Сколько стоит килограмм тучки?

— Что ты на этот раз выдумал? Что ж парни бегут от тебя или ты от них, я никак не пойму? Потому что ты вроде твердишь, что хочешь любви, а на деле выёбываешься! — у Чимина так забавно раздуваются ноздри, и говорит он, словно скороговорку тараторит. Классика. Еженедельная лекция от лучшего друга о том, как же я выношу ему мозг, — есть. Галочка поставлена, все счастливы. Ну или почти все. Несмотря на всю серьёзность ситуации (нет), мне как всегда жутко весело наблюдать, как Чимин пыжится и тужится, пытаясь добавить в мою взбалмошность немного разумности. Но… всё без толку. И Чимин как никто знает об этом, мы ведь дружим 10 лет. Более комична эта лекция потому, что мы сидим на лавочке возле университета и на периодические высокие ноты в голосе друга оборачиваются студенты. А Чимин не любит лишнего внимания к своей персоне, ему этого внимания и так хватает, поэтому он переходит на тихий шипящий рык, щурит свои милые глаза за оранжевыми солнцезащитными очками и морщит нос. И от этих перепадов голоса и гримас я уже минут десять давлюсь смехом, потому что обидится, сто процентов обидится. Его попытки вразумить меня начались в первый же день знакомства. И по сей день он раздувает на меня ноздри, словно бык на красную тряпку. Вот-вот и боднёт. — Чим Чим, ну что ты, ну. Ну не могу я, мне нудноооо. Я хочу чего-то эдакого… не знаю, — растягиваю слова, пытаясь найти те самые, чтобы объяснить, но их не было 10 лет назад и сейчас нет. Смириться бы, но это не про наш тандем: бесстрашных и непокоримых. Мне 20, и я хочу, чтобы кровь кипела и бурлила, она, в принципе, и так вроде не холодит мне ладони, но вот недостаточно. Мама всегда говорит, что для омеги я слишком взбалмошный. Разве есть критерии? Но из её уст это звучит любя и нежно, словно похвала. Я не знаю, чего хочу от жизни, но знаю, чего не хочу – скуки. От нудных разговоров на свиданиях меня начинает клонить в сон. Лекции по истории журналистики и то веселее, хотя мы всей группой готовы вставлять спички в глаза каждую неделю, ей-богу. Альфы всегда говорят почти одно и то же. Всегда рассказывают о себе, а стоит мне что-то спросить, так хмурятся, словно я спрашиваю о жителях Нептуна, а не о «кем бы ты хотел быть в цирковой труппе?». Как по мне, интересный вопрос — есть возможность помечтать, представить всё что угодно, а они все скучные скряги и отвечают обычно что-то из серии: «Я никогда не хотел стать циркачом», да ещё и так пренебрежительно, словно я о какой-то мерзости говорю, о чём-то недостойном такого великолепного альфы. У меня от этих микро- и макровыражений матрица горит синим пламенем. Нет, я, конечно, не фотоаппарат, но почему-то всегда очень много замечаю. — Ты опять меня не слушаешь? Да и пёс с тобой, ты неисправим! — повышенный тон голоса Чимина возвращает к реальности. Пак демонстративно немного отворачивается и залипает в телефон. С глубоким вздохом кладу руки на его плечи, приобнимая, и улыбаюсь. — Не слушал, каюсь, не казните, ну ты же знаешь: мои мысли порой очень сильно меня поглощают. Не могу контролировать. Чего ты так волнуешься-то? Не нравятся мне все эти тупицы, ну ничего, может, в мире есть где-то принц мой, просто… — Ещё не родился? — буркает Чимин явно ещё обиженно, но телефон убирает. Кто-то сказал бы, что мой друг слишком переживает обо мне и моей личной жизни, и это «слишком» переходит все границы. Но на деле Чимин просто очень близко к сердцу принимает переживания о тех, кто ему дорог. Сейчас он нервничает, а в другой раз махнёт рукой и скажет, что мне везёт на идиотов. Вот просто он такой, и я давно знаю, что скрывается за каждым его взглядом и полутоном в голосе. — Да делай что хочешь, Тэ, просто ты потом сидишь и ноешь, что хочешь любви, а конкретно не можешь сказать чё тебе надо-то? Канкан станцевать на первом свидании или что? — Я хочу, чтобы он был не таким, чтобы смог ответить на самый дурацкий вопрос. — Какой, к примеру? — Чимин закатывает глаза. — Сколько стоит килограмм тучки? — выходит немного пискляво, что не про мой голос от слова совсем. Чимин начинает хохотать на весь кампус, кажется, привлекая внимание окружающих нас студентов ещё больше. Хотя куда уж больше. Тут каждый не считает лишним обернуться на нас. Это всё потому, что Чимин невероятно привлекателен, да, но он моим словам обычно не верит, найти бы ещё кого-то, кто ему скажет. Звонкий смех заливает пространство, и меня окатывает волной неподдельной радости, из-за чего невольно на лице тянется улыбка. — А ты вот эти свои вопросы заранее придумываешь или это экспромт? — в голосе Пака слышится привычная издёвка. — Бебебе, придумываю на ходу, и ты об этом знаешь. — Слушай, ну так задай этот вопрос, вон, Чонгуку! Он, кажется, сохнет по тебе уже не первый год, а ты нос воротишь. Вдруг он тебе ответит. — Ты же мой лучший друг, ты должен поддерживать меня, а не издеваться! Тоже ещё, делать мне нечего, Чонгук вполне себе обыкновенный альфа. Да, он не глуп и с ним весело, но мы не больше чем друзья! И хватит уже об этом. Тебе чуть что, ты мне Чонгука тычешь. Пластинку заело? Я тоже могу заезженную вспомнить, поговорим о твоей личной жизни? — колю по больному месту, и улыбка с лица Чимина сползает. Он опять раздувает ноздри и становится серьёзным. — Ага, да. У меня деловое предложение, — он меняет тему, да я и не против — говорить о больном нет желания, на самом деле. — Я перестану обижаться, что ты меня не слушал, если спросишь Чонгука о своих тучках, — а, нет, моя ошибка, тему мы всё ещё не сменили. — А ты разве ещё обижаешься? — Да, — звучит слишком уверенно, чёрт. — Ну… ладно, спрошу. — Обещаешь? — Клянусь на мизинчиках! Чимин хихикает и снова закатывает глаза. Он привык, в принципе, к моим методам, но порой кажется, я его «укачиваю». Но из десятилетней дружбы я делаю вывод, что он меня всё-таки очень любит, иначе терпеть бы не стал. У него весьма строптивый характер. Мы — идеальная пара, в общем то… пара идиотов. Наверное, примерно такое мнение у всех наших одногруппников и знакомых. Сомнений нет — они считают нас странными. Но за что я больше всего люблю Чимина: нам одинаково всё равно, что о нас думают люди. Всё, что мы делаем, ради себя и своего счастья, и думать о том, что скажут другие, — последнее, чего нам хочется.

