Чудовищная ошибка

Все, кого я знал, отзывались о товарище полпреде СССР очень уважительно. Коллонтай прекрасна и добра, Коллонтай умна и образованна... А если я вам расскажу, что однажды эта самая Александра Коллонтай сломала мне жизнь? Я был инженером и работал на советском заводе. Русским языком я владею очень хорошо. Конечно, не так хорошо, как родным шведским, но все равно неплохо. В Советском Союзе ценили таких, как я. Я был аккуратным работником и умел не только выполнять план, но и вносить рацпредложения. Меня все уважали и говорили, что я настоящий советский товарищ и что мы вместе построим светлое будущее. Однажды ночью ко мне постучались. Я, конечно же, открыл. Серьезный товарищ из НКВД сказал, что нужно проехаться к ним срочно. Это ненадолго — уладить формальности. Я должен буду расписаться где-то, а потом меня отпустят. Я оделся и сел в машину. Но вместо того, чтобы дать мне документы, с которыми у них не ладилось, меня обвинили в шпионаже и заперли в камере на Лубянке. Я пытался объяснить, что не шпион и работаю на советское государство. Любой рабочий с моего завода мог это подтвердить. Но товарищи из НКВД меня игнорировали, и я понял, что, наверное, они очень заняты и отпустят меня только завтра. Но назавтра меня тоже не выпустили. Я говорил им, что произошло недоразумение, что я такой же честный советский человек, как и они. Только меня почему-то никто не слушал. Однако я все равно верил, что моя искренность в конце концов поможет им увидеть правду. Потом меня вызвал товарищ майор и сказал, что они завершили следствие и выяснили, что я шпион. Якобы я крал советские секреты для своего правительства, а также для немцев и англичан. Это было смешно. Я даже никогда не был в Англии и не знал никого оттуда. Как я мог что-то туда посылать? Я снова пытался объяснить, что произошла ошибка, но товарищ майор сказал, что его отдел никогда не ошибается, и предложил сдать подельников — всех, кому я отдавал снимки, всех, кто платил мне за советские секреты. А потом он принялся рассказывать, что сделает со мной, если я никого не выдам. «Если ты, спичка шведская, сейчас не спалишь мне своих корешей, то я тебя за Полярный круг отправлю, кровью своей тундру раскрасишь, пока лес не вырастет. А другие потом будут из него заготавливать спички, — сказал майор и до черных точек перед глазами потянул меня за волосы. — А если ты будешь упорствовать мне тут, то мы тебе за каждый наш секрет по ремню будем из спины вырезать и пряжку со звездой приделывать. Из тебя на целую роту можно ремней-то нарезать, для доблестной Красной Армии. Готовься давай, а лучше — готовься говорить, пока есть чем». Я сразу понял, что он меня просто запугивает. Конечно, ничего подобного товарищ майор со мной делать не собирался. Но потом он приказал конвою забрать меня и приступать. И, признаться, тут я испугался. Но все закончилось хорошо. Все-таки они честные люди и не стали бы пытать невиновного человека. Как раз когда меня выводили из кабинета, туда ворвался какой-то чин с бумагами. Оказывается, пока я сидел здесь и ждал своей участи, сам товарищ Сталин подписал приказ о моем освобождении. Узнав об этом, я заплакал. Я никогда не думал, что товарищ Сталин хотя бы узнает мое имя, а он вступился за меня, простого советского инженера. Как потом выяснилось, все это время товарищ Коллонтай, узнав о судьбе шведского гражданина, требовала от СССР отпустить меня. Почему же она сломала мне жизнь, вы спросите? Мне было сказано немедленно покинуть Советский Союз и никогда больше не приезжать сюда. Разумеется, все решилось бы и без нее, меня обязательно освободили бы, ведь я не шпион. А теперь из-за ее вмешательства я снова в Швеции, безработный. Я с тоской вспоминаю о том огромном уважении, которым пользовался в стране, ставшей моим домом. Здесь, в Швеции, я просто никто. Но не подумайте, что я оставил это просто так. Я пришел к товарищу Коллонтай и все ей высказал: что это из-за нее я потерял работу, призвание, уважение и достойную зарплату — из-за ее глупого заступничества. У нее не нашлось слов, чтобы ответить. Она только неверяще смотрела на меня, и я понял, что ей, по крайней мере, было стыдно.