прекрасный пример того, каким должен быть отец, пил со своими друзьями в их храме. В какой - то момент к ним присоединилась и его мать – черные как смоль волосы, собранные в тугой пучок, платье, гармонирующее с её бледной белой кожей. Они пили, смеялись и смеялись. Идеальный пример того, какой должна быть группа друзей, сказали бы посторонние. Всегда прикрывали друг друга, веселились, выпивая.       В тот день шёл снег. Снег–       непорочный.       Ринтаро сидел снаружи, наблюдая за снегом, прижимая Элис к груди, когда отец позвал его. Он шёл грациозными шагами, как учила его мать, словно голубка. Его маленькие шаги почти отдавались эхом в теперь уже безмолвном доме, их смех прекратился. Мальчик крепче прижал Элис к груди – на ней было её родное платье, кроваво-красное.       — У меня есть подарок для тебя, Ринтаро, – сказал отец, рассмотрев его. Он протянул красивое детское красное платье – почти такое же, как было на Элис. — Иди, надень его.       Он сглотнул, сомнение накрыло его своими тёмными руками. Мальчик знал, что должен сделать то, что сказал отец, потому что помнил, что должен быть примером идеального ребёнка. А идеальные дети всегда слушают своих родителей.       Ринтаро пошёл в свою комнату, чтобы переодеться в платье, которое дал ему отец, Элис всё ещё была прижата к его груди. Он подумал о своей матери, с нежными, как у Марии, глазами, несущими в себе всё небо – будто Ева. Он думал о её мягком присутствии, которое всегда убеждало, что всё будет хорошо.       Он посмотрел в зеркало.       Кукла.       Ринтаро лишь крепче прижал Элис к груди, он вернулся к отцу, его коллегам и матери. Они мало выпили, отметил мальчик, пока они смотрели на него не сводя глаз. В комнате было восемь взрослых, не считая мамы, а бутылка ещё даже не была допита.       Восемь взрослых и восьмилетний ребенок.       Отец улыбнулся ему:       — Ты похож на Элис, Ринтаро, – сказал он. Если Элис была так же красива, как и Белоснежка, то конечно.       Они посмеялись над сравнением отца. Они смеялись, смеялись, смеялись, и Ринтаро не знал, что в этом такого смешного. Они смеялись, смеялись, смеялись, когда с него сорвали платье, обнажив его белоснежную кожу, нетронутую, непорочную. Они смеялись, смеялись, смеялись, когда их руки блуждали по его коже, касались сокровенных мест, тянули за угольные волосы; они смеялись, они смеялись, они смеялись-       Ринтаро с мольбой смотрел на мать в поисках спасения, ожидая увидеть взгляд Марии, когда она увидит, что её ребенок умирает, но-       Её фиалковые глаза, которые раньше были такими же нежными и любящими, как у Марии, теперь были такими же, как у Лилит** - неумолимыми, завистливыми, безумными. Это было почти так же, как если бы она смотрела на более молодую и умную копию себя – наблюдала, как она становится фиолетовой, наблюдала, как она вдыхает свои последние секунды на земле. Её нежные руки обвились вокруг шеи Элис, словно она обезглавливала её – смеясь, смеясь, Ринтаро не понимал шутки, которая была настолько смешной.       В тот день шёл снег. Снег, нетронутый, покрывал их прекрасные красные цветы.       Идеальный дом Мори; идеальный отец, идеальная мать, идеальный сын – кожа белая как снег, цветущие сиреневые цветы. Его глаза, самого красивого оттенка фиолетового, отчего–то кроваво–красные при определенном освещении, без света. Пухленькие губки, похожие на капельки крови на некогда девственном снегу. Тёмные волосы, как капли угля, обрамляли его личико, заставляя его сверкать как снег в солнечный зимний день – идеальная копия его матери, голубка.       непорочный.       Их идеальный сын, Белоснежка, Мори Ринтаро – способность которого только что проявилась, наблюдал, как идеальная семья окрашивает белые стены своего идеального храма в красный цвет. И всё, что мальчик мог видеть, было красным, красным, красным. II.       Для посторонних Мори Ринтаро был чудесным ребенком.       