***

В аудиториях уже душно и просто невозможно сосредоточиться на знаниях, которые в нас так тщательно впихивают преподаватели перед последней сессией в году. Профессор Ким Сонджу вещает что-то очень важное о психологии масс, а я правда очень стараюсь слушать. Но мои мысли, как табун лошадей, уже унесли меня куда-то. «Сколько стоит килограмм тучки?» Это весьма занятный вопрос, и, если честно, я понятия не имею, какой на него ответ. Очень хочется узнать, что нужно сказать, чтобы я был правда доволен. Но Чонгука спрашивать нет смысла. Он, конечно, умный и забавный, всегда понимает меня, но всё это не значит, что именно ему стоит задавать этот вопрос. И вовсе он в меня не влюблён. Мы же друзья, это же Гуки, милый заяц, добродушный такой, внимательный, заботливый, немного интроверт, ему по началу было очень сложно в компании с парнями, он не знал как себя вести и часто молчал. Но это всегда был милый, отзывчивый и очень трудолюбивый наш Чонгука, он никогда не отказывал в помощи, мог долго слушать все мои «а что если..», «а почему бы и нет», и прочее, что приходит в мою голову. Нет, мы с Чонгуком просто друзья, это точно. Лучше спрошу, вон, Намджуна, у него IQ высокий, он умный, будет профессором скоро, ну или не совсем, но будет. Спрошу при встрече, почему бы и нет. А пока… мы, как стайка замученных жаждой муравьёв, сидим под прямыми лучами солнца, которые лупят сквозь огромные окна, и пытаемся усвоить неусвояемое, как мой желудок — лактозу. Но главное ведь пытаться. Аудитория напоминает банку, в которой хоть и не закрыта крышка, выйти мы сможем только по свистку. «Сколько стоит килограмм тучки?» «Чего я хочу от этой жизни?» Если попытаться поразмыслить, хочу счастья, чтобы дыхание перехватывало и на носочках тянуться за поцелуем, словно отрываясь от земли… будто преодолевая земное притяжение. Как там было в популярной книжке? «Уже не земля держит тебя…» Да, это всё уже заезжено до дыр, и кажется, подобное хочет каждый из нас. Но если желание массовое, почему так сложно этого добиться? А главное, почему это ощущение такое неудержимое, ускользающее, словно тень от света? Загадка. Люди ходят на свидания, изо дня в день произносят множество слов и пытаются произвести впечатление. Стараются изо всех сил, а по итогу возвращаются к тому, с чего начинали. И только лишь вера в то, что идеальный, тот самый человек существует, не позволяет опустить руки и сдаться. Позволяет мечтать и грезить чём-то недосягаемым и волшебным. Может, любовь — это единорог? Громкая трель звонка пробивает сознание и заставляет сморщиться. Незаметно для меня пара подошла к концу. А я даже ничего не записал. Опустив взгляд в тетрадь, вижу лишь невнятные попытки записать лекцию и рисунки завитушек да зайчиков на оставшемся свободном месте. Что ж, спасибо Богу за Чимина, у него точно есть конспект. Он перфекционист во всём, что касается учёбы. — Опять в облаках летал? — шепчет Чим, заглядывая через плечо в мою тетрадь. Я лишь показываю ему язык и, закинув вещи в сумку, выхожу из кабинета. Или из банки. Всё зависит от точки зрения. Рой студентов высыпается наружу на свежий воздух, и солнце уже не кажется таким удушающе жарким. Запах барбариса и мяты догоняет меня на лужайке, и я непроизвольно прикрываю глаза и улыбаюсь. Чонгук. — Привет, о чём опять задумался? — бархатный голос звучит так, словно его мучали и били палками. Обернувшись, вижу серые тени, которые залегли под глазами, и пустоту во взгляде. Иногда кажется, что мои друзья — жуткие перфекционисты и прям идеальная пара. Но на деле Чимин и Чонгук чаще как кошка с собакой. Конечно, все мы знаем, что они любят друг друга, но их перепалкам нет конца и края. И ещё говорят, что я самый буйный. Я знаю Чонгука с детства, наши родители дружат, и мы как бы тоже. Просто стараемся забыть, что не общались целый год из-за недопонимания. Чонгук всегда прощал мне все мои шалости, и я так и не понял, что тогда произошло. Он говорит, что подростковые гормоны бушевали, я пытался разобраться, но у этого альфы есть супер способность выстраивать непробиваемую стену. Да и бог с ним. Дружим же, а значит, не важно, что там было. — Ты такой замученный, стоит больше отдыхать. Не я не перестану это повторять, потому что на тебя смотреть жалко, — предугадывая ответ Чонгука по его улыбке, я забегаю вперёд. — Я нормально себя чувствую, просто конец учебного года, а у меня ещё несколько проектов не закрыты. Какие планы? Давай не об учёбе? — Отличная идея. Да вот жду Чимина, заберу конспект лекции и, в принципе, никаких. Есть предложения? — Да, Хосок-хён предложил отвлечься от учёбы и сходить в кино под открытым небом, всё-таки пятница. Ты как? И Чимину нужно сказать. Кажется, от радости я начинаю немного пищать, как закипающий чайник. Это отличная идея, Хосок-хён вообще мастер придумывать развлечения на всю нашу компанию, и очень часто он спасает нас всех от загибания под грудами книг и конспектов. А чтобы голова работала, нужно иногда давать ей отдых. — О, это превосходно! — с воодушевлением шепчу, прижимая ладони к щекам. Чонгук по-доброму хихикает и смотрит уже более живым взглядом. Он часто говорит, что мы с Хосок-хёном способны вдохнуть в него жизнь своими несдержанными эмоциями. Что ему самому несвойственно. Он более спокойный, что ли, или просто интроверт. Правда никто так и не знает, что подпитывает нашу внутреннюю батарейку. Да и у Хосока она, кажется, ещё больше моей и неиссякаема. Моя порой тухнет. Чонгук щёлкает пальцами у меня перед глазами, замечаю три щелчка, но отреагировать моментально не выходит. Мысли, видимо, опять взяли меня в плен. Выныриваю из размышлений и осознанно смотрю на Чона, а он лишь тихонько смеётся. — Опять улетел в свои мысли, — мотает головой, не осуждает, скорее, это констатация факта, мол, ничего путного от меня не жди. Я всё ещё держу руками щёки, забавное, наверное, зрелище, но мне так плевать. — Ну, чуть-чуть улетел. Я в восторге от идеи, напишешь, где и когда встречаемся, чтобы я не забыл. О! А вот и Чимин! Пак выплывает из-за кучки студентов, которые бурно что-то обсуждают метрах в десяти от нас. Кажется, это команда волейболистов, а может, и нет. Чимин протягивает мне конспект, точно зная, почему я так рад его видеть. — Держи, бегун. Выскочил из аудитории, как пробка из шампанского, ещё быстрее бы бежал, ей-богу. Привет, Куки, как дела? — с улыбкой говорит Чимин, а я закатываю глаза. Он знает, что Чонгук не любит это прозвище, да все об этом знают. Но у Чимина невероятная любовь подбешивать Чонгука, и это взаимно. Чонгук закрывает глаза и делает глубокий вздох, выдыхает и, распахнув глаза, сверлит Чимина злобным взглядом. А Паку хоть бы что. Улыбается лисицей, да и только. Ей-богу, не знал бы их, подумал бы, что это любовные игрища, но нет, просто они так общаются. Всегда. — Так, друзья, давайте лучше обсудим поход в кино под открытым небом? — вставляю свои пять копеек до того, как Чонгук успевает ответить какой-то дерзостью на обращение Чимина. — Какой поход? — Чимин непонимающе морщит лоб и переводит взгляд с Чонгука на меня. — Гук сказал, что Хосок-хён предложил всем нам сходить, и это отличная идея, ответ «нет» не принимается, — перекатываюсь с мыска на пятку, ожидая, что Чимин начнёт отлынивать. Но я знаю, он тоже устал и ему нужен отдых не меньше, чем всем остальным. Но концерт «я не пойдут» не заставляет себя долго ждать. Предсказуемо. — А там будет…? — не договаривает Чим, зная, что мы с Чонгуком понимаем о ком речь. О Юнги. У этих двоих долгая история очень странных отношений. От этой драмы, длиною в 8 лет, мы чутка уже подустали, но ничего не поделаешь, любовь зла. — Будет. Он будет там, — отвечают Чонгук, полагая, что этот ответ поможет, но тут как бы бабка надвое сказала. Потому что когда Юнги «с парой», Чимин бесится. Когда один — Чимин не может устоять перед ним, а потом всё равно бесится. И вроде бы всем всё понятно, но кто более упёртый из них, мы так и не выяснили. После Юнги делает вид, что ничего не произошло, и это не он обнимал и чёт там шептал Чимину на ухо до покрасневших щёк. А Чимин делает вид, что не зол, как сто чертей, но я чувствую, как от него исходят волны негодования. В общем, так уже не первый год. — Можно я не пойду? — умоляюще стонет Чимин. — Нет, — категорически отвечает Чонгук. С ним спорить нет смысла, он, если нужно, привезёт в багажнике, такое уже было однажды. Так что Чимин лишь опускает голову, а его плечи дёргаются в немом плаче. Мне порой кажется, что эти отношения закончатся, только когда Чимин найдёт себе пару, но он отшивает всех альф. Чувства к Юнги всё ещё живы, да и не отпускает он его далеко. Болезненные недоотношения. Чимин замечательный и очень красивый, у него нежные черты лица и яркая улыбка. Но он словно не видит себя так, как мы, и обрекает на страдания. Надеяться на то, что Юнги образумится, мы перестали лет пять