6:15

Сергей помнит день, когда они впервые встретились. Он — худенький, невзрачный, восьмилетний мальчишка с ярко-рыжими вихрами у бледного личика, ссадинами на острых коленках и недоверчивостью во взгляде светлых глаз. Шёл сильный дождь, настойчиво барабаня в оконное стекло, которое, казалось, ещё немного — и разлетится на тысячи мерцающих кусочков. Но Серёжа не обращал на разбушевавшуюся стихию внимания. Захватывающий мир книжного сюжета увлёк мальчика, что сидел на своей кровати, скрестив по-турецки ноги и читая детский приключенческий роман. В тщательно продуманной, бездушной, серой реальности не оставалось места воображению и ярким краскам, но чёрные строчки с шелестящих страниц дарили молчаливому, мечтательному Серёже желаемое и спасали от череды рутинных дней, каждый из которых ничем не отличался от предыдущего. — Серёжа, здравствуй. Серёжа неохотно прерывает чтение и вскидывает голову. Он не очень-то любил, когда его отвлекали от столь важного занятия, но не ответить Татьяне Михайловне было бы по меньшей мере невежливо. Воспитательница остановилась в дверях просторной комнаты, не проходя дальше. Комната рассчитана на четверых ребятишек, но Серёжа обитал здесь в гордом одиночестве. Мало было желающих составить компанию вечно нелюдимому и замкнутому мальчику. Его это нисколько не обижало - так спокойнее, не надо ему никого, кроме тишины и книг. — Здравствуйте, Татьяна Михайловна, — поздоровался в ответ он и опустил безучастный взгляд с лица женщины ниже — на того, кто пожаловал вместе с ней. Вот так сюрприз… Перед воспитательницей стоял мальчишка, по виду — Серёжин ровесник. Что моментально поразило Серёжу в госте — его глаза. Совершенно и не по-детски серьёзные, глубокие, словно море в безумный шторм. И по цвету они тоже похоже на море… а волосы мальчика — чёрные, как уголь, Серёже почему-то подумалось, что волосы эти должны быть жёсткими, как и взгляд их обладателя. — Познакомьтесь, молодые люди, — Татьяна Михайловна мягко подтолкнула черноволосого мальчишку вперёд. — Вы будете делить эту комнату вдвоём. Серёжа не успел осмыслить слова Татьяны Михайловны, но понял, что возмущён тем фактом, что отныне его уединение будет варварски нарушено. А новый сосед не стал мяться на месте. Мальчик уверенным шагом подошёл к кровати удивлённо воззрившегося на него Серёжи и протянул руку. — Я Олег, — просто сказал он, глядя в настороженные глаза. — Приятно познакомиться. Воспитание и правила этикета диктовали протянуть руку в ответ, и Серёжа медленно подал Олегу свою ладонь. — А я… Серёжа, — с запинкой отозвался рыжик, ощутив довольно крепкое рукопожатие. — Вот и познакомились, замечательно, — с облегчением улыбнулась Татьяна Михайловна. — Олежек, я попрошу принести твои вещи сюда, а ты пока осмотрись, выбери себе кровать. — Хорошо, — Олег с истинной детской непосредственностью уселся на кровать напротив Серёжи. — Я себе вот эту выберу. Татьяна Михайловна ушла, и мальчики остались наедине. Серёжа снова уткнулся в книгу, не замечая, как его внимательно и с любопытством рассматривает новенький. Олег не придал значения холодной отстранённости Серёжи. Во-первых, потому, что ещё был слишком мал, чтобы принять что-то на свой счёт. Во-вторых, забавно — пока остальные мальчишки с шумом и гвалтом носятся в общем зале, играют в машинки и солдатиков, Серёжа предпочитает обществу ребятни компанию книги. И на разговор он, кажется, не настроен. Ну, ничего. Пройдёт время, он привыкнет к Олегу и станет общительнее. По крайней мере, Олег на это надеялся. Понемногу вызванное появлением соседа возмущение затихало, и Серёжа вновь увлёкся чтением. Общаться с Олегом его никто не обязывает, а чем тот себя займёт — не Серёжина забота. Лишь бы отвлекал поменьше. Хотя… Серёжа не знал, кому и зачем он может быть интересным, кому захочется завести с ним разговор. А желающий был. Просто он пока не знал, как. *** Олег помнит, как впервые познал ревность. Настоящую, обжигающую. Такую, от которой взор застилала красная пелена, а вены сводило от смешанной с концентрированным адреналином крови. От которой хотелось рвать и метать, крушить всё вокруг, но нельзя подавать вида… Сергей его совсем не поймёт. Им с Серёжей было по шестнадцать лет. Разумовский рассказал, что познакомился с весьма симпатичной особой, и был бы не против, если их общение продолжится в будущем. Он увлечённо и с горящими