Кариес

Обшарпанные малобюджетные панельки, не единожды слоями крашенные в тусклые зеленоватые цвета, изъеденные коррозией заброшенные гаражи, неровные рядки каменных изваяний, огораживающие закрытую территорию единственной элитной многоэтажки, видевшая виды все ещё работающая школа, ремонт в которой делали в последний раз лет тридцать назад, местная газетная лавочка с бессменной тётей Любой за прилавком. И здешняя знаменитость-уличный кот Вася, который у некоторых Мурзик, убегавший от хозяев не один десяток раз и самовольно поселившийся, что говорят, у всех разом. Кто прикормит. На этом список "достопримечательностей" моего района вроде как заканчивается. Хотя плотный рядок бабушек, оккупировавших единственную скамейку у подъезда, тоже нельзя не упомянуть. Обидятся. Обсудят. Приукрасят сказанное, припишут недостающее, и вот ты уже местный наркоман и барыга, если не поздоровался, и просто не совсем хороший мальчик, если поздоровался, но недостаточно любезно. Я провёл в этом районе своё детство, отрочество, и чуть не отдал молодость, если бы вовремя не одумался, начав с особым усердием грызть гранит науки, запивая застрявшие поперёк горла куски слабо действующим пустырником. Я уехал отсюда, когда мне было почти восемнадцать лет. До сих пор помню этот самый счастливый для меня момент жизни: забитые под завязку сумки, пакеты, стоящие на единственном на всю семью чемодане, плачущая мать, непонимающие, но все равно влажные глаза младшей шестилетней сестренки, и не сходящая с лица улыбка. Потому что смог. Потому что получилось. Потому что всё сделано и вызубрено не зря. И мамин уже наполовину пустой корвалол, стоящий на тумбочке, тоже выпит не зря. Горящие глаза, выглаженная рубашка, которая наверняка помнётся максимум через два часа, и жгущий портфель аттестат. Красный, как букет роз, подаренный мною репетитору по биологии за все её старания. Красный, как мои глаза, увидевшие почти максимальный балл на экране старого, купленного ещё до моего рождения, компьютера. Тогда, стоя в той маленькой темной прихожей двухкомнатной квартиры, обнимая за плечи не успокаивающуюся мать, я ещё не знал, что через каких-то десять лет точно так же буду смотреть на так и не переклеенные, в нескольких местах ободранные обои, на мамину любимую картину с каким-то плохо прорисованным гепардом. Только улыбки на лице у меня уже не будет. И плачущей на груди женщины-тоже. Авария, почти перед самым рождеством. Трое насмерть сразу-расплющило грузовиком гармошкой. Врачи даже не боролись-куда уж там, когда почти по кускам собирали каждого. Плакали все, кто тогда приехал на вызов-это мне рассказала моя тётка, работавшая в тот день на смене. Ехала к незнакомым людям, а приехала к своим. Мертвым, правда. -Сколько ни работай на скорой, к смерти привыкнуть трудно. Особенно, когда умирают дети,- сказала мне как-то моя тётка. Ещё до аварии, когда мы общались почти каждый день. А потом: "Прости, Сашенька, но не могу я. Вижу тебя, и Томочка перед глазами стоит. Она улыбается, а у меня ком в горле и слезы градом катятся." Я тогда лишь понимающе кивнул, запоздало осознавая, что через телефонную трубку ей этого не видно. Тихо ответил: "Да, теть Марин, я всё понимаю"- и отключился. Номер в чёрный список кинул-чтобы наверняка, и продолжил жить дальше. Надломленный где-то, плачущий иногда, казалось бы, без причины, но все ещё живой, здоровый и для чего-то нужный. Только вот что-то умерло там, в той сплюснутой машине, рядом с самыми дорогими мне людьми. Умерло без возможности восстановления. Навечно захоронено в общей могиле трёх людей и закопано во влажную от дождя рыхлую землю. Я ведь сначала на фельдшера учиться поступал, а после той аварии понял, что не могу. Не могу смотреть в глаза смерти каждый день, дышать ей в спину, отвоевывая у времени такие нужные секунды, и винить себя, если не успел, не справился. А вдруг я тоже, как тётя Марина, приеду когда-нибудь на очередной вызов, а там-знакомые родные лица. Бескровные, не совсем целые из-за жесткого удара о стекло, но все ещё узнаваемые. Написал заявление в деканат, прошёл собеседование, на котором позорно расплакался прямо перед опешившей от такого события женщиной, и уже через две недели был новоиспеченным студентом стоматологического факультета. Не мечта, но будущая работа деньги приносит отличные, да и шанс того, что пациент скончается в твоём кресле, намного меньше. Последний пункт был самым главным и решающим. Через два года зияющая дыра в сердце стала потихоньку зарастать, гноясь и напоминая о себе только по вечерам. Я уже мог смотреть куда-то кроме пола. Оказалось, стены в универе лимонно-желтые, а окна