назад. Все пытались с ним поговорить, но его коронное «Мне не нужны отношения» просто непробиваемо. Спасибо хоть Чимин научился говорить нет, и они уже не спят вместе. Или спят, но от нас скрывают. Я лишь надеюсь, что в один прекрасный день это закончится хорошо для обоих. И без травм для всех нас. Но порой мне кажется, они не разрушают имеющийся устрой, чтобы не разрушить нашу дружбу. Мы слишком давно дружим, и потерять друг друга для нас страшнее многого. — Ты чего взгрустнул? — спрашивает Чонгук совсем тихо. Я поднимаю глаза на него, а затем взглядом побитого кота смотрю на Чимина. — Понимаю. Ничего, всё будет хорошо, тебя подвезти? Расскажу кое-что. — Угу, давай. Чим, мы поехали, встретимся вечером. — Да, давайте, до вечера, — Пак улыбается и возвращается к своему телефону, вчитываясь в какие-то сообщения. Чонгук по пути к машине улыбается слишком загадочно, и мне кажется, он придумал что-то очень шкодное. Он перевязывает смоляные волосы в тугой хвостик и подмигивает мне как-то очень игриво. В моменты, когда он задумал что-то эдакое, Чонгук выглядит очень притягательно. С ним это не часто происходит, а мой интерес растёт с геометрической прогрессией. — Что ты там придумал? — стоит сесть в машину, спрашиваю, потому что любопытство — моя слабая черта. Чон продолжает улыбаться и неспешно выруливает с парковки на дорогу за универом. — Меня тут один знакомый спрашивал о Чимине, прежде чем рассказать ему самому, я поделился с Хосок-хёном, и оказалось, он включил громкую связь, а Юнги-хён всё слышал, — всё с той же улыбкой начинает свой рассказ Чонгук, и я пока ничего не понимаю. — Так вот, Юнги-хён начал активно расспрашивать, он знает Чису, точнее, видел его, он любимиц омег и первый красавец на курсе. — Почему я не слышал? — Потому что для тебя все программисты, как пустое место. Весь универ за ним таскается, один ты игнорируешь его существование, — Чонгук смеётся, а мне кажется, я таки что-то слышал об этом парне. Омеги часто о нём болтают: он весь такой идеальный, вроде бы даже не бабник. Если ему нравится Чимин, это в принципе неплохо. — Ну так и что там? С этим Чису? — Юнги-хён так расспрашивал, нервно как-то даже, а Хосок-хён хихикал. Мне кажется, у него взыграло чувство собственности, и может, это и плохо, но с другой стороны, если он увидит их вместе, может быть наконец-то поймёт свои чувства к Чимину и перестанет так себя вести? Это лишь мои размышления, я понятия не имею, что из этого выйдет, но вдруг сработает. — Это всё, конечно, здорово, но есть очень много но. Чимин скорее всего откажет Чису, как и всем другим. — Так, может, ты с ним поговоришь? — Окей, допустим, твой план сработает, но самый большой наш общий страх: мы боимся потерять дружбу, и это останавливает и Чимина, и, возможно, Юнги-хёна. И это может быть большущей палкой в колесе твоего плана. Дружба для каждого в этой компании стала спасением от проблем в семьях, в жизни в целом. Когда мы нашли друг друга, мир каждого изменился. Мы можем собачиться, и мы очень разные, но одинаково видим, как наше общение необходимо. Что будет, если наш покой нарушит кто-то чужой? Если у кого-то появится вторая половина, это не будет проблемой. Но если от этого будет страдать один из нас, вот это проблема. Юнги приводил своих пассий на вечеринки или в парк аттракционов, обычно в такие моменты Чимин уходил раньше домой, и у меня портилось настроение, а затем и у остальных. Поэтому Юнги практически перестал приводить кого-то. Он, конечно, бывает чёрствым, но тоже очень дорожит нашей дружбой. Все это понимают и все молчат. Глупо как-то, но мы в своём комфортном мире. Итак, многое изменилось, когда мы пошли из одной школы в разные университеты, да ещё и в разные годы. Мы пережили изменения, которые потрепали нам нервы, и новых стараемся избегать. Стало легче, когда в универ к Юнги и Намджуну поступили я, Чимин и Чонгук, но Джин и Хосок учатся в другом, это всё ещё разделяет нас. Кому-то это всё покажется жутким бредом, и возможно, это лишь мои ощущения, но я вижу: мы уже давно скучаем по привычному раскладу и времени, проводимому вместе, которое теперь неизбежно исчезло. Никто не жалуется, и постепенно мы привыкли к новым правилам жизни, выбора-то нет. Мы растём и меняемся. Жизнь меняется. Но от этого ещё больше страшно потерять тот комфортный мир, в котором мы уже 10 лет вместе. И это вместе потерять слишком не хочется. Пока я уплыл в свои воспоминания и размышления далеко за горизонт, Чонгук тоже молчал. Кажется, и он задумался над тем, к чему приведёт эта афера, и что из этого получится. — Знаешь, ты прав, — вздыхая как-то слишком тяжело, Чонгук усмехнулся, — но многое и так уже изменилось. Изменения не всегда плохо, просто непривычно. Но когда Чимин встретил Юнги-хёна ему было 11, он влюбился, они были детьми, что там думал себе хён, я без понятия. И может, у них был разговор, что не стоит портить дружбу, от того и все эти пляски на углях, но мы стали старше, и возможно теперь есть возможность что-то изменить к лучшему. Хотя бы попытаться. А в ином случае, если их чувства взаимны, они всё равно разрушатся в таком вот ключе. И так плохо, и так не лучше. Выбирать не из чего. Рисковать страшно. — Страшно. Но ты в чём-то прав, в твоей голове слишком много умных извилин, и мне сложно с тобой не согласиться. Я попробую поговорить с Чимином. Будем надеяться, что-то выгорит из этого всего. А ещё что нас не прикончат за вмешательство не в своё дело. Чонгук смеётся и кивает. Получить от Юнги за то, что суём свой нос куда не следует проще, чем кажется. Мы за годы дружбы уже все получали. Но Чимин страдает, и этот риск может быть оправдан, если выиграем. Юнги-хён для Чимина во многом первый. Его первая любовь, первый поцелуй, секс. И возможно, если бы мы не дружили, он давно пошёл бы дальше. Но первая любовь, такая большая и больная, не отпускает его, а может, и он её. Невольно в голову врываются воспоминания, закопанные шесть лет тому назад под дубом в парке у дома. Моя первая любовь была смешной, я нафантазировал себе многое, чего не было. Мы встречались где-то 8 месяцев, и по итогу ожидание-реальность не совпали, мы разбежались. Конечно, я жутко тогда страдал. Мне было больно до звона в ушах, я рыдал и захлёбывался своим отчаянием. Казалось, мир больше не будет прежним. И да, прежним он не стал, потому что я прежним уже не был. Но жизнь постепенно вновь обрела краски, друзья тогда очень помогли, Чонгук перестал обижаться и заполнил эфир своим присутствием, чтобы я меньше грустил. Так со временем я отпустил свою первую любовь. Надеюсь, Минхо сейчас счастлив и тоже не держит на меня зла. Он отличный парень, просто с моим характером ему было сложно. Мы слишком разные, на этом и разбежались. Удачной первая любовь получилась только у Намджуна с Джином. Они как пример для подражания. Они же и собрали нас всех, по сути. Лучший альфа школы влюбился в лучшего омегу. Всё, как в сказке, ей-богу. Они начали встречаться ещё в школе. Юнги и Хосок всегда были, как биба и боба, вместе, и рядом с Намджуном. Джин не спускал глаз со своего младшего братишки Чимина, ну и с меня за компанию, а Чонгук появился чуть позже, его привёл я, когда он жил у нас какое-то время. Так и появилась нашла неразлучная компания — благодаря любви. Но как бы сказочно ни звучала история Намджуна и Джина, в реальности сказочного мало. Они какое-то время жутко ссорились, даже расставались, ненадолго, правда, но было всякое. Они росли и взрослели, а вместе с этим менялись их отношения. Сейчас уже обходятся без расставаний и скандалов, но без перепалок не получается. Их отношения пережили множество кочек на дороге, и они пообещали, что если когда-то расстанутся, всё равно сделают всё возможное, чтобы дружить. Мне сложно представить их не вместе, но ещё сложнее, как они дружат. Мы все знаем, что с концом их отношений закончится дружба нашей компании. Надеюсь только, что они вместе не из-за нас, а всё же потому что любят. Чонгук сбавил скорость на повороте к моему дому, и через минуту машина остановилась у подъездной дорожки. Еле уловимая грусть на лице друга кольнула где-то за рёбрами. Чон повернулся на мой вопросительный взгляд и улыбнулся. — Не знаю, что там у тебя болит, но надеюсь, ты расскажешь мне всё, — склоняю голову набок, всматриваюсь, но всё же мысли читать не умею. А Чонгук выстраивает стену, улыбается и делает вид, что всё в порядке. Тёмно-карие глаза становятся «теплее», но грусть до конца не уходит. Хочется вытрясти из него всю печать, да только не знаю как. Видеть Чонгука грустным для меня больно. Он всегда бодрый и весёлый, последнее время часто поддаётся унынию. Шаткий, привычный мир всё больше уходит из-под ног, но я слишком упёрт, не сдамся так просто. — Увидимся, — выходит тихо, даже отчасти печально. Наверное, от Чонгука подхватил. Он вторит мне. — Увидимся, Тэ Тэ, — и улыбается.