глазами вещал, что его пассия — фигуристая и длинноволосая красавица, и она явно ответно заинтересована рыжеволосым юношей. А Волков не понимал, что с ним творится. Почему он так реагирует на совершенно обычную и бытовую новость? Серёжа влюблён, ему хорошо, всё здорово, так почему же Олег не может порадоваться за друга и пожелать ему удачи в амурных делах? Не может. Не может, и всё тут! И обсуждать нечего! Скрипя зубами и стискивая челюсти, Олег дослушал восторженное повествование о похождениях Разумовского, заставил себя кисло улыбнуться и выдавить: «Да, круто. Надеюсь, у вас всё сложится.». Да ни на что он не надеялся! Вернее, нет, он надеялся на то, чтобы эта фигуристая, чтоб её, швабра поскорее исчезла из жизни Серёжи. Волкову хотелось выть. Слишком быстро он догадался, что за чувство рвёт его сердце своими острыми когтями на части. Как же погано ему стало… Через пару дней, после школы, он сказал Сергею, что хочет зайти в пару магазинов, и Разумовский может возвращаться в детдом один. Уставший после двух изматывающих уроков математики подряд Серёжа кивнул и направился в сторону автобусной остановки, ещё не догадываясь, что через несколько часов не будет находить себе места от страха за Олега. Волков не отвечал ни на звонки, ни на сообщения. Ему звонил и Серёжа, и сбившаяся с ног Татьяна Михайловна, и другие ребята из приюта — и ничего. Запаниковав, Разумовский попросил воспитательницу обратиться в полицию. Олег отыскался в двенадцатом часу ночи, в дешёвом баре на окраине, на другом конце города. Полицейский с бесстрастным лицом привёз и передал незадачливого пьянчугу шокированной Татьяне Михайловне. Полисмен попросил женщину задержаться для предоставления объяснений, как несовершеннолетний воспитанник детского дома оказался в такой дали от места фактического проживания. — Татьяна Михайловна, идите, — взъерошенный Сергей сию секунду оказался рядом, подхватив наполовину вменяемого Волкова под руки. — Я заберу его. Кутаясь в шаль, перепуганная воспитательница пригласила полицейского проследовать за ней в общий зал. А Разумовский, перекинув руку Олега через плечи и поддерживая его за талию, медленно повёл друга по коридору. — Ты что вытворяешь, совсем крыша поехала? — ругался Серёжа, пряча за злостью дрожь и страх. — Зачем ты туда потащился, зачем нажрался? — Да отвали т-ты, — пытался отпихнуть его от себя Олег, еле ворочая заплетающимся языком. — Тоже мне, н-нашёлся п-праведник. Шёл бы к этой своей лохудре с длинными патлами, чем с-со мной таскаться! — Олег, что ты несёшь? — нахмурился Разумовский, толкая дверь в их комнату. — При чём тут она? Ты в зеркале себя видел? Иди, умойся и ложись спать, проспись. — О-о, да заткнись ты, — отмахнулся Волков и тяжко привалился к стене, когда Сергей отпустил его, чтобы включить свет. — Ты мне никто, так что иди куда подальше со своими советами! Серёжа стиснул кулаки, но промолчал. По сердцу больно резануло холодное и небрежное «ты мне никто», но он стерпел. Сосчитать про себя до десяти… вдохнуть и выдохнуть. — Хорошо, — ровно проговорил он, — как скажешь. Спокойной ночи. — Ага. Разумовский проглотил вставший в горле ком обиды. Не стоит воспринимать всерьёз слова выпившего Олега, им же грош цена, но что-то мешало ему отпустить и забыть эту неприятную историю. Сергей долго не мог уснуть, то ворочаясь, то неосознанно терзая в кулаках ткань простыни. Олег никогда так себя не вёл. Он не был поклонником выпивки, никогда не исчезал, не предупреждая, никогда не позволял себе ни малейшей грубости в адрес Серёжи. …И к чему он упомянул девушку Разумовского? …Почему он вообще стал так странно себя вести, когда узнал о том, что друг отныне состоит в отношениях? А теперь ещё и напился… Сергей вздрогнул и рывком сел на кровати, резко повернувшись к кровати, на которой давно и крепким, пьяным сном спал Олег. Нет… нет! Это же полная чушь! Такого быть не может, чтобы Олег… нет! Бред! Серёжа опустился обратно на подушку и уставился в потолок остекленевшими глазами. Надо гнать прочь от себя эти мысли. И заснуть этой ночью у него так и не получится. На следующее утро Разумовский встал раньше Олега и не стал его будить. Пусть выспится, придёт в себя. Перед выходом в школу Серёжа отыскал Татьяну Михайловну и попросил не беспокоить Волкова, пока тот не оклемается после полуночного загула. Женщина расстроенно покачала головой, но