Его нашли в снежный день, когда он смотрел на подснежники и маки. Мальчик держал обезглавленную куклу в красивом красном платье. Он был обнажён, почти сливаясь с девственным снегом, если бы на коже не цвела сирень. Ринтаро не вздрогнул, когда его позвали по имени, спрашивая, где его идеальные родители. Не ответил, просто продолжал крепко держать куклу – куклу, обезглавленную, в красивом красном платье. Ринтаро повернулся к ним, просто пристально наблюдая – пристально смотря в их душу, точно так же, как Лилит смотрела на Еву.       Его глаза, лишённые света, были самого красивого фиолетового оттенка.       Они так и не нашли его родителей или их друзей – большая потеря, говорили все. В их идеальном храме не было ничего странного: обычные белые стены, обычный танцевальный зал, обычный, обычный.       Они так и не нашли голову куклы, это было почти похоже на воспоминание, когда родители оставили идеального сына, просто ушли и стерли все следы своего пребывания здесь.       Как будто их никогда и не существовало.       Маленького Ринтаро усыновила его тётя, которая пожалела травмированного ребенка–сироту.       — A minore ad maius, – сказала она. От меньшего к большему.       Он был маленьким ребёнком с великим умом, так говорили многие люди. Разум всегда пробегает километры, никогда не останавливаясь.       Его тётя, красивая женщина, которая вела себя так, будто весь мир был у нее в руках. Она может раздавить всех насмерть, если когда-нибудь захочет. Несмотря на то, что она усыновила Ринтаро из жалости и считала его умным ребенком, никогда не видела в нём равного себе в этом смысле. Для неё Ринтаро был просто Луной, в то время как она была Солнцем; он мог сиять только с её помощью.       Её муж, с другой стороны, был очень высокого мнения о Ринтаро.       Он был обязан заверить свою жену, что она всегда будет самой лучшей в его глазах, хотя оба знали, что он лжет – только один из них хотел верить в его ложь.       заходящее солнце.       У тёти был свой храм, своё рабочее место, свой офис. Она рисовала самые красивые камелии в своём кабинете, выглядя почти настоящей, просто оторванной от реальности. Научила его рисовать, как творить вещи, не соприкасающиеся с реальностью, придать им мечтательный, но реалистичный эффект. Навыки Ринтаро в искусстве были хорошими, как говорила тётя. Она хвалила его за воображение, хотя оно было не настолько хорошо, как у неё.       В какой-то момент Ринтаро стал жрецом её храма, следя за тем, чтобы всё было на своём месте в её идеальном храме. Иногда он рисовал себя и маленькую куклу, похороненную в некогда девственном снегу.       восходящая луна.       Однажды ночью он рисовал снег, который видел за окном. Снег, светящийся под мягким сиянием луны, подснежники, почти чёрные. Деревья пытались получить благословение луны, их руки пытались дотянуться до неё, но были покрыты жестоким снегом. Холод плясал на его коже, почти кусал.       Сейчас ему десять лет, почти одиннадцать, угольные волосы, собранные в тугой пучок, доходили до груди – голубка, луна.       Он услышал, как открылась дверь, шаги становились лишь ближе к нему, тяжёлое дыхание почти касалось его затылка. Мальчик закрыл глаза и отложил кисть, не желая портить рисунок.       Он знал, что этот день, так или иначе, наступит, но это не означало, что был готов к нему.       Ринтаро смотрел на снег, пока дядя тянул его за волосы, на деревья, умоляя о пощаде. Луна, не способная остановить снег, недостаточно сильная, чтобы растопить его, наблюдала, как её дитя умирало под жестоким, холодным снегом.       Его тётя пришла на своё рабочее место, когда дядя заканчивал, будучи метеоритом прямо перед луной, заставляя её сиять ещё меньше. Солнце обвиняло Луну в том, что она сияет меньше.       Храм теперь грязный.       После этого гардероб Ринтаро был полон платьев, которые должна была носить его кукла. Его тётя была жестока, обвиняя его в искушении мужа, она решила, что мальчишка будет наказан за свою похоть. Эта женщина хотела сломать его, сломать настолько, чтобы один взгляд в его глаза превращал их в камень, оставляя без сил пошевелиться. Они будут вожделеть его, его тело и красоту, но никогда не будут любить так, как любят своих жён.       