***

Центральный парк переполнен горожанами и туристами. К лету здесь развесили китайские фонарики и открыли множество кафе и развлекательных заведений. Хосок-хён привёл нас к малому озеру, где по поляне разбросали кресла-мешки, а на два столетних дуба натянули огромное белое полотно. — А какой хоть фильм смотреть будем? — спрашивает Намджун, усаживаясь на кресло рядом с Джином. — Любовную мелодраму, — гордо заявляет Хосок и улыбается, когда слышит тяжёлые вздохи Чонгука, Юнги и Чимина. Они не фанаты этого жанра кино. — Я тебе за это отомщу, — шипит Юнги и щурит и без того узкие глаза. Хосок показывает ему язык и отворачивается к Намджуну, делая вид, что ему срочно нужно о чём-то поговорить. Чимин, который сидит рядом с Юнги и слева от меня, поворачивается немного боком и кладёт голову на моё плечо. — Я в аду или это сон? — шепчет так, что могу слышать только я. — Тут один красавчик тобой интересовался. Не хочешь познакомиться с интересным, умным парнем? — почему-то спросить об этом именно сейчас мне показалось лучшей идеей. — Кто? — Чимин выпрямляется и смотрит на меня глазами-блюдцами. — Да так, Чису, он на потоке с Чонгуком учится. Знаю, ты всех отшиваешь, но всё же, может, подумаешь? — Чимин на это хмурится, а за его спиной смеётся Юнги над чём-то, что рассказывает Намджун. От смеха у Пака, кажется, пробегают мурашки по спине и не только. Он пожимает плечами. — Почему бы и нет. Порочный круг нужно когда-то разрывать, — ответ неожиданный, а может, просто дело в конкретном альфе. Чису это или Юнги — неясно. — Хорошо, я передам. — Ты спросил Чонгука? — с улыбкой интересуется Чимин. От этого хочется закатить глаза так далеко, чтобы обратно не встали на место. А ещё внутри нарастает злость. Ну сколько можно-то уже, мы не пара, это же видно, мы же друзья от макушки до луны. — Нет, не спросил и не хочу. Чёт тебя совсем заклинило. В чём дело? — хмурюсь, мне эта тема уже не кажется такой весёлой. А Чимин улыбается уж слишком лукаво. — Ты вот меня шпыняешь, а сам в порочном кругу отрицания. Между вами есть химия и всегда была, но ты упёрто не признаёшь этого. Не знаю, что там у Чонгука, но ты его любишь больше, чем друга. И может, если он тебе ответит на твой вопрос, у тебя в голове тумблер перещёлкнет, наконец. От слов Чимина сердце включает режим тахикардия. Злит. Его предположения и желание изменить нашу дружбу на любовь. Злит до пара из ушей. Хочется закричать на весь парк, что это вздор. Чонгук замечательный, умный, красивый альфа, но мы не пара, мы просто не можем ей быть. — Это невозможно, и ты об этом знаешь! — мне кажется, я похож на змею, потому что стараюсь, чтобы меня не услышали все, но шипение выходит всё же слишком громким. Хосок и Юнги отвлекаются, я взмахиваю рукой, показывая, что ничего важного, и они возвращаются к своей беседе на четверых. — Потому что это разрушит нашу компанию? Тэ, мы уже не те, что были раньше, всё меняется, и это нормально. Ты попробуй убрать вот этот твой фактор дружбы и посмотри, что тебя остановит, нет у тебя чувств? Если нет, я отстану. Ощущение, словно на меня нападают со всех фронтов и бьют по челюсти и под дых, а я не в силах сопротивляться. У нас тут что-то похожее на поединок. Я Чимину про Чису, он мне про Чонгука, и всё это уже больше ощущается как удары ниже пояса. Жёстко. Фильм начинается с рекламы. Вокруг нас гаснут все фонарики, и семь пар глаз смотрят на экран. «Любовь без до и после» Гласит надпись на белом полотне. Всё начинается классически, омега, весь такой нежный, романтичный, встречает альфу, они проводят прекрасные несколько месяцев на курорте, а после расстаются. На моменте, когда они слёзно прощаются, у меня вырывается непроизвольное «фхе». Ребята ржут, а я лишь пожимаю плечами. Эта картина прощания под дождём выглядит слишком слащаво, перебор. Я не противник мелодрам, но всему есть предел. — Сейчас он скажет, что никогда его не забудет, — шепчет Чонгук, наклоняясь ко мне ближе. Я хихикаю, и спустя пару секунд действительно звучит реплика альфы точь-в-точь такая же, как сказал Чонгук. Из груди вырывается хохот и даже проскальзывает похрюкивание, кто-то шикает на меня, и, сдерживая слёзы от смеха, я утыкаюсь в плечо Чонгука. — Ну что ты, не плачь, они обязательно будут вместе, — хихикая, издевается он, поглаживая меня по руке. От этого мне становится ещё смешнее и уже не могу остановиться, истерика хохота накатывает всё сильнее. Чонгук смеётся вместе со мной. — Вот нам с тобой смешно, а Юнги взял Чимина за руку только что, кажется, его тронула эта история. А кричит, что не любит мелодрамы. Я отрываюсь от плеча Чонгука, чтобы посмотреть на друзей. Они и правда внимательно и спокойно смотрят фильм, не обращая внимания на наши хиханьки. А Юнги держит Чимина за руку. Это очень умилительно, если забыть обо всём остальном. Но внутри меня проедающая боль, стоит вспомнить, каким разбитым и подавленным бывает мой друг после вот таких вот посиделок. Чимину будет больно, даже если на этом всё и закончится. Я поворачиваюсь обратно и хочу сказать о том, что Чимин согласен на знакомство с Чису, но замираю: чонгуково лицо неожиданно слишком близко. Он переводит взгляд на меня и улыбается. А у меня как-то инстинктивно включается режим «не дышать». С Чонгуком весело и комфортно. С ним я забываю, что для многих мой характер взбалмошный и сумасшедший, как вихрь. Чонгук особенный, не такой как все. В голове опять слова Чимина, и опять злость загорается алым пламенем. Ну бред же. Отгоняя наваждение, увеличиваю расстояние между нами и умещаюсь в кресле поудобнее. Наши головы рядом, и мы переговариваемся о фильме и сюжете. Дальше сюжет больше не кажется таким уж смешным, клише — да, но вполне реалистичное. Омега рассказывает родителям о том, что влюбился, но его убеждают, что всё это глупости и скоро пройдёт. Он собирается в бизнес-школу, и вообще не стоит забивать себе голову. И всё бы ничего, но парень сломлен и легко поддаётся на давление родителей. Альфа теряет отца и становится пекарем в семейной булочной, он не может уехать, обещает единственному родителю продолжить своё дело ради младшего брата. Всё весьма жизненно и в тоже время слишком драматично. Становится совсем не смешно, когда они всё же спустя годы стремятся найти друг друга, но альфа попадает под машину и не приходит на встречу. Омега решает, что его бросили, и возвращается домой. Выздоровев после аварии, альфа приезжает в столицу в день свадьбы возлюбленного. Такая вот драма. Слева слышатся всхлипы, и я было подумал, это Джин, он весьма сентиментален, но поворачиваюсь и вижу, как Юнги сгребает в охапку Чимина. А у самого глаза блестят. Я аккуратно беру Чонгука за руку, чтобы он тоже посмотрел на наших влюблённых, а его тёплая ладонь крепко сжимает в ответ. В сердце что-то ёкает. Я бы тоже хотел вот таких чувств. Поворачиваться страшно, на меня это всё так подействовало. Восприимчивость — не самая удачная черта в арсенале моих способностей. У Чонгука красивые глаза, почти не вижу в темноте, просто знаю. Я изучил их за столько лет до каждой светлой и тёмной чёрточки. Почему я вообще думаю об этом? Что за хрень, это заразно? Кажется, у меня серьёзные проблемы.