сочла просьбу юноши разумной. Её обеспокоили залёгшие под потускневшими глазами Сергея тёмные круги и заметно побледневшее лицо, она предложила ему также взять на сегодня отгул, но он заверил воспитательницу, что у него всё в порядке. Хотя… ничего подобного. Он чувствовал себя выжатым, измотанным, а в памяти на автоповторе крутилось заевшей пластинкой «ты мне никто». Олег проснулся ближе к полудню. Ну, как сказать, проснулся… скорее, воскрес. Ибо до вчерашнего вечера он не пил ничего крепче и больше одного бокала шампанского на новогоднюю ночь. Что и в каком количестве он употребил — страшно вспоминать, но это не самое страшное. Может, на свете и есть счастливчики, которые ничего не помнят после алкогольных возлияний, а Олег теперь знал, что в их число он не входит. Потому что он запомнил всё. Где был. Что делал. Что пил. И вишенка на торте… что наговорил испугавшемуся за него Серёже. — Ох, чё-ёрт, — простонал Волков, закрыв лицо ладонями. — Что я натворил, господи… Он повернул гудящую, как колокол, голову в сторону кровати Разумовского, но она была пуста. Конечно… он давно ушёл в школу. Почему он не разбудил Олега — дело десятое. Сейчас Волкова заботило то, что он скажет Сергею, когда тот вернётся. И хватит ли у него смелости посмотреть Разумовскому в глаза. «Ты мне никто» — и Серёжа моментально меняется в лице. Печать боли в его взгляде и сжатые губы. Олег шумно выдыхает и с силой ударяет кулаком по матрасу. Каким же ослом он себя чувствует! Так, ладно. Спокойствие и только спокойствие… у него есть время до того, как Сергей вернётся. Есть время, чтобы подумать, как вымолить прощение. «Он прав… я свихнулся. Так нельзя, он не заслуживает этого.» Хочет ли Волков, чтобы Серёжа был счастлив? Безусловно, да! Тогда от этого и нужно танцевать, а не от скользкой, гнилой ревности. Меньше всего на свете Олег хотел быть причиной боли Разумовского. Днём едва живой от недосыпа и усталости Сергей приполз из школы, а Олег понял, что язык его не слушается, и он и слова не может выдавить, чтобы начать разговор. Но надо помириться с Серёжей сегодня же, непременно! Иначе Волков перестанет уважать себя, и без того за день он чуть не сожрал себя с потрохами. Вечером, после ужина и отбоя, когда все ребята разошлись готовиться ко сну, Олег плеснул в лицо ледяной водой и похлопал себя по щекам. «Ну, давай, собрался и пошёл, идиот!» Он покинул уборную, на негнущихся ногах пересёк коридор и зашёл в их с Разумовским комнату. Сергей сидел на кровати с, кто бы мог подумать, книгой. Есть в мире всё-таки нечто вечное, как небо, солнце и Серёжа с книгой. Улыбнувшись про себя этой мысли, Олег подошёл к кровати друга. Заметив остановившегося рядом Волкова, Серёжа положил книгу на колени и посмотрел на него. И что-то такое мелькнуло в его взгляде… что-то похожее на страх. И от этого Олегу стало только хуже. Но он виноват — ему и исправлять свою ошибку. — Серёж, слушай… — начал он, опустившись на край матраса. — Прости, ладно? Я правда не знаю, что на меня нашло тогда… я не хотел говорить тебе всего этого. Не знает, что на него нашло… какая прелесть. Как неубедительно, как фальшиво это прозвучало. Аж тошно. И они оба это понимают. — Ты, наверно, не хочешь разговаривать со мной, — усмехнулся Олег, упёршись взглядом в лежащую на одеяле ладонь Разумовского. Красивую, с длинными пальцами ладонь. — Понимаю. Я тоже потом не захотел бы разговаривать с таким придурком. Но… просто знай, что я больше никогда так с тобой не поступлю. Обещаю. У меня ближе тебя никого нет, — он, смущённо замявшись, опустил голову. — Ну… я пойду, — юноша поднялся, не глядя на Сергея. — Спокойной ночи. — Подожди. Волков остановился, удивлённо приподняв брови. Он не рассчитывал, что Серёжа захочет продолжить диалог, и потому растерялся. — Присядь, — тихо попросил Разумовский. Олег послушно садится обратно, не стараясь предугадать, что ему скажет друг. Бесполезно играть в гадалку, когда в голове каша и полная сумятица. Но Сергей и не был настроен на долгие разговоры. Он внимательно посмотрел на Волкова… затем придвинулся ближе и обнял его — крепко, может, даже немного отчаянно. — Я не злюсь, — прошептал Серёжа, кладя голову на плечо Олега. — Правда? — Конечно. Вчера я испугался за тебя. — Прости, — Волков обнимает его в ответ, ероша рыжие волосы. — Этого больше не повторится. — Главное, что ты нашёлся, и ты цел. И… я