Я звоню в последний раз

Джисон поднялся на крышу и глубоко вдохнул. Холодный воздух обжег легкие, и мелкая дрожь пробежала по всему телу. Сердце забилось быстро-быстро, разгоняя застывшую в жилах кровь. Хан достал из кармана мобильник и по памяти набрал до боли знакомый номер: — Алло, Минхо? — почти шепотом начал он. — Да, это снова я. Прости, что так часто беспокою. У тебя там, наверное, тоже есть множество важных дел, а я вот лезу с глупыми разговорами… Но вообще, ты ведь сам просил меня рассказывать тебе обо всем, что со мной происходит, верно? Так что слушай. Вчера ночью я лежал в кровати, пытался заснуть, но в голову не переставали лезть мысли о тебе. Ты помнишь тот день, когда впервые увидел порезы на моих ногах? Ты тогда очень злился, кричал, что ненавидишь всех, кто делает мне больно, но просто не мог ненавидеть меня. В тот вечер я долго плакал, крепко прижимаясь к тебе, и на твоей футболке даже осталось мокрое пятно от моих слез. Но ты и сам не сдержался, я видел, как от обилия влаги блестели твои глаза. Мы чувствовали вину друг перед другом: я — за то, что обманывал тебя, а ты — за то, что не сумел должным образом поддержать, когда это было нужно. Я тогда прижался к тебе так сильно, что мышцы в руках заныли от напряжения уже через несколько секунд, но я и не думал отпускать тебя. Ты тоже крепко обнимал меня, гладил по голове, плечам, шептал мне на ушко слова о любви и о ценности нашей дружбы. Я всегда знал, что нужен тебе, но в моменты полного отчаяния негативные эмоции брали верх, и в моих руках само собой появлялось лезвие. Мне было очень стыдно перед тобой, и я еще несколько дней отказывался разговаривать на эту тему. Ты терпеливо ждал и заботился обо мне в десять раз больше обычного. Мы вместе завтракали тем, что ты приготовил еще до моего пробуждения, ты прибегал в мою аудиторию на каждом перерыве между парами, приносил мои любимые шоколадки. Тогда одногруппница даже спросила, не встречаемся ли мы, помнишь? Я посмеялся и ответил: «Нет, у нас не романтические отношения, но Минхо для меня самый близкий человек, и жизни без него я уже не представляю.» Эта фраза вырвалась сама собой, и именно тогда я понял, что пора прекращать избегать серьезного разговора. Но, к сожалению, вечером того дня я в очередной раз струсил. Мне было противно от самого себя. «Чертов слабак!» — повторялось в моей голове снова и снова, будто бы запись на заевшей пластинке. Я, честное слово, пытался сдержаться. Я боролся с желанием навредить себе до последнего, но в очередной раз потерпел поражение. Поздно ночью, когда ты должен был видеть десятый сон, я тихо поднялся с кровати и проскользнул в ванную. Под ванной, у самой стены, лежала небольшая упаковка лезвий. Я спрятал их там специально, чтобы ты не нашел. Я поставил ногу на ванну, задрал шорты и вдруг замер, глядя на прошлые порезы. Мне вспомнилось, с какой нежностью ты покрывал их заживляющей мазью этим утром, как дул на них, если щипало. Но несмотря на твое искреннее желание помочь, я не остановился. От этой мысли мои губы задрожали, а из глаз покатились слезы. Рука привычным движением рассекла кожу, и все тело пронзила резкая боль. Я еле удержался от того, чтобы не схватиться за раненое место. Поначалу мне стало легче, но вскоре я понял, что попал в замкнутый круг: я резался, потому что себя ненавидел, но ненавидел я себя лишь за то, что продолжал оставлять на бедрах порезы. Я хотел полоснуть еще раз, но не успел. На пороге ванной комнаты появился ты, заспанный с лохматыми волосами. «Что случилось?» — щурясь от яркого света, спросил ты. Сон как рукой сняло, когда твой взгляд сначала упал на маленький блестящий предмет в моей руке, а потом на кровь, пропитывающую