***

К концу этого фильма выдохнули все. Омега развёлся с мужем и приехал к своему возлюбленному. Что символично, они на все эти скитания потратили около восьми лет. В голове закрадывается мысль, что Хосок-хён специально выбрал этот фильм — это всё его коварный план. Чимин в крепких объятиях Юнги выглядит, как маленький зайчонок. Исчезает всякое желание его с кем-либо знакомить. И Юнги… смотрит так, словно весь мир отдаст, лишь бы Пк больше никогда не плакал. Почему же тогда они мучают друг друга все эти годы? Вопрос риторический. У Юнги взгляд, как у тигра перед прыжком, что-то ему говорить нет смысла, да и у меня нет привычки переступать грань. Мы не уходим с лужайки сразу, какое-то время все сидят общаются между собой, как-то тихо, умиротворённо. Эта лента выскребла самые потаённые мысли и чувства, позволила вдохнуть полной грудью. В фильме, по сути, не было ничего особенного, просто кажется, каждый увидел или услышал что-то своё. Время позднее, и откуда-то набегает лёгкий ветер, я вздрагиваю, чувствуя, как мурашки пробегают по рукам от запястья до плеч. — Хей, замёрз? — шёпотом интересуется Чонгук и перетаскивает меня одним ловким движением руки на свою грудь спиной. У него выходит это так шустро, что я не успеваю выдохнуть. Тепло. Такое знакомое и комфортное. Барбарис и мята давно стали частью моего комфорта, хотя Чонгук и не мой альфа. Тепло. Теперь это тепло какое-то другое, откуда-то изнутри. Оно расползается без препятствий и уходит в каждую клеточку. Почему так комфортно с альфой, который просто друг, но никогда с тем, кого видишь своей парой. Загадки человеческих отношений накапливаются, как листы с конспектами. Но ведь в этом ничего такого, Чонгук часто так делает, и всё как прежде хорошо. Ведь ничего такого в том, что мне с ним так комфортно. Я же не переступаю грань, не страшно, чувства всякие это фильм навеял, это неправда. Уговорами и торгом стараюсь успокоить своё бушующее сердце, что отчего-то трепещет. Не хочется думать от чего, поэтому я возвращаюсь к общению с друзьями. Мы болтаем о фильме, иногда смеёмся, а порой долго молчим, думая каждый о своём. Хотелось бы знать, что беспокоит и гложет каждого, что там в их мыслях. — Что вас задело в этом фильме? О чём вы все молчите? — звук собственного голоса прорезает тишину, нависшую над присутствующими. Порой мысли вырываются наружу быстрее, чем мозг даёт команду к действию. Ответ следует не сразу. — Они не поняли друг друга. Из-за глупейшего недопонимания мы часто отдаляемся, теряем близких нам людей. Недоговаривать кажется нам чем-то нестрашным, а на деле это как медленная смерть близости, — первым отзывается Джин. Он говорит так уверенно и с толикой грусти, улыбка касается его пухлых губ, но во взгляде каменным изваянием застыла некая грусть. Когда-то недопонимание и замалчивание были их с Намдужном проблемой. Сейчас это всё история из прошлого, но то, что не стереть из памяти, оставляет нерушимый след. Что-то меняется внутри и снаружи. Иногда к лучшему, а порой это просто опыт. Тишина снова нас окутывает лёгким туманом. Но стоит ей увязнуть в пространстве, её разрушает тихий голос Намджуна. — Упёртость. Альфа в этом фильме, каждый в нём узнал себя. Он, казалось бы, знает, что любит, но когда спотыкается о события и препятствия, не преодолевает, а выстраивает новую стену из упёртости, словно раз так случилось, то это воля судьбы. В последний миг своего монолога Намджун бегло бросает взгляд на Юнги, это ускользает секундой в тысячи других, но я замечаю. Он не о себе. Хотя, конечно, Нам не менее упёртый, он тоже переживает о друзьях… Хосок не даёт обдумать слова Намджуна. — Любовь. Их любовь не отпускала их ни на секунду. Да, они пытались бороться и отрицать, но всё же пришли к тому, что любовь сильнее страха, мира. Колет, каждое слово колет в сердце всё глубже, протягивая нить правды через рану, которую пытаюсь не замечать. Но не жалею, что слова вырвались, и появились ответы. Следующая пауза затягивается. Все ждут ответа от Юнги или Чимина, но они смотрят в пустоту и словно над стоят обрывом. Скажешь — полетишь вниз быстрее, чем сделаешь вздох. — Они рисковали, — тишину нарушает голос Чонгука, басами отдающийся в моей спине и рёбрах. — Они пытались найти друг друга, не смотря на кучу «но» и все «возможно». Они стремились, не смотря на страх, боль, ожидания близких. Это дорогого стоит. Мне становится больно от этих слов, только боль эта уже не только в сердце, она повсюду. Эхом отбивает внутри, запоминается. По лицам друзей понимаю, что они не скажут ничего. — Счастьем. Они смогли, если с учётом всей драмы и боли они смогли, значит, шанс есть у каждого из нас. Даже такого сумасшедшего, как я, — мои слова заставляют всех хихикать. И пожалуй, это лучшая точка в этом диалоге. — Пойдёмте, уже поздно и прохладно, — Джин пытается встать со своего места, но останавливается, когда слышит тихой голос Юнги. — Болью потери. Они теряли друг друга, веру в любовь, себя, свой мир и ориентиры. Такие сильные, аж удивительно. Хотя, это ведь кино. Все замирают, а я забываю дышать. В глазах Чимина опять слёзы. Он отстраняется от Юнги, поворачивается к нему полностью и, шмыгая носом, говорит: — Это не кино. Это моя грёбаная жизнь. И ты об этом знаешь. Чимин спокойно встаёт и уходит прочь. На попытки его позвать он не оборачивается. — Гейм овер, чёт мы заболтались до грани. Ребятки, давайте вы догоните Чимина, и мы все пойдём по домам, — Хосок кивает в нашу с Чонгуком сторону, а нас просить дважды не нужно. Мы выскакиваем, машем хёнам и убегаем вслед за очень прытким рыдающим Чимином. — Не хочу говорить, пожалуйста, давайте просто молча доберёмся домой, — говорит Пак, стоит нам поравняться плечами. Мне хочется согласиться, но он резко останавливается и разворачивается к Чонгуку. — Ты. Ты… запомни раз и навсегда: если я говорю, что я не пойду гулять со всеми, значит, я не пойду, я не хочу. У меня уже нет запаса сил, чтобы вывозить это. Не пойду — это значит нет. Никах багажников и угроз. Всё. С сегодняшнего дня всё по-другому. Хватит уже. С меня хватит. Чонгук ошарашенно смотрит на плачущего Чимина, кивая, как собака-болванчик из машины. Он даже руки поднимает, сдаваясь перед злым Паком. Тут уже очевидно: поднимать белый флаг и капитулировать. А мне очевидно другое. «Ничего больше не будет как прежде»…

***

Весь остальной пусть домой мы и правда молчим. Меня изнутри грызёт мысль, что завтра уже не будет таким, каким мы пытались его сохранить. Последняя нить лопнула, чаша переполнена, банкет закончен. «Только бы мы остались друзьями…» — мантрой вертится в голове. Пугает, загоняет в угол и топчет всё светлое, что есть в памяти. Конечно, никто не ожидал, что мы вечно будем безмятежными детьми, неразлучными, счастливыми и грустными вместе. Что будем делить счастье и боль на семерых, как крестражи. Когда на семерых, не так тяжело, не так удушающе больно. Но и когда на семерых, счастье почему-то ярче, теплее и мощнее. «Только бы не потерять их всех. Доброго, нежного и строптивого Чимина, который о нас переживает больше, чем о себе. Мудрого и спокойного Намджуна, который знает ответы на все вопросы. Философствующего и вдумчивого Юнги, у которого за молчанием целый невероятный мир. Позитивного и активного Хосока, от которого, кажется, и солнце светит ярче. Заботливого и сердечного Джина, который делится своим теплом даже через смски. И…. И умного, невероятного, такого родного и смешного Чонгука, который словно целый мир, и способен он абсолютно на всё….» «Ой». Моя защита и броня трещит по швам с каждой мыслью и каждым движением