всё понимаю. Олег выпрямился и замер. «Я всё понимаю.» Ему захотелось сжать плечи Серёжи, отстранить от себя и, требовательно глядя ему в глаза, спросить: «Что именно ты понимаешь?». Боже, какой смысл вложил Разумовский в эти три слова? Почему, почему, чёрт возьми, Олегу теперь не даёт успокоиться мысль, что друг имел в виду вовсе не то, что по пьяни можно наговорить что угодно? И он представить не мог, насколько он прав. Потому что Сергей, обнимая его, молился, чтобы Олег не начал задавать лишних вопросов, а себя проклинал за излишне длинный язык. Волков погладил Разумовского по спине и попытался улыбнуться. — Давай спать? — он зачем-то провёл тыльной стороной ладони по скуле Серёжи, когда они оказались лицом к лицу. — Денёк сегодня был… не очень. — Да, давай, — Сергей встал лишь тогда, когда Олег опустил руку. — Повезло тебе, что завтра воскресенье, и не нужно рано вставать, — засмеялся он. — О, точно, — Волков недовольно наморщил нос. — Я совсем забыл. Разумовский уснул довольно быстро, ибо этой ночью настала очередь Олега мучиться и топить себя в догадках — что же всё-таки хотел сказать Серёжа? «Я всё понимаю.» *** Сергей помнит, как осознал, что он на самом деле чувствует к Олегу. Как понял, каково это на самом деле — перешагивать через себя в почти бесплодных попытках заглушить треклятую ревность, держа дрожащей рукой маску обманчивой непринуждённости у искажённого болью и гневом лица. Стало невыносимо наблюдать, как девицы из одного с ними класса пытаются флиртовать с Волковым, хватая его под руки или как бы невзначай касаясь его ладоней, плеч, кокетливо хлопая густо намазанными тушью ресницами. Эти существа, от которых вечно и жутко несло дешёвыми духами, вызывали у Сергея чувство брезгливого отвращения. При том, что и он был по-настоящему хорош собой, и к нему с не меньшим постоянством липли представительницы слабого пола, в последний год Разумовский понял, что они его совершенно не интересуют. Никак. Не получается. И даже несмотря на то, что Олег с плохо скрываемой досадой иногда делился с Сергеем, как его достала та или иная женская особь, это вовсе не приносило последнему облегчения. Почему? Кто знает, вдруг Волков в один прекрасный день всё же соблазнится какой-нибудь юбкой? Ну, и… не мог ведь Серёжа подойти и напрямую сказать: «Проклятие, Олег, я тебя ревную к ним!». Не мог, конечно… они же друзья. Причём, лучшие. Уже десять лет как. Друзья… это слово должно нести в себе исключительно положительный смысл, оно тесно связано с заботой, теплом, пониманием и надёжностью. Но теперь оно дико бесило Разумовского. Близился традиционный праздничный бал, на котором выпускники должны станцевать вальс. Но Серёжа совсем не умел танцевать, в отличие от Олега, который с присущей ему ответственностью отнёсся к посещению уроков хореографии, где их учили базовым па вальса. И пришлось Разумовскому, краснея от стыда, подойти к другу с весьма занятной просьбой. После школы они решили навестить городской парк. Погода располагала — небо пленяло синевой, точно дорогой сапфир, солнце щедро дарило тепло, распустившиеся нежно-зелёные листочки покачивал заботливый южный ветер. Чудесный месяц — май. — Я вот что хотел, — болтая босыми ногами в спасительно-прохладной воде неглубокого фонтана, начал Сергей, — ты ведь умеешь вальс танцевать? — Умею, — кивнул Волков, отпивая пузырящуюся колу. — Мы же на выпускном танцевать будем. — Именно, — хмуро фыркнул Серёжа. — Да только я не умею. — Как не умеешь? Нас всех в начале учебного года на хореографию гоняли. — Гоняли. Но я не думал, что это обязательно, чтобы потом отправиться на… круги позора. — Хм, — Олег озадаченно посмотрел на него. — И-и-и… что ты планируешь делать? Отмазаться не получится, ты слышал нашу классуху. «Танцуют все!», — спародировал он героя небезызвестного советского фильма. — Ну как — что? — Сергей раздражённо всплеснул руками. — Тебя о помощи попросить хочу! Научи вальс танцевать, а? Волков взял ситуацию в свои руки, видя безвыходность положения друга. В тот же вечер, после ужина, молодые люди забаррикадировались в своей комнате, даже подпёрли дверную ручку стулом, чтобы им никто не посмел помешать. Вот смеху-то… Олег с терпением и снисходительностью принимал ошибки Серёжи, прощал ему оттоптанные ноги, продолжая показывать и объяснять, как двигаться правильно, в каком порядке делать шаги. Он готов