полукруглые, в виде своеобразных арок. Работа нашлась быстро-прилежного молчаливого отличника пробивали всем университетским составом-и была непыльная, постоянная и довольно простая даже в самом начале. Никаких криков, стонов, литров крови, оторванных конечностей и бешеной скорости. Стерильно-чистый светлый кабинет, улыбчивая молодая помощница, ряд разинутых ртов с разной степенью проблем. Работай себе в удовольствие-безбедная жизнь тебе обеспечена. Только все равно чего-то не хватало. Чего-то, что особенно сильно проявлялось и намекало о себе холодными темными ночами, и от чего нельзя было спрятаться ни под мягким тёплым пледом, ни зарывшись с носом в очередную толстую книжку. Одиночество- это мерзкое сосущее силы чувство всегда поглощало с головой, руша все идеально выстроенные на жизнь планы. В тот день дела шли своим чередом, следуя какому-то негласно принятому списку. Утренний кофе, дежурные, произнесённые с до зубовного скрежета раздражающей улыбочкой, вопросы, первый пациент с поверхностным кариесом. Ближе к обеду в стоматологии становится более оживленно-это записанные на дневной приём мамочки со своими дитятками пришли, как всегда, за добрый час до приема. Поздним вечером, часам к девяти, в стоматологии уже почти никого нет. Вечно испуганные, кричащие от одного только звука включённого оборудования дети уже разошлись по домам, хлюпая по пути забитыми носами. Остались записи только поздно освобождающихся работяг и любящих вечернюю тишину клиентов. Первый клиент с повторным приёмом не задерживается в кресле надолго. После него приходит ещё один довольно лёгкий пациент. С третьим приходится уже повозиться, но не потому, что кариес глубоко ушёл, или уговаривать приходится пошире открыть рот. Просто под пристальным взглядом темных глаз работа делается из рук вон плохо, медленно. Руки потеют, щеки алеют отнюдь не от жары. Приходится несколько раз вставать, открывая и закрывая форточку, потому что работать почти невозможно. А темные глаза смотрят даже как-то почти понимающе. А уже после приёма, когда третий клиент наконец выходит из кабинета, на подкатной тумбе находится наскоро настроченная записка. Ряд крупных наклонных цифр и приписка внизу-имя. Иван. В первые секунды катаю имя на языке, примеряя его на недавно вышедшего из комнаты мужчину. Да, подходит. Даже больше-идеально подходит. Высокий, крепкий мужик с коротким ёжиком светлых волос-ну кто ещё, как не Ваня. В итоге четвёртый клиент ждёт в коридоре сверх положенного ещё почти минут сорок, отчего приходится извиняться перед злобной уставшей теткой, обещая сделать небольшую скидку. Злобная тётка чуть оттаивает и разваливает своё обширное тело по жалобно скрипнувшему от такого обращения креслу. Через месяц после первого звонка дрожащими от страха перед неизвестным пальцами Иван перерастает в Ваню, а через год-в "милого", "любимого", "дорогого". Прозвищ у Вани много, потому что Ваня-личность многогранная, всесторонняя. Владелец автомастерских, в прошлом, ещё в самом начале двухтысячных, удачливый риелтор, Иван Гордеев умел буквально всё. Прикрутить, прибить, приготовить на скорую руку-всё, что угодно, лишь бы не напрягать своего уставшего после долгой смены в стоматологии парня. В первый раз, который случился через две недели, без боя выигранных мною на моральную подготовку, я зажимался, долго не мог сделать первый шаг, и вообще до ужаса напоминал собой нецелованную ни разу школьницу. Хотя, так ведь, по сути и было. Нецелованный двадцатисемилетний девственник. Просто супер, сказка! Ваня меня не торопил, и сбивчивый рассказ о том, что "ни с кем и никогда" воспринял спокойно, без насмешки. Даже вроде как обрадовался по началу. Долго готовил, целовал то, что не успевали прикрыть мои бегающие по телу руки, и улыбался. Улыбался открыто, счастливо, даже немного неуместно, но, удивительнейшим образом, глупая, растянутая до ушей улыбка успокаивала, уговаривая довериться этому по всем фронтам лучшему мужчине в моей жизни. Проникновение было болезненным, даже учитывая то количество смазки, которое Ваня израсходовал в процессе подготовки. Я смотрел в белый потолок, закусывая до крови губу, и упорно отказывался взглянуть Ване в глаза. Поначалу он шепотом уговаривал повернуться, потом чуть надавливал пальцами на скулу, но в итоге сдался и, уткнувшись носом чуть выше моего плеча, стал шептать на ухо всякие нежности, которые были едва слышны, но заводили от этого ещё больше. Толчок, второй, третий, и из глаз градом потекли слёзы. Потому что подумалось, что она наверняка смотрит сейчас на меня с неба и укоризненно качает головой. По крайней мере, при жизни мама никогда не одобряла