Луна, проклятая Солнцем, никогда больше не сможет быть полной.       Он терпел.       Он терпел бесчисленных мужчин, приходящих в его комнату, забирающих у него потерянную каплю здравомыслия, способность любить. Он выкрикивал имя Элис после того, как был уверен, что они оставили его гнить, плача на её груди, единственном источнике тепла. «Я могу убить их, как убила твоих родителей» , – говорила Элис. «Я могу сделать так, что от них не останется ни единого следа жизни на земле».       Ринтаро думал об этом каждую ночь. Но при любом раскладе окажется в ещё худшей ситуации. Он не мог покинуть небо или позволить деревьям гнить.       Снег, почти лед. III.       Для посторонних Мори Огай был жестоким человеком.       Что, честно говоря, он и делал. Не было необходимости отрицать его неспособность к сопереживанию или пониманию основных эмоций. Мори знал, что люди чувствуют это, и знал, как использовать их чувства для своих планов, но не испытывал ни единой эмоции. И также не чувствовал, как упускает что-то .       Сейчас ему двадцать пять, волосы немного доходили до спины, всегда были собраны в гладкий низкий хвост, на нём была форма. Когда ему было восемнадцать, он поступил в престижную медицинскую школу, его тётя и дядя исчезли, как будто их никогда и не было на свете. Всем было жаль мальчика, потерявшего своих биологических и приёмных родителей. Но они никогда не видели его гардероба, теперь уже пустого.       Иногда его видели с юной блондинкой, одетой в красивое красное платье. Молодая девочка была бесстрастной, почти что копия юного Огая – голубка, луна. Как будто она также несла в себе его детские воспоминания, чтобы он не утонул в них.       Сейчас ему двадцать пять, он – военный врач. Линия фронта, солдаты, сражающиеся под чистым светом луны, покрытые кровью. Они всегда оказывались в его руках, которые двигались плавно и грациозно, словно Ева несла небеса.       Иногда Мори заставлял себя думать, что понимает, насколько им больно. Красивый оттенок фиолетового, похожий на глаза Марии – непорочные, полные любви, но пустые. Раненые солдаты успокаивались, когда его глаза напоминали им о статуе Марии в их церкви, Святой Деве, держащей сына Божьего.       Командир всегда приходил к нему в кабинет, чтобы узнать, сколько солдат погибло, он всегда записывал точные цифры в своих документах. Говорил ему о цифрах, о причинах гибели солдат, в то время как глаза командира блуждали по его стройной фигуре, руки подергивались. Мори слишком хорошо знал, что значит то, как дёрнулась его тяжёлая рука. Она дёрнулась так, будто командир заставлял себя подавить желание потянуть его за длинные чёрные волосы и согнуть над столом.       Он вдохнул и выдохнул.       Мори сидел в своём кабинете и писал отчет. Восемьдесят семь солдат погибло сегодня, что, к сожалению, было одним из самых низких показателей. Из его горла вырвался стон. Ему было скучно, так скучно. Каждый новый день был похож на предыдущий, одно и то же, он хотел каких-то перемен.       Дверь открылась.       Командир смотрел на него, положив руки на плечи девочки, которой было не больше десяти лет. Он улыбался, его зубы, жёлтые из-за дыма, обнажились, как у охотника, смотрящего на свою добычу.       — Мори, – начал он угрожающе низким голосом. — Отныне эта маленькая девочка будет работать с нами.       Он вёл себя так, будто не заметил, как его хватка на плече девочки стала сильнее. Опасно, опасно, ты должен вести себя так только передо мной.       — А могу я спросить, почему эта маленькая леди находится здесь, в зоне военных действий?       — Видишь ли, Мори, у этой маленькой девочки есть способности! Не отдавай свою жизнь, не так ли, маленькая Акико? – девушка благоговейно кивнула. Он знал, что выглядит пугающе, но ему не стоило пугать маленькую девочку. — Её способности позволяют почти возвращать людей из мертвых.       