поддерживать Разумовского в его начинаниях и терпеть сколь угодно, потому что… это шанс наконец-то быть ближе с ним. Хотя бы так. Серёжа слышит, как Олег смеётся над его неловкостью, но не чувствует, что его это злит. У Волкова приятный смех и успокаивающе-низкий голос. У него сильное, гибкое тело и надёжные руки. А ещё… Сергей понимает, что ему приятна их тесная близость. Приятно, когда Олег прижимает его за талию к себе, к своей груди, держа в широкой ладони ладонь Серёжи. Разумовский почти не вслушивается в то, что Волков говорит ему. Он впитывает тепло Олега, слушает его голос, не вникая в смысл слов, и невольно прижимается ближе. — Технарь — он и есть технарь, — продолжал подкалывать его Волков. — Не переживай, зато ты отлично танцуешь с функциями, интегралами и графиками. — Ну, знаешь ли, — ощетинился Разумовский. — Знаю. Сергей возмущённо вскидывает голову, чтобы ответить остряку, но не сумел произнести ни слова. Олег смотрел ему в глаза, по-прежнему держа в своих объятиях и не думая отстраняться. А их лица так близки, их губы — в сантиметре друг от друга… зачем Олег это делает, почему не отпускает, почему так смотрит? Какими бы ни были ответы на эти вопросы, Серёжа понимал — он и сам не лучше. Он мог бы попросить Волкова продолжить урок танцев, но стоял неподвижно, будто зачарованный. Как прекратить это? Как задушить в себе желание стереть оставшиеся миллиметры и коснуться губ Олега? В животе всё свело, сердце забилось, точно подорванное, и это помогло Серёже прийти в себя. — Давай вернёмся к нашей пытке, — весьма неоднозначно произнёс он, пряча заалевшие скулы за волосами. — Не хочу опозориться перед всей школой. — Да, давай. Показалось ли ему, или в голос Олега и впрямь вплелось стальной нитью разочарование? *** Олег помнит их первую ночь. Она совпала с их первым поцелуем. Это случилось сразу после выпускного, всего через три недели с того вечера, когда Волков учил Серёжу танцевать вальс. Искренняя, неподдельная радость после вручения аттестатов. Слёзы прощания с учителями и одноклассниками. И поздним вечером две бутылки вина, тайком пронесённые в комнату. Они не были пьяны настолько, чтобы полностью утратить над собой контроль, но достаточно для того, чтобы дать волю чувствам, что томились годами под ледяной дланью здравого смысла. Жгучая боль внутри, резкие движения. Обоим больно, но никто не просит остановиться. Агрессивные, несдержанные поцелуи с кусанием губ и металлическим привкусом крови, осевшим на языке. Жарко. Тесно переплетённые руки, ноги Серёжи, обвившие бёдра Олега. Волков давится стоном, когда входит в узкое, неподготовленное тело. Сергей тяжело дышит, так больно ему ещё никогда не было, но он терпит. Ему нужна эта боль. Олег прижимает запястья Разумовского к кровати и ненадолго замирает, приникая к его губам и требовательно целуя. Это их первый раз. У них нет опыта и понимания, как себя вести, что делать, что говорить… есть лишь дрожащие руки, неумелые ласки и наполненное искрящимся желанием «я хочу тебя». Но этого оказалось достаточно. Волков старался двигаться медленно, чтобы дать Серёже привыкнуть, шептал слова извинения, целовал залёгшую меж бровей морщинку, лоб, виски, скулы, напряжённую шею. Но Разумовскому не за что прощать его, он обнимает Олега, царапая его спину и умоляя двигаться быстрее. Когда всё закончилось, они просто лежали, прижимаясь друг к другу на тесной кровати, не задумываясь о том, что их ждёт утром. Какая разница, если у них есть этот миг и наслаждение долгожданной близостью? А утро принесло стыд и потупленные в пол взгляды. Тихое «мы не должны были» и «давай забудем». Это даже смешно. Как возможно забыть такое? Олег не жалел и не хотел забывать, но понимал, что им, наверно, лучше побыть какое-то время порознь, чтобы привести в порядок голову и сделать выводы. А что потом… потом и виднее станет. Однако в одном Волков был уверен так, как никогда и ни в чём. Он этого так просто не оставит, это не конец. Ночью он слышал, как бьётся сердце Серёжи, слышал его голос, чувствовал силу его объятий — это было не вино! Вино лишь открыло дорогу истинному желанию, но не стало его ложным замещением. Они не смогут вернуться к прежним отношениям после того, что между ними случилось. Это было бы так нелепо… друзья, вынужденные скрывать подлинные чувства. Привязанность и любовь искренняя, а дружба — нет. Зато за ширмой