ткань шорт. Ты выхватил у меня лезвие, посмотрел на него, затем — на меня, и без колебаний провел им по руке. Ни один мускул не дрогнул на твоем лице, а у меня от ужаса подкосились колени. «Теперь понимаешь, что я чувствую, когда тебе больно?» — дрожащим голосом спросил ты, глядя мне прямо в глаза. Я ничего не ответил. Ты по неосторожности задел какой-то крупный сосуд, и мы еще долго не могли остановить кровотечение. Я забинтовал твое предплечье, а ты обработал мой новый порез. Мы сидели на холодной плитке плечом к плечу и молча держались за руки. — Ну и как ощущения? — ты первым нарушил тишину. — Страшно, — я крепче сжал твою ладонь, — страшно смотреть, как страдает любимый человек. — А ведь я сделал это всего один раз, — ты невольно посмотрел на бинт, по которому медленно расползалось красное пятно. — Представь, каково мне видеть десятки таких порезов на твоих бедных ножках. — Не хочу я такое представлять, — я положил голову на твое плечо и закрыл глаза. — Правильно, не думай плохом, — кивнул ты. — А если негативных мыслей будет слишком много, если почувствуешь, что не справляешься с ними, то сразу приходи ко мне, ладно? Я обязательно помогу и успокою, что бы ни случилось, — ты мягко поцеловал меня в макушку. — Идем спать? — предложил я, поняв, что чуть не уснул, разморенный теплом твоего тела. — Ляжешь ко мне в кровать, — это был не вопрос. — Мне так будет спокойнее. В ту ночь я уснул в твоих объятиях. Ты укутал меня в одеяло по самую шею, а сам остался с открытой спиной. Я пытался добиться равенства, предлагал притащить еще что-то, чтобы укрыться, но ты сказал просто придвинуться поближе к тебе. На следующий день мы, наконец, поговорили обо всем, что тебя волновало. Я ответил на десятки вопросов о самоповреждении и пообещал больше никогда к этому не возвращаться. Пальцы Джисона начинали неметь, но он продолжал говорить, подняв глаза к небу: — Минхо, ты ведь помнишь, как однажды уезжал к родителям на две недели? Я панически боялся одиночества, не хотел расставаться с тобой на столь долгий срок, но ты уехал. В первый же день мы созвонились и проговорили до самой ночи. Под конец разговора ты попросил меня подойти к окну и посмотреть на звезды. Я спросил: «Зачем?» А ты ответил: «За тем, что я тоже смотрю на них прямо сейчас.» Вот и сейчас я звоню тебе, глядя на звезды, но вместо твоего голоса в трубке слышу лишь короткие гудки. Я живу без тебя уже целый год, но у меня так и не получилось смириться с твоей смертью. Я все еще каждый день поднимаюсь на эту чертову крышу, каждый день говорю с тобой, зная, что не получу ответ. Я так скучаю по тебе, Минхо. Мне так тебя не хватает. Джисон упал на колени, и горячие слезы полились из его глаз. — Я пытался избавиться от твоих вещей, но не смог. Я все еще живу в квартире с двумя кроватями. Твоя зубная щетка все еще стоит в ванной в одном стаканчике с моей. Я регулярно протираю твой стол и поливаю твой единственный кактус. Порой я забываюсь, и жду твоего возвращения из универа, но, ясное дело, не дожидаюсь. Я не хочу верить в то, что тебя больше нет и до сих пор не нарушил данное тебе обещание — не брал в руки лезвие, ведь отныне я проклинаю не себя, а весь мир за то, что тебя у меня отобрали. Я безумно устал так жить, поэтому сегодня я звоню тебе в последний раз. Следующий наш разговор будет нормальным. Я наконец-то услышу свой голос не на записи диктофона, наконец-то перед сном обниму тебя, а не твое одеяло, наконец-то смогу увидеть тебя по-настоящему, а не на фото. Я бросаю трубку и отправляюсь к тебе, Минхо. Встречай меня на том свете. Джисон убрал мобильник обратно в карман, подошел к краю крыши и, все так же, глядя на звезды, смело шагнул в пропасть.