подобные отношения. Ваня, принявший такую реакцию на свой счёт, испуганно замер и, выйдя из моего разом ослабшего тела, стал сбивчиво извиняться, одновременно кутая в толстое, чуть пропитанное потом одеяло. Целовал в макушку и сам чуть ли не плакал. Не понимающий, что сделал не так, расстроенный и растерянный, он вызывал у меня злость на самого себя. Разревелся, господи, не пойми отчего. Взрослый мужик, врач, а пузыри из соплей пускает не хуже детсадовца. Обняв Ваню за шею, я начал его успокаивать и уверять, что он все сделал правильно, что слёзы у меня не от причинённой им боли. В конце концов, историю моей жизни пришлось рассказывать с самого начала, без утайки. От первой влюбленности в старшеклассника до трагической смерти родителей и младшей сестрёнки. На моменте рассказа о неутешительных выводах приехавших на скорой врачей моя расхлябанная нервная система окончательно дала сбой, и под конец рассказа различать слова можно было с трудом. Мешали вечные всхлипы и завывания. Не только мои всхлипы- Ваня, греющий меня в коконе сильных рук, тоже в открытую плакал. И вот, я снова здесь. На, можно сказать, самом старте. Стою в своей старой квартире, которая досталась мне по наследству, но в которой я не был уже почти десять лет. В прихожей почти ничего не изменилось, только запах пыли в бывшей когда-то идеально чистой комнате непривычно забивает ноздри, и ощущение абсолютной пустоты неприятно давит на виски. Больше в этой квартире никогда не зазвучит мамин громкий голос, бормочущий когда-то без передышки телевизор никогда больше не покажет папин любимый футбол, звонкий детский смех больше никогда не отразиться эхом от стен. Пустота в квартире, пустота в сердце. Сзади обнимают чьи-то нежные руки, как-бы намекая, что не совсем таки пустота. Сердце ведь способно вместить многое, поэтому пустота и любовь-два кое-как уживающихся соседа, точно в него влезут. -Хочешь что-нибудь забрать отсюда? Может, посмотреть, потрогать?- осторожно спрашивает голос позади. -Нет, не хочу. Не готов пока,- честно отвечаю я. Потому что да, не готов. Пока что не готов. -Хочешь куда-нибудь съездить? Куда угодно. Я буду рядом, могу даже подержать тебя за руку. Я хмыкаю, оборачиваясь и встречаясь взглядом с любимыми участливыми тёмными глазами. -Бабки со двора точно оценят двух держащихся за руку мужиков. Слухи пойдут... Завтра уже пол города точно знать будет, что Сашка Лохомов с тридцать второго микрорайона-гей. Ваня заметно расслабляется, увидев на моем лице подобие улыбки. Даже тихо смеётся над совсем несмешной шуткой. -Не могу упустить возможность всем разом заявить, что Сашка Лохомов с тридцать второго микрорайона занят. Мною. Надолго. Лет так... хм, какой там среднестатистический возраст мужчин в России? Я задумываюсь на секунду. -Не знаю. Лет шестьдесят восемь, наверное. Ваня понятливо кивает. -Ну, вот, как минимум до шестидесяти восьми ты точно занят. -А потом? Бросишь меня?- любопытствую я. Потому что реально становится интересно услышать его ответ. -Не,- быстро качает головой в разные стороны,- потом договорюсь с сатаной, чтобы нас вместе поселили. У меня язык хорошо подвешен, вот увидишь, все у меня получится. Улыбка сама расползается по лицу. Кожа щёк от таких действий почти трескается, распадаясь мозаикой. Губы самостоятельно находят чужие губы, тут же вовлекая в глубокий поцелуй. Даже чей-то совсем не деликатный кашель и тихое злобное "вообще уже оборзели" не может сейчас оторвать нас друг от друга. -Вань,- кое-как отлипаю я, силясь отвести взгляд от покрасневших влажных губ,- съездишь со мной на кладбище? Ваня чуть ли не давится в первое мгновение, но потом берет себя в руки и серьезно кивает, принимая стойку на всё готового солдата. Я снова усмехаюсь, подталкивая мужчину к выходу, и, в последний раз бросая долгий взгляд на бывшее когда-то совсем родным жилище, глубоко вздыхаю, силясь не пустить слезу. Даже криво улыбаюсь, потому что хочу запомниться этой опустевшей квартире вот таким: нашедшим своё счастье, не сломленным, живым, хоть и с раной на сердце. Повернув ключ в замке с внешней стороны двери, я быстро сунул звякнувшую связку в карман растянутых джинс. Ухватившись за предплечье терпеливо ожидающего меня мужчины, я ободряюще ему улыбнулся и кивнул непонятно чему, но он, кажется, понял. Переплёл вместе наши пальцы, потянув меня за собой вниз по этажам, и чем ниже я спускался, тем крепче во мне росла уверенность в том, что мама не злиться на меня, принимает даже. Я просто знал это, почувствовал как-то, и, отгоняя от себя слабые мысли о возможной шизофрении, просто поверил в это. В то, что мама сейчас смотрит на меня с неба и улыбается.