дружбы было удобно прятаться, чтобы быть ближе, иметь возможность каждый день видеть, говорить, прикасаться, обнимать… С собой Олег давно определился. Пусть пройдёт некоторое время, чтобы и Сергей понял, что ему нужно от жизни, их отношений, от Волкова. Он всегда умел твёрдо говорить «нет», когда это было необходимо, и он смог бы остановить Олега, если бы не нуждался в нём так же сильно, как Волков нуждался в нём. Они разделили на двоих ночь, и она была прекрасной. Во что превратились последние два года, когда они поняли, что прячется за спасительным «ты мой друг»? В издевательскую пытку. Жестокую, крошащую рёбра и сминающую сердце, как бумажный кулёк. Эта игра с самого начала была обречена на провал. Терпение… скоро всё должно наладиться. *** Сергей помнит день, когда безжалостно расправился с паразитирующим на измотанной душе страхом, растоптав его гнилую сердцевину. Непередаваемое, окрыляющее ощущение свободы — вот, что он почувствовал тогда. Разумовский был уверен: это решение — самое правильное в его жизни на текущий момент. С ночи, когда они обнажили друг перед другом не столько свои тела, сколько души, прошёл год. Тогда они так и не смогли разбить возведённую между ними стену неловкого молчания и гложущих сомнений. Затем началась приёмная кампания в университетах, и им стало не до выяснения отношений. А Олег понял, что больше не выдержит. Это слишком мучительно для него — быть в непосредственной близости от Серёжи, и в то же время быть так далеко. Пошло всё к чертям. Пусть тогда разверзшаяся между ними пропасть скрепится расстоянием. Волков устал тешить себя надеждами на то, что однажды всё образуется. Они играли в незнакомцев, обмениваясь сухими фразами, встающими в горле колкими комками, давились невыплаканными слезами. Не было больше громкого, заливистого смеха, долгих вечерних прогулок и разговоров до глубокой ночи, когда весь мир сужался до размеров одной маленькой комнаты, растворяясь в тёплых взглядах и звуках родного голоса. — А… куда ты? — впервые за месяц в голосе Сергея прорезалось неподдельное участие, когда он зашёл в их комнату и увидел, как Олег спешно набивает сумку вещами. Похоже, Волков торопился и не хотел, чтобы кто-то застал его за сборами. Но Разумовский вернулся из университета, расправившись с последним вступительным экзаменом быстрее, чем рассчитывал. — Уезжаю, — бросил Олег через плечо и резко застегнул жалобно взвизгнувшую молнию объёмной сумки. — Куда? — опешил Серёжа, едва не выронив папку с исписанными листками и тетрадями. — В армию. Что там с твоими экзаменами? — Волков тут же перевёл тему, не давая Сергею опомниться. — Меня приняли… как в армию? Подожди… ты ведь тоже хотел поступать, — пробормотал Разумовский. — Хотел, теперь не хочу. Поздравляю с поступлением. Ну, — Олег закинул лямку на плечо, — мне пора, сборы на поезд через три часа, адрес воинской части у Татьяны Михайловны. Счастливо оставаться, меня такси ждёт. Он скорее прошёл мимо застывшего Серёжи, чтобы тот не заметил навернувшихся на лазурные глаза слёз. А Сергей даже не понял, сколько он простоял так, у захлопнувшейся двери, притиснув к груди папку с листками до судорог в пальцах. Олег ничего ему не сказал о своих планах, не предупредил… покинул его на целый год, легко и непринуждённо бросив на прощание «счастливо оставаться». Неужели всё, что их связывало, что было для них свято, ничего не значит для Волкова? «Он бы так ни за что не поступил…» Тогда почему? Пронзившая острой стрелой догадка заставила Разумовского выронить папку из рук и сорваться с места. Он вылетел во двор, к воротам, едва не сбив с ног нескольких попавшихся на пути ребят. — Олег! — отчаянно крикнул он вслед уезжающему вдаль такси, но уже было слишком поздно. Вернувшись на онемевших ногах в комнату, Серёжа тяжко опустился на колени, чтобы собрать разлетевшиеся по полу листки… и разрыдался. Он не помнил, когда плакал в последний раз. Он не позволял себе проронить ни единой слезы, даже когда разбивал в кровь коленки, или, когда ещё до знакомства с Олегом его задирали другие дети из приюта. Он не терпел проявлений собственной слабости, не давал себе поблажек, стараясь быть сильным для Олега. Но вот Волков уехал… на целый год. Так для кого же ему теперь быть сильным? Олег ехал на заднем сиденье такси, безмолвно глотая слёзы. Он всё для себя решил. И этот год службы в армии должен