Действительно, сильная способность. Способность, которая может даже изменить судьбу. Маленькая часть его, обладавшая самой строгой моралью, кричала ему – она всего лишь ребёнок, ребёнок, она не может быть в зоне военных действий, полной смерти и охотников, ищущих добычу.       Эта девочка будет сломлена, так или иначе.       Хватка командира усилилась, притягивая девочку ближе к себе, деревья умоляли о пощаде. Луна, не способная остановить снег, недостаточно сильная-       — Огай? Ты меня слышишь?       Он вышел из задумчивости, осознав, что ему уже не десять, что на нем нет родного платья Элис.       — Простите, я был погружён в свои мысли. Не могли бы Вы повторить то, что сказали?       — Эту маленькую девочку зовут Йосано Акико, – он выглядел так, будто не был рад повторять что–либо. — И она будет работать под твоим началом.       Болезненная улыбка. Хватка на плечах стала ещё сильнее.       — Надеюсь, ты позаботишься о ней.       Улыбка отца, красное платье, сорванное с его кожи, храм.       Ночь пришла со всей своей славой.       Луна, ни разу не полная, слабо сияла на густом снегу. Вокруг не было ни цветов, ни деревьев, ни жизни. Трупы солдат, которым было обещано выиграть битву, которая даже не принадлежала им, остались гнить на снегу. И он медленно, терпеливо накрывал их, стирая их последний след на земле.       их наследие.       Для посторонних Мори Огай был жестоким человеком.       Легенды говорят, что его биологические и приемные родители не были потеряны, а просто убиты им. Как он стер след, если это убийство, никто не знал, но они не оставили это позади Мори, голубка, луна, вундеркинд.       Ходило много сплетен о нём и его отношениях с девочкой, которая всегда следует за ним – девочкой - роботом, напоминающей им потерянное детство, танцующей девушкой.       Он был уважаемым мужчиной,       но он также был мужчиной, которого солдаты страстно желали.       Кабинет командира, из него эхом раздаются стоны. Звуки шлепков кожи о кожу и глубокий голос, стонущий. Результат соглашения, вместо ребёнка – мужчина. Каждую ночь, пока не закончится война, пока один из них не умрёт.       Результат соглашения – губы на его губах, фиолетовые отметины на его белоснежной коже. Мясистые руки, блуждающие по его стройному телу. Нож у его затылка, показывающий всем метки командира. Длинные черные волосы, покрывающие землю.       Голубка, съеденная змеёй. IV.       Для посторонних Мори Огай был бесчувственным человеком.       Он был безжалостным, манипулятивным, эгоистичным. Он строил планы и заставлял людей подыгрывать ему, нравится им это или нет. Люди боялись его, боялись, что их используют против их воли, боялись, как он будет насмехаться над ними после того, как воспользуется.       Мори Огай был страшным человеком, да. Он был безжалостным, манипулятивным, эгоистичным.       Но он не был бесчувственным.       Он думал, что был таким долгое время, ожидая, что люди будут вожделеть его, его тело и его красоту, но никогда не будут любить его так, как любят своих жён. Он собирался погрузиться в собственное одиночество, в печаль, которая цвела в его груди с тех пор, как ему исполнилось восемь, с тех пор, как его родители решили, что он не что иное, как точная копия матери - кукла.       Белоснежка.       Волк, которого принесла уличная кошка, защищает его от большого, плохого охотника и его ужасной бабушки. Защитная аура вытекает из него, обнимая его восьмилетнее «Я», которое он похоронил глубоко внутри. Его руки как дерево, в отличие от других деревьев, которые тянулись к благословению только для того, чтобы утонуть в холодном-холодном снегу, обнимали Луну. Выдергивали змей, которые проклинали его-       освободили голубку.       Он знал, что волк заведёт его вглубь леса, где он найдет свои потерянные балетные туфли и кисти для рисования. Тёмное, запутанное, тернистое место. Шёпот в его ушах,       стихи о любви.       Он не заслуживал ничего из этого, он не заслуживал его.       