Чонгука, да и собственным — тоже. Мне кажется, я и так знаю, что, куда и как, но упёрто цепляюсь за прошлое, что утекает сквозь пальцы с каждым нашим словом. Представлять Чонгука не другом отказываюсь наотрез. Мотаю головой, забывая, что тот самый Чонгук рядом, за рулём своего синего форда, видит меня краем глаза. — Ты чего? — следует логичный вопрос. — Избавляюсь от неугодных в моей голове мыслей, — отвечаю первое, что придёт в голову, потому что с ним могу, он поймёт. — Ты, как червовая королева в Алисе, казнишь каждую мысль, которая тебе не нравится? — смеётся, а я не могу не улыбаться. Сравнение весьма точное. Во мне сидит протестующий ребёнок, который не хочет отпускать власть. От слов этих опять тепло, и это чувство я не могу контролировать, ни я, ни моя королева внутри. И почему-то грустно. Грустно понимать, что где-то там внутри есть чувство, которое забито гвоздями и досками «мы только друзья». Форд останавливается у моего дома, и Чонгук со мной выходит из машины, чтобы попрощаться. Мысли сменяют друг друга слишком быстро, забываю даже, зачем мы здесь и что нужно говорить. А потом что-то внутри трескается, как последний сук на дереве. — Я хочу тебя спросить, но переживаю, не очень понимаю, насколько это уместно. Но… почему-то Чимин считает, что у тебя ко мне есть чувства... они есть? — спрашиваю, а внутри паническая дрожь. Потому что не знаю, что буду делать, если услышу «да», и зачем вообще спросил об этом. Чонгук опускает голову и смеётся так низко, что аж хребет мурашками покрывается. — А почему Чимин тебе об этом сказал? Сам не видишь? — проговаривает ответ так легко, словно сейчас не о самом страшном и важном в мире идёт речь. Пустяк какой-то. Мне кажется, дрожь по всему телу болезненно скапливается в животе. Борьба с отрицанием и гневом уже была, даже торги были… а теперь осталась депрессия. А Чонгук ещё улыбается тепло и печально и добавляет: — Послушай, тебя это не обязывает ни к чему. Мы как дружили, так и будем, обещаю, я не нарушу твой покой, не переживай об этом. Просто мне казалось, ты и сам знаешь. Ты был моей опорой и поддержкой, ты сам не знаешь как много сделал для меня, ты мне друзей подарил. И я за это всегда буду тебе благодарен. Слов нет, чтобы найти что ответить. Как ответить. Сгребаю в объятия и молчу. Сердце колотится и почему-то хочется разрыдаться. — Спасибо тебе за всё, ты чудесный, — шёпотом на пределе слышимости, получается так интимно, так трепетно, что становится страшно от самого себя. Мы прощаемся почему-то без неловкости, и я ухожу ничего так и не ответив на все слова Чонгука. У меня нет ответов.

***

Первые солнечные лучи протягивались медовыми линиями сквозь листья клёна у моего окна. Я встречаю их с распахнутыми без сна глазами. Мысли и грусть прошлой ночью заполнили меня без остатка. Но с рассветом они ушли. На место «я потеряю друга…» встало «у меня тоже есть эти чувства». И деваться было уже некуда. Замкнутый в четырёх стенах наедине с собой, у меня не было выбора, только честность. Пришлось признать — я мастер отрицать очевидное. Вот Супермен летает, стреляет лазерами — у него сверхсила, а я мастерски морожусь от правды своей и не только. Ведь нежный и влюблённый взгляд карих глаз я всегда видел, но оправдывал чем-то другим. Благодарностью, преданностью, привязанностью, ретроградным Меркурием и пуками в ушах. В общем, чем угодно. И трепетное чувство с примесью ревности, когда омеги заглядывались на повзрослевшего, возмужавшего Чонгука, тоже было, только я всегда думал, что это от того, что они видят только внешность, а я-то знаю его от корки до корки, как… как любимый роман. От воспоминаний отрывает громкое пиликание телефона. Чимин: Я сегодня не приду, принеси мне задания по практике, скажи, приболел. Поговорим потом, целую. Каждое слово окатывает ледяным потоком. Чимин обычно пишет со смайликами или хотя бы скобочками. Кажется, он и правда иссяк, все силы ушли. Хотел бы я чем-то помочь, но знать бы чем. А у меня развивается синдром двойственной натуры. С одной стороны, я улыбаюсь, как идиот, стоит барбарису коснуться моего обоняния, с другой — хочется разрыдаться от отрицания и драмы у друзей. Ещё не успел выйти из дома, а уже устал от этих качелей. А день обещает быть непростым. Остаётся решить, что всё-таки делать или не делать. На автомате собираю все вещи, одеваюсь и выхожу из дома с любимым термосом на котором единорог и радуга, а внутри — чёрный, как моя душа, кофе. Чимин обычно смеётся, когда я шучу про кофе и душу. Сегодня у меня очень важная миссия: не просрать пары. Обычно я надеюсь на Чимина и его перфекционизм, но теперь мой мозг нужен другу. Очень сложно сосредоточиться на парах, когда меньше суток назад накрыло волной чувств и ощущений, но, скрипя зубами, я отгоняю мысли о Чонгуке. Практики у нас проходят более оживлённо, чем лекции: мы рассказываем доклады, читаем статьи, обсуждаем задания. Сегодня так же жарко и душно в аудиториях, но при отвлечениях на обсуждения все эти внешние факторы становятся не такими резкими. После пар Чонгук пишет сообщение, что у него ещё дополнительные занятия, и я мчусь со всех ног к Чимину. По пути покупаю ему пончиков и надеюсь, что это хоть немного его порадует. На территорию дома захожу через боковую калитку, быстро пробегаю по тропинке мимо роз тётушки Пак и резко торможу на углу дома, услышав голоса. Чимин. Юнги. Стоят у входа, и разговор их очень эмоционален, голоса напряжённые и дрожат. У меня холодеют руки от чувства вины, я сейчас невольный слушатель их сокровенного. — Юнги, нет, хватит, я не могу так больше. Ты опять мне что-то обещаешь, но у меня нет уже сил на наши больные отношения. Помнишь, как было? Мы впервые переспали, а ты сделал вид, словно ничего такого. Знал, что был у меня первым, — Чимин истерично хмыкает, а я нервно достаю пончик и сажусь на бордюр под домом. Кажется, я здесь надолго, — потом просил прощения, говорил, что тебе нужно время, что там ещё было? А потом мы периодически спали, и ты обещал, что всё будет по-другому. Но это «по-другому» не произошло, не наступило. — Чимин, прошу тебя, выслушай меня, я знаю, что я самый отвратительный мудак в твоей жизни. И по этой причине я хотел держаться от тебя подальше, чтобы не причинять боль. — Чего-чего? Ты сейчас пытаешься мне навалить, что всё это попытки сделать лучше? Разрывать меня на куски, отдаляться, игнорировать — это ты так пытался держаться подальше? Ты дебил? — Видимо, дебил, слишком большой дебил, но я люблю тебя… — Охохоохо, не-не-не-не. Не надо, не надо, — у Чимина голос дрожит, кажется, у него начинается истерика. — Не говори, нет. Я не хочу это слышать. Не-а. — Чимин, прости… я понимаю… — Ничерта ты не понимаешь! Нет. Уходи. Уйди, прошу, не терзай меня, не говори, что любишь, мне от этого только больнее, я чувствую только адскую боль, я хочу, чтобы ты ушёл прямо сейчас и больше ничего не говорил. — Чим… — Уходи, пожалуйста… — звучит умоляюще и тихо. Тихо, как будто силы кричать закончились, иссякли, боль истерзала основательно, полностью. У меня внутри всё сжимается так сильно, что аж дышать невозможно, а по щеке катится одинокая слеза. Я не вижу Чимина, только слышу, но это ужасное ощущение. Они какое-то время молчат, а я утыкаюсь лбом в колени, стараясь не разреветься. Ужасная сцена, совсем не так, как в кино. — Прости… — шепчет Юнги и, кажется, уходит. Эмоции сковывают меня целиком, а в ушах звенит от того, как сильно стискиваются зубы. Я не сразу замечаю приближающиеся шаги, а точнее совсем не. Юнги садится рядом на бордюр и шмыгает носом. Я резко отрываю голову от колен и ошарашенно