помочь ему забыть… что забыть? Да всё. Или, если не забыть, то принести желанное равновесие, открыть дальнейшие возможные пути и понимание, как быть и что дальше делать. С глаз долой — из сердца вон. Вдруг поможет… …Но прошёл год. И он не забыл. Как и Сергей. Они не созванивались. Не писали друг другу писем. Изредка Волков в письмах Татьяне Михайловне спрашивал, как поживают ребята в детдоме, вскользь спрашивал про Сергея, как обычно спрашивают о совершенно чужом человеке, жест формальной вежливости. Воспитательница передавала его слова Разумовскому, а тот отстранённо кивал, обещая, что непременно напишет Олегу. Ложь, но Татьяне Михайловне необязательно знать об этом. — Серёжа? — женщина деликатно постучалась в приоткрытую дверь. Сергей оторвался от изучения конспектов и поправил съехавшие с переносицы очки, повернувшись ко входу. — Да, Татьяна Михайловна? — улыбнулся он. — Не отвлекаю? — воспитательница шагнула в комнату. — Потерпит, — юноша снял очки и положил их на тетрадь. — Что-то случилось? — Нет-нет, всё нормально. Просто хотела напомнить, завтра я уеду в Москву на три дня. Останешься за старшего, если не затруднит? — Нисколько, пригляжу за ребятами. — Замечательно, спасибо. И ещё — завтра Олежа возвращается из армии, поезд прибывает в шесть пятнадцать вечера. Ни единый мускул не дрогнул на лице Серёжи. Он и бровью не повёл. Если бы знала Татьяна Михайловна, чего стоило Разумовскому сохранять невозмутимость и спокойствие. — Понял. Наверно, он и сюда захочет заглянуть, — непринуждённо улыбнулся уголком губ Сергей. — Будем ждать. — Конечно. Передай ему от меня привет и обними. Надеюсь, наш бравый лейтенант дождётся моего приезда. — Если снова куда-нибудь не намылится, то дождётся, — усмехнулся Разумовский. — Не волнуйтесь, здесь всё спокойно будет. — Спасибо, Серёжа. Доброй ночи. — И Вам. Едва дверь закрылась, молодой человек выдохнул, словно не дышал всё то время, что разговаривал с воспитательницей. Он составил локти на стол и спрятал лицо в похолодевших ладонях. Бешено стучало сердце, сотрясая вместе с собой всё тело. Олег возвращается… чёрт. И как, спрашивается, ему готовиться к завтрашнему экзамену? Последнему в летней сессии, после которой последует долгожданный перевод на второй курс, это очень важный экзамен. Но Серёжа теперь не может сосредоточиться на расплывающихся перед глазами чернильными строчками. Господи… а ему-то казалось, что он за минувший месяц значительно продвинулся в своих попытках забыть Волкова, но нескольких слов от Татьяны Михайловны хватило, чтобы развеять оказавшийся карточным домик. Неужели всё начнётся сначала? Бессонные ночи, выворачивающаяся наизнанку душа, потревоженный рой бессвязных мыслей и не имеющая конца и края боль… — Что мне делать? — задал Сергей вопрос пустоте, но она ответила молчанием. И в самом деле, от кого ему ждать помощи? Некому выговориться, не сбросить с плеч чугунную тяжесть воспоминаний… не выкинуть Олега из головы. Он включил подсветку на телефоне — доходит половина одиннадцатого. Запомнить оставшиеся ответы к экзаменационным вопросам у Серёжи не получится и при желании, это он уже понял. Но и бог с ними, он, в принципе, неплохо знает этот предмет, у преподавателей на хорошем счету. Сдаст. Прокравшись на носках в столовую, он вскипятил воду и залил кипятком чайные листья. Вернулся к себе и уселся прямо на пол у кровати. Не своей, а той, что занимал Олег. В спину врезался металл каркаса, Разумовский безучастно уставился в окно, где в окружении бархатной темноты сиял своей улыбкой растущий месяц, перевёрнутый рожками вверх. Значит… сейчас Олег едет в поезде, чтобы через несколько часов вернуться в родной город. Татьяна Михайловна сказала, поезд будет на вокзале в четверть седьмого вечера… — Может, ты знаешь, что мне делать? — насмешливо поинтересовался Серёжа у улыбчивого месяца. Дожил… разговаривает с бездушным ночным светилом, которому и дела нет до какого-то там человека с его мелкими проблемками. Но внезапно рядом с месяцем блеснула звезда, словно подмигнув Сергею, и сразу погасла. Она будто сказала ему: «Ты и сам знаешь, что тебе делать. Посмотри — вдали тебя ждёт свет. Доверься ему и не прогадаешь.» Довериться? «Если я спрошу себя, чего я действительно хочу… — Разумовский зажмурился, сжав пальцы на колене. — Нет, такой ответ мне не понравится.» Выпив в несколько крупных глотков обжигающий