А что будет завтра?

      Иваизуми насрать на себя. В карманах абсолютно пусто, не считая старую потертую зажигалку и пары йен, затерявшихся где-то между складок куртки. Ебучий холодный ветер дует в лицо с такой силой, что кроме как сдохнуть и покурить ничего не хочется. Остаётся только натягивать на нос противно колющийся шарф и шагать быстрее, пытаясь не вспоминать, что дома такой же дубак из-за неоплаченных счетов за отопление. Он заходит в какой-то грязный переулок за квартал от дома и молится, чтобы в пачке осталось хоть пару штук, ибо желание покурить все таки сильнее.       Между сухими губами зажата сигарета, между медленно движущихся тисков зажат сам Иваизуми. Он подносит холодную ладонь ближе к лицу и снова пытается поджечь сигарету окоченевшей рукой. Получается ровно к тому моменту, когда Хаджиме уже думает приложиться головой о кирпичную стену. Все неправильно и так глупо. Все идёт через пизду, а Иваизуми медленно затягивается, чувствуя, как в легких оседает тяжелый дым. Глаза сами собой закрываются, все вокруг плывет, а он продолжает стоять на месте, плевав на уже к черту обмороженные конечности. Ему кажется, что он так и свалится в этом богом забытом грязном переулке, но что-то заставляет его потушить ботинком окурок и делать никчемно нерешительные шаги по направлению к дому. К своей маленькой тесной однушке, в которой его никто, несомненно, не ждёт.

***

      Он считает шаги, бесшумно шевеля губами. На часах 2 часа ночи, а его ветхая пятиэтажка, кажется, ни на метр не приблизилась. Хаджиме сильно жмурится, пытаясь привести мысли в порядок, делает ещё шаг и, к своему удивлению, понимает, что стоит уже на пороге квартиры. Не своей.       На подоконнике в отвратных коричнево-серых горшках цветут нарциссы*. А рядом с ними в одной лишь футболке сидит Ойкава и выдыхает сигаретный дым прямо в открытую форточку. Он косит на него взгляд и тянет руку в сторону Ивайзуми, зовёт к себе.       Хаджиме подходит к окну, достаёт из пачки сигарету и равнодушно смотрит на абсолютно чёрное небо. Он неосознанно тянется в сторону Ойкавы, неуклюже хватая за бледную руку. Тот, кажется, даже не против.       Сколько им ещё осталось?

***

– А что будет завтра, Ива-чан? – Завтра? Завтра будет всё.

***

      Что будет завтра? Да хуй его знает. Ничего у него нет и никогда не будет, ни завтра, ни послезавтра, ничего, абсолютно. Он обещал Ойкаве, что у них будет всё. Как оказалось, это всё - безжалостное враньё, дабы утешить либо другого, либо самого себя. И сейчас Хаджиме может лишь похвастаться небольшим дополнением к этому - убийственно сильной симпатией к своему лучшему другу, осознание которой пришло, кажется, только сейчас.       Иваизуми раздирает изнутри от стойкого, почти ощутимого в воздухе предчувствия - до безумия осталось лишь одно случайное прикосновение руки, до помешательства - смазанный поцелуй в щеку и сказанное полусонным голосом пожелание спокойной ночи, до смерти - теплая улыбка, мол, увидимся завтра и пару таблеток из пачки валявшегося за ненадобностью на самом низу аптечки снотворного. – Доброй ночи, Ойкава. – Засыпай, Ива-чан, завтра нам рано вставать... за-сы-пай       Хаджиме поднимает взгляд на серый потолок, медленно переводит его на расслабленное лицо Ойкавы, смотрит на тонкие руки, так доверчиво тянущиеся к нему. Чувствует необходимость обнять крепко-крепко, прижимая к себе до хруста рёбер, не отпускать до последнего вздоха. И, кажется, понимает, что вот оно - то, чего он хотел. Нежно сплетая пальцы и слушая спокойное дыхание Ойкавы, Хаджиме искренне верит, что когда-нибудь, непременно, у них будет всё. – А что будет завтра, Ива-чан?       А в ответ лишь убийственная тишина, разбавляемая шумом изредка проезжающих машин.