смотрю на друга. Он плачет. Впервые за все годы нашей дружбы я вижу его слёзы. У него нет истерики, как у Чимина, скорее, это просто слёзы, правда, градом стекающие по щекам. От этой картины мне становится дурно. Юнги смотрит перед собой и делает глубокий вдох, вытирая ладонями влажные щёки. — Я всё испортил. Я всё окончательно испортил. Ну конечно, ждать, что Чимин будет терпеть всё это и не откажется от меня, было глупо. Эгоистично. Я молчу, потому что мне нечего сказать, а вот Юнги есть что, много всего. — Я просто… не хотел делать ему больно, не хотел своей истерзанной искалеченной душой добавлять ему тягостей. Думал, что не достоин. А тем временем делал только хуже. Разбитый, искалеченный отношением родителей альфа от жизни получал только пинки да затрещины, и как быть счастливым его не учили, так вышло, что больше всего досталось именно Юнги. — А ещё я боялся, боялся, что всё разрешу с ним, а потом потеряю и вас тоже. А теперь я знаю, что потерял всё в один миг… — голова Юнги падает так, словно у него сломалась шея, и я невольно вздрагиваю. — Нет, как бы там ни было, ты не потеряешь нас. Это… это невозможно, это самый мой большой страх, и я не позволю ему стать реальностью, — я не знаю, чем ещё утешить, и это всё, что возникает в голове. Ужасно. — Мы с тобой такие разные, очень, но мы похожи в своём рвении не потерять то, что есть у нас семерых. Это такой жалкий страх… он парализовал меня… Возможно, Юнги прав, и всё это может показаться недостаточными аргументами, но для него это весомый довод. Его отец ушёл, когда Юнги было три, а потом и папа умер на его глазах почти на 16-тый день рождения. Мы тогда по очереди дежурили у него дома. Он не разговаривал два месяца, практически не ел, и слабо верилось, что дышал. Мы говорили с ним, старались отвлечь, но ничего не помогало, кроме времени и нашего беспрерывного присутствия. Я понимаю Юнги, но также и Чимина. Он настрадался, я никогда его таким не слышал, он сам ребёнок неполной семьи, они с папой живут у бабушки. Чимин работает с ранних лет и учится в универе только благодаря гранту. Ему тоже досталось. Нам всем по-разному и в разное время. Но сейчас, кажется, они чувствуют ещё и то, что теряют дружбу, которую уже не склеишь. — Послушай, дай Чимину время. Просто сейчас он на эмоциях, я не говорю, что он скажет тебе да и признается в любви. Но он тоже очень дорожит нашей дружбой, я думаю, со временем вы сможете общаться. Просто не отказывайся от него, дай ему то, что необходимо, — я изо всех сил стараюсь не реветь взахлёб, потому что не мне здесь хуже всего. Вытирая слёзы, выпрямляюсь и смотрю на Юнги с грустью. Он спрятался под своими руками лицом в коленях, как и я несколько минут назад. — Я пойду, а ты если что обязательно звони и пиши. Позвони Чонгуку, позвони. Юнги поднимает на меня взгляд и на его лице виднеется что-то похожее на улыбку. С тяжестью в сердце я отрылась от земли, встаю и ухожу к Чимину. В этот миг мне очень жаль, что не могу разорвать себя на части и быть сразу с двумя моими близкими друзьями. Ничего в голову лучше не приходит, кроме как написать Хосоку. Тэ: Тут Юнги у Чимина, он пытался поговорить, но всё закончилось плохо. Я ему сказал позвонить Чонгуку, но тот на парах, я совсем забыл. Ты ему нужен, я пойду к Чимину. Хосока: Понял тебя, уже лечу. Перед тем, как зайти в дом, слышу звонок телефона и голос Юнги, который разговаривает с Хосоком. Как хорошо, что нас друг у друга много, если можно так выразиться. Собираясь с духом, всё же переступаю порог дома. Из кухни выходит тётушка Пак. Никогда не видел её такой обеспокоенной и грустной. А причина этому — плач Чимина, который слышно на вась дом. Если мне от этого хочется скрутиться калачиком, не знаю, как себя чувствует 85-летняя женщина, которая всю себя посвятила сыну и внуку. Я улыбаюсь тётушке и прохожу в комнату Чимина. Чтобы не терзать душу пожилой леди, закрываю распахнутую дверь. Чимин лежит на подушке лицом к окну, и от его всхлипов хочется кричать, как от физической боли. Ей-богу, когда я сломал руку, мне было не так больно. Слов нет, если для Юнги я нашёл пару-тройку предложений, потому что у него с болью вперемешку были мысли, то здесь одно большое месиво из чувств и эмоций. Я аккуратно подхожу к кровати и, не придумав ничего лучше, просто ложусь рядом с Чимином, обнимаю его со спины и прижимаю к себе. От этого плач на несколько мгновений усиливается, он словно без слов пытается передать, как ужасно то, что происходит внутри, но после немного затихает, всё ещё плачет, но дыхание становится ровнее и тише. Мы лежим так неизвестно сколько времени, полностью игнорируя всё вокруг. Мне кажется, проходит несколько часов, за которые я успеваю дважды поплакать вместе с Чимином. В какой-то момент открывается дверь комнаты, и я слышу родной запах барбариса. Чонгук вздыхает достаточно громко, но ничего не говорит. Он обходит кровать и ставит на тумбочку два ромашковых чая, а затем ложится у наших ног, обнимает и молча ждёт. Чимина эта забота заставляет вновь немного всплакнуть, но за несколько часов силы уже закончились, да и слёзы тоже. Он тянется за стаканом на тумбочке и привстаёт, чтобы сделать пару глотков, а затем ложится на место. — Спасибо вам, — охрипшим голосом шепчет Чимин. — Я слышал тебя и Юнги там внизу, стоял здесь и зажимал рот ладонью, чтобы не закричать. Спасибо, что вы есть. Я постараюсь сделать всё, чтобы никто никого не потерял, правда… — Тшшшш, не надо, Чим, не думай об этом сейчас, — перебиваю, потому что предчувствую новую истерику. Но за меня продолжает Чонгук. — Потеряем. Уже потеряли, но это не значит, что спустя время не отыщем пути друг к другу. Тэ прав, не беспокойся об этом, сейчас нужно восстановить силы и нервы. Мы будем рядом, а ты поспи немного, ладно? — Хорошо… люблю вас, ребят. Чимин глубоко вздыхает, и наступает тишина. Когда слышится лёгкое сопение со стороны Пака, мы с Гуком аккуратно встаём с кровати, я накрываю Чимина пледом и выхожу из комнаты. Уже на улице я беру Чонгука под руку и выдыхаю, стараясь всю тяжесть вложить в этот вздох. — Спасибо, что ты пришёл, это важно, — шепчу, потому что все силы куда-то испарились. Чонгук улыбается и кивает, не проронив ни слова. Иногда тишина и молчание — лучшие спутники. Но разговор как способ объясниться и самому разобраться — важен. Сейчас мы стали не просто свидетелями того, что бывает из-за недомолвок. В эмоциях и чувствах, что возникли вчера вечером, затерялись тысячи мыслей и ощущений, которые нужно озвучить и обсудить. — Давай поговорим?.. — выходит неуверенно, потому что этой неуверенности во мне много по разным странным и совершенно обычным причинам. — Давай, — с улыбкой и мягко, вселяя тепло и заботу под кожу и самое сердце. Задаюсь вопросом весь день: как я раньше не замечал такого Чонгука? Синий Форд неспешно отъезжает от дома Чимина, через несколько минут оказывается на магистрали за городом, к одной из высоких точек поблизости. Это место мы все очень любим: там тихо, и в хорошие, нетуманные дни можно увидеть огни вечернего мегаполиса под ногами. Пока за окном дорога и деревья сменяют друг друга со скоростью 70 километров в час, в моей голове мысли меняются так же стремительно. «Хоть бы разговор не привёл нас к отрицанию…» Именно такой разговор про чувства привёл наших друзей к тому, что сегодня и вчера стало драмой для всей компании. Да, все мы достаточно взрослые, чтобы понимать, что, по сути, нас не касаются личные отношения между Юнги и Чимином, но нас это затрагивает, хотим мы того или нет. Мы очень близки и мы дружим, мы переживаем и поддерживаем