чай, Сергей поднялся на ноги. Да, ответ ему и впрямь не понравился, но… а что ему терять? Идти ва-банк — глупо и отчаянно, вполне в его стиле. Но плевать. Будь что будет. Свет? Отлично. Он доверится ему, спасибо тебе, госпожа звезда-подсказчица. В этой благодарности иронии не меньше, чем зубов в акульей пасти. Сергей соберёт остатки смелости и надежды воедино, силой впихнёт их обратно в развороченное сердце и… что из этого выйдет, станет ясно завтра. В шесть часов и пятнадцать минут по местному времени. Поезд медленной гусеницей подполз к перрону, скрипнув тормозами, и бортпроводница наконец-то распахнула дверь вагона. Олег подхватил тяжёлую дорожную сумку и бросил взгляд в запылённое окно — оранжевый свет закатного солнца заливал территорию вокзала. Наверно, там, на улице, довольно жарко… а в вагоне с толку сбивал активно работающий кондиционер. Что ж… Волков знал, куда он поедет с главного железнодорожного вокзала. Он ни на секунду об этом не забывал с того самого мгновения, когда оказался в поезде до Санкт-Петербурга. Олег вздохнул — ну, привет, родная земля. Уставшие от долгого сидения ноги возмущённо загудели, когда юноша спрыгнул на перрон. — Олег? Резиновая подошва армейских сапог будто вплавилась в асфальт. Прошёл год. Пятьдесят две недели. Триста шестьдесят пять дней. Хватило ли их, чтобы вытравить из памяти образ, неразрывно связанный с этим голосом? Чтобы этот голос перестал терзать Волкова во снах? Риторический вопрос. Ни черта-то ему не хватило, тут всё понятно. Непонятным оставалось другое. Что здесь делает… он? Олег поднимает голову, встречаясь со спокойным взглядом милых сердцу глаз. Серёжа. Он пришёл… он здесь. — А я тебя жду, — Сергей скромно улыбнулся, голос его дрожал. — Татьяна Михайловна сказала, во сколько ты приезжаешь, и я… тоже сюда приехал. Волков опустил на перрон сумку, неверяще глядя на Разумовского. На его озолоченные солнцем волосы. На беспокойно поджатые губы. Мимо, огибая их, проходили люди, отовсюду доносились радостные возгласы и слова приветствий, а на другом пути бортпроводники просили провожающих покинуть поезд… но Олег ничего этого не слышал. Остался только он и Серёжа. Разумовский чувствовал, как кружится от волнения голова, а перед глазами всё плывет. Лицо Волкова было единственным, что он видел невероятно чётко. Только это и удерживало юношу в сознании и на ногах. А что ещё сказать Олегу… он не знал. Как перебороть топящую его в своих высоких волнах панику? — Я не знал, будешь ли ты мне рад, но… Сергей не успел договорить. Олег шагнул к нему и крепко, до выбитого из лёгких воздуха, обнял. Серёжа растерянно вздохнул, опустив руки вдоль тела. А Волков прижимал его к себе так сильно, будто боялся, что это мираж, и Разумовский вот-вот испарится, оставив вместо себя сизый дым. Олег просто хотел поверить, что Серёжа здесь, с ним, что тепло стройного тела — настоящее, а не порождение предательских снов. Сергей не исчез. И больше ничего не сказал. Руки его дрогнули, приподнявшись… затем поднялись ещё выше, и ещё… и, наконец, обняли Олега. Ладони хаотично водили по спине Волкова, пальцы зарывались в волосы, оглаживали плечи, будто не один Олег отказывался верить в реальность происходящего. Серёжа судорожно вздохнул и всхлипнул, вцепившись в ткань футболки Волкова. Слёзы лились по его щекам, а он и не пытался их остановить. Всё равно не смог бы. — Я скучал по тебе, так скучал, — лихорадочно шептал Олег, гладя его волосы. — Ты не представляешь, как… — Не бросай меня больше, не смей! — Разумовский стукнул его кулаком по спине. — Прости. Никогда больше. Две слезы прочертили дорожки по покрытым щетиной щекам Олега. Да, он плакал, и даже не думал скрывать этого. Хватит с него пряток. Хватит высасывающего силы молчания. Он сделал попытку убежать от себя, заранее зная, что ничего-то у него не выйдет. И он не станет повторять своих ошибок. Сергей нужен ему. И это всё, что ему нужно знать. Они стояли посреди перрона, стерев для себя вокзал, снующих рядом пассажиров, провожающих и встречающих. Просто обнимать друг друга и понимать, что всё закончилось. Что они должны были пройти через боль, разлучившее их расстояние и гложущую тоску, чтобы в один прекрасный — действительно прекрасный — день встретиться на вокзале. — Пойдём домой, — Серёжа прижимается лбом к его лбу, вытирая подушечками пальцев заплаканные глаза. — Пойдём.