Ему потребовалось более двух десятилетий, чтобы увидеть утонувшие камелии под холодным, неумолимым снегом – когда-то девственным и непорочным. Снег прижимался к горячей коже, с каких пор маленькая девочка не хотела любить большого плохого волка?       Для посторонних Мори Огай был бесчувственным человеком.       Но он знал, что это не так. О, Господи, он знал. V.       Для посторонних Мори Огай был просто подпольным врачом.       Его запах, смешанный с запахом Босса Портовой Мафии, отца одноглазого ребенка. Простыни, которые они делят, слюна, которая связывает их.       Его грязная кровь на бледном лице окрашивает некогда девственный снег в красный цвет.       Для посторонних Мори Огай был Боссом Портовой мафии. +1       Для Фукудзавы Юкичи Мори Огай был каким угодно, но не счастливым, чудесным, жестоким или бесчувственным.       Алые шёлковые простыни под ними делали его белоснежную кожу ещё более белой. Его глаза, самого красивого оттенка фиолетового, отчего - то кроваво-красные при определенном освещении, полные света, когда они смотрят на него – большого злого волка. Пухлые губы, похожие на капельки крови на девственном снегу – их так и хочется поцеловать. Тёмные волосы, как капли угля, обрамляли его худое лицо, заставляя сверкать, как снег в солнечный зимний день.       Большие теплые руки, блуждающие по его худому холодному телу, напоминали солнце, падающее на снег. Фукудзава схватил его за затылок, зарылся пальцами в его черные как смоль волосы, притягивая его к глубокому поцелую. Поцелуй, обещание его любви.       Пока их языки были во рту Мори, его рука переместилась к соску, мягко сжимая его. Это вырвало тихий стон изо рта Мори, поэтому Фукудзава продолжал делать это, пока очаровательный розовый цвет не стал красным.       — Юкичи, не издевайся надо мной, пожалуйста, – взмолился он, глядя на него из-под прикрытых век, с расширенным зрачками. Он ничего не ответил, но оставил свои следы на коже – сирень, цветущая на снегу. Он продолжал спускаться, отмечая его, оставляя небольшую дорожку, пока не достиг соска. Он взял его в рот, посасывая, вертя языком вокруг.       Мори выгнул спину, подтягиваясь ближе к Фукудзаве, ближе к его теплу. Его член был твердым, преякулят уже падал на живот.       — Юкичи, пожалуйста, – вздохнул он. — Пожалуйста, прикоснись ко мне.       — С удовольствием, – ответил Фукудзава, немного ухмыляясь. Он потянулся к тумбочке и схватил смазку. Он смазал ей свои пальцы, а также ободок мышц Мори. Мори вздохнул, когда холод смазки коснулся единственной теплой части его кожи. Фукудзава немного разогрел смазку, растёр её между пальцами и погрузил один из них внутрь Мори.       Мори задыхался и дрожал, ногти впивались в загорелую кожу Фукудзавы.       — Ты в порядке? – спросил он, беспокоясь о своей прекрасной Белоснежке. Он кивнул и нежно поцеловал его в знак того, что с ним всё в порядке.       Он добавил второй палец, раскрывая его на манер ножниц, всё чаще касаясь его простаты. Некогда тихие вздохи превратились в стоны, ногти впились в его широкие плечи, которые почти защищали его от внешнего мира.       Когда Фукудзава решил, что Мори достаточно расслабился, он вытащил пальцы, и с губ Мори сорвался тихий вздох.       Он запечатлел в памяти эти полные красные губы, похожие на капли крови на снегу, когда надевал презерватив на свой большой член. Он также смазал его, не желая причинять боль голубке.       Он пристроился к отверстию Мори и крепко обнял его.       — Я вставляю, – предупредил он. Мори кивнул, покачиваясь против него. И Фукудзава толкнул свой член внутрь Мори, тепло приветствовало его, стон слетел с губ, его трясло, трясло, трясло, это было неправильно, неправильно, неправильно.       Фукудзава вышел из него.       Мори, всё ещё дрожа и обхватывая себя руками, бормочет слова, которые сам не может понять. Осознанно или нет, но он вызвал Элис, но в этот раз она не вела себя как обычная, не была избалованной маленькой девочкой – она вела себя так, как будто у них были одни и те же воспоминания, которые заставили Ринтаро так сильно дрожать.       — Ты в порядке? – он съежился сразу же после того, как Юкичи задал вопрос. Конечно, он был не в порядке, у него была паническая атака.       — Оставь его пока мне, – сказала Элис, не глядя на него, просто обнимая Мори и проводя руками по угольным прядям. — Принеси ему воды, если хочешь помочь. Я уверена, он расскажет тебе, когда успокоится.       Он твёрдо кивнул.       Когда он вернулся со стаканом воды в руке, то обнаружил, что Элис больше не было в комнате. Мори сидел будто отключённая машина – смотрел в никуда, но каким-то его глаза были везде, во всех углах одновременно. Юкичи заметил, как медленно на губах появляется вымученная улыбка.       — Спасибо, – пробормотал Мори, беря воду из рук и осушая стакан так, словно он не пил уже очень давно.       — Ты хочешь поговорить об этом? – спросил Фукудзава, когда мужчина допил. Мори снова улыбнулся, глаза его были печальны.       — Я чувствую, что если я расскажу об этом, то сделаю свою ситуацию еще хуже, чем она есть.       — Не хочешь постараться объяснить?       — Я... я чувствую, что если признаюсь ... – он вцепился в простыни, кроваво-красные. — ...я уже не буду тем сильным Огаем, которого все знают.       Он обхватил ладонями щеки Мори, согревая их. Уверенная улыбка на его губах, большой злой волк, который уводит Белоснежку глубоко в лес, просто чтобы отдать ей балетную туфлю, которую он нашёл.       — Тебе не нужно здесь быть Огаем, Ринтаро.       Возможно, впервые в жизни его глаза так сильно блестели, почти ослепляя. Губы его дрожали, он только сильнее прижался к ладоням Фукудзавы – единственному источнику тепла. Солнце, покрывающее Луну своим теплом, теплом, как из дома, его храма.       Он не заметил, когда начал плакать.       Он не просто плакал, он кричал – голова на плече Фукудзавы, ногти царапали его загорелую кожу. Он плакал так, словно ему снова было восемь лет, ядовитые глаза матери смотрели на него, смеясь, когда они врывались в него. Его дядя и мужчина за мужчиной, которые покупали его, одевали как куклу, безжизненную куклу. Солнце, покидающее его, проклинающее его одиночеством, которое он будет испытывать до самой смерти. Его волосы, когда-то длинные, покрывали землю, когда губы мужчины были прижаты к его затылку.       Снег - некогда девственный, непорочный, нетронутый.       Луна - когда-то яркая, благословляющая деревья.       Ева, Мария, Лилит - его мать, голубка.       Он-       Белоснежка.       — Быть изнасилованным ... – начал он, всё ещё прижимая лицо к груди Фукудзавы. — ...я ничего не мог сделать. Она смеялась и смеялась, когда меня насиловал мой отец, его друзья, храм стал грязным из-за моего дяди, меня проклинали, я искушал его, она сказала, что мужчины, которые купили меня-       Фукудзава обнял его ещё крепче. Притягивая его ближе к груди, заставляя прислушиваться к сердцебиению. Он слушал его, когда тот говорил обо всём, обо всём, через что ему пришлось пройти. Гнев вскипел в его крови, но он продолжал слушать, так как это было то, в чем сейчас нуждался Ринтаро.       Он оторвал лицо от груди Фукудзавы, его лицо распухло от слез.       — Мне жаль, – сказал он, вытирая глаза тыльной стороной ладони. — Я заставил тебя выслушать мою слезливую историю.       — Нет, всё в порядке, Ринтаро, тебе это было нужно.       — Хочешь продолжить сейчас?       — ...нет.       — Почему?       — У тебя только что был приступ паники. Я думаю, на сегодня достаточно, мы уже не молодые.       — Ты… не испытываешь ко мне отвращения?       Это застало Фукудзаву врасплох.       — Конечно, нет. Я просто зол на них, а не на тебя.       Мори снова прижался к его груди.       — Ты говоришь так, будто собираешься убить их.       Мори почувствовал поцелуй, который аккуратно лёг на его тёмную макушку.       — Для тебя? В любое время, дорогой.       Мори Ринтаро был разным – манипулятором, вундеркиндом, красивым, снегом, луной, голубкой. Но есть самое важное, он был-       Ринтаро улыбнулся. Искренняя улыбка, морщинки в уголках глаз только подтверждали неподдельность.       -Белоснежкой в объятиях большого злого волка,       защищённым.