друг друга, мы — семья. Из уважения не суём нос, если нам чего-то не рассказывают, но быть лучшими друзьями и не знать, что происходит между ними, — что-то невозможное. Машина притормаживает, возвращая из размышлений к реальности. Последнее время я часто уплываю в них так далеко и серьёзно. Мы молча выходим и медленно бредём к обрыву между деревьями, где обычно на траве сидим, свесив ноги вниз. Чонгук молчит так же как и я, и, кажется, крепко задумался о предстоящем разговоре. Всё это так… по-киношному, говорить про отношения, но сейчас я понимаю, что необходимо разобраться, понять. — Слушай… я не знаю, что ты хочешь обсудить, но на фоне происходящего мои мысли не самые радужные, — начинает Чонгук ещё до того, как мы доходим до места и садимся. Я останавливаюсь, смотрю на него, а в голосе тонкие нити тревоги. — Наши мысли сходятся, — впору бы засмеяться, но я лишь немного опечаленно улыбаюсь. На лице Чонгука ранее невиданное выражение. Он хмурится и зажимает губы. Наверное, сейчас в его голове вырисовывается своя картинка, отличная от моей. Вот зачем нужны эти самые разговоры. Но я не люблю их от слова совсем, поэтому решение приходит само по себе. — Сколько стоит килограмм тучки? — с абсолютной серьёзностью и очень уверенно звучит из моих уст. Чонгук непонимающе смотрит, но когда понимает, что я не шучу, улыбается как-то понимающе, мол, что это просто я. А потом на его лице проскальзывает знакомое ехидство — придумывает ответ. А у меня внутри бури и ураганы, потому что абсолютно не ясно, каким будет ответ, каким он должен быть. — Тридцать три пупырки по курсу смурфибанка, — ответ звучит уверенно, с яркой улыбкой на лице и толикой интереса в глазах, словно есть сомнения, подходит ли такой ответ. А он… устраивает, более чем устраивает. Ощущение невесомости приходит так мгновенно и стремительно, что я теряюсь, и ноги предают меня, подкашиваются. Но Чонгук успевает поддержать за локоть. — Ты невероятный, знаешь? — отвечаю восхищённо, не контролируя эмоции. А Чонгук вдруг грустнеет, плечи опускаются, а со дна зрачков протискивается та грусть, которую он мне не показывает. — Не настолько… Не понимаю, машинально склоняю голову, заглядываю в самые глаза, но всё ещё не понимаю. Нутро трепещет, подсказывает, кричит уже, заглушая рассудок, но я же взрослый, а так не бывает. — Настолько… — робким шёпотом, стараясь сдержать бурю внутри, надеясь, что поймёт, что настолько. Настолько, что сердце вырывается, а голове страшно. Чонгук смотрит вопросительно, как-то болезненно… а затем делает шаг, уничтожая расстояние. И не медлит, как пластырь, срывает первый поцелуй. Краткий и трепетный, недостаточно, чтобы взлететь, но достаточно, чтобы понять. — Настолько? — шёпотом вторит мне, и, кажется, сам дрожит то ли от эйфории, то ли от страха, что я развернусь и убегу. А у меня внутри фейерверки взрываются, от них дрожь по телу и мурашки. Потому что я словами не передам насколько. Защита пала, и больше ничего как прежде. Впереди неизвестность, и ты либо шагаешь, либо боишься. Я шагаю. Обхватываю ладонями шею, сокращаю лишнее расстояние и целую. Крепко, настойчиво, совсем не по-омежьи. В ответ получаю такой же напор. Сильный и властный. Дрожащие руки Чонгука тянут меня ближе, к рёбрам, к сердцу. Не сдерживаю смех, и целую целую целую. Впору бы задохнуться, эмоциями, ощущениями, свободой. — Настолько, — шепотом в самые губы, зацелованные алые, мои теперь, от начала и до конца. Хочу их себе. В этом всем столько но, столько страхов, но я подумаю об этом завтра, обязательно подумаю, когда смогу оторваться от Чонгука. До этого поцелуя я и не знал, насколько сильными будут мои чувства. Отрицание может быть опасным. Отрицание губительно. Тяжело дышим друг другом, глубоко и безбожно тонем, улыбаемся, как настоящие идиоты, и от этого кружится голова. Никогда и не думал, что целовать того, кто был тебе другом ещё 10 минут назад, так крышесносно. Это стоит всех рисков. Но о них тоже завтра. Сегодня поцелуи до последней капли кислорода и риск тахикардии. Счастье тоже может быть опасным. Но его хочется больше, сильнее, каждой клеточкой. Вот такого простого и крышесносного. Мы всё-таки отрываемся друг от друга и усаживаемся на траву под деревом. Без рук Чонгука на талии становится холодно, поэтому подсаживаюсь ближе в те самые крепкие объятия, которые теперь что-то большее, чем просто дружба. Всё ещё что-то пугающее и сложное. Меняющее мир, отношения, меня в целом. Чонгук смеётся и утыкается носом в мою макушку. Глубоко вздыхает и целует. — Я думал, это невозможно… думал, ты ничего не чувствуешь. — Я тоже так думал, но пять стадий принятия неизбежного были пройдены мною за два дня. А, какой я молодец! Чонгук смеётся во весь голос, так звонко, что мне вдруг хочется заплакать от эмоций, что уже через край. — На самом деле, ты и сам знаешь, я держался за нашу дружбу, не хотел признавать очевидного. Да и альф отшивал, скорее всего, по той же причине. Это всё сложно, и я… — Не торопись, — перебивает Чонгук, — мы во всём разберёмся постепенно, не думай сразу обо всём, чтобы Червонная Королева не казнила всех: и своих, и плохих. Сдержать слёзы становится невозможным. Идеальных людей не бывает, отношений — тоже. Но я, кажется, нашёл того, кто понимает и принимает, а все остальное потом, завтра. А пока только невесомость и бабочки в животе.

***

Наша история только начинается. Мы просидели несколько часов между двух деревьев на обрыве, влюбленные, словно только вчера, счастливые до слёз в уголках глаз и зацелованные, как это принято, до алых губ. Мне нравится зарываться пальцами в чёрные длинные пряди Чонгука, чувствовать себя при этом героем абсолютно глупой мелодрамы, нравится впитывать его барбарис и мяту, оставлять на одежде, чтобы потом после долгих блужданий запах встречал меня в моей комнате совершенно неожиданно. Нравится чувствовать невесомость и при этом жуткое притяжение. Любовь противоречива и необъяснима. Хочу, чтобы завтра, через неделю и через год это чувство не покидало меня. Я знаю, что сложно сохранить в отношениях вот эту первую романтику и привязанность, но мечтать ведь не вредно. Реальность всегда догонит нас, напомнит о себе и суровых буднях, поэтому мне нравится блуждать по комнате, вспоминая отрывки этого вечера. « — Погоди, погоди, — с тихим смешком прерываю длительный поцелуй и касаюсь указательным пальцем краснеющих губ напротив. — Так мы теперь… мы пара? — звучит это весомо и как-то совсем не так, как в моей голове. — Если ты согласен быть моим, я весь твой от макушки до пяток. От этих слов хочется кричать в голос. В кино это звучит пафосно, и если герои не цепляют, то по-другому и не услышишь. Но когда тебя цепляет человек, когда он весь такой… эти слова вызывают мурашки, трепет, счастье. — Я согласен, — почти не медлю, улыбаюсь так же нежно в ответ. А чувства рвутся из меня теми самыми бабочками. Я не могу сказать, что люблю, но я точно чувствую, что безумно влюблён.» Теперь мы пара, мы вместе, и все касания пока ещё до мурашек. Всё непривычно, но правильно. Может, правильно и то, что мы только сейчас отыскали путь друг к другу. Не каждая любовь драматичная и болезненная, как у Чимина и Юнги. И не должна быть запутанной и киношной. Лёжа на кровати, пересматриваю старые фото с Чонгуком и остальными. На каждом снимке тот самый взгляд, пронзающий и любящий до землетрясения где-то под рёбрами. Смеюсь, это так странно, видеть нас вместе, но ещё не вместе. Масло масляное, но иначе не сказать. Мне 20, и я знаю наконец-то, сколько стоит килограмм тучки. Тридцать три пупырки по курсу смурфибанка.