Между нами

Шрам в виде молнии с годами стал белым и отлично дополнял седину. Однако, не только он был окрашен в этот ослепительный цвет — вся палата сияла им. А за ее пределами земля была припорошена снежком, обрызганным черной водой из бездонных луж. Игорь смотрел на голубоватые люминесцентные лампы, хоть ему и запрещали это делать, смотрел на капельницы, на иглы, торчащие из своих блеклых вен, смотрел на заляпанное стекло окна, на решетки, спаянные скудным воображением, но ничего из всего перечисленного не видел. Видел лишь человека, приходящего к нему каждый день. Это был Дима. Больше никого не приходило, потому что больше никого и не осталось. Санитары и врачи, конечно же, были исключением. Они появлялись чаще Димы, но Игорь смотрел на них как на трещины в кафельной плитке палаты. Сегодня Дима принес настольные игры и парочку толстых книг, которые читаются долго и вдумчиво. У Игоря не хватило бы времени прочитать хотя бы одну из них. От Димы так и веяло молодостью и это заставляло Игоря думать, что все не так уж и плохо, что они могут сидеть в этом белом коконе до самой старости. Но обоим уже перевалило за семьдесят. Сидеть оставалось недолго. Дима придвинул стул к койке, скрипя ножками по плитке, запинаясь на каждой трещине, и плюхнулся на сиденье. Верхнюю одежду он не стал снимать, объясняя тем, что было холодно. В общем-то, это так и осталось. Игорь даже слышал, как тот, прежде чем войти, пререкался с персоналом в коридоре на счет отопления. Вместо приветствия Дима заботливо взял ладонь Игоря в свою и оставил сухой поцелуй на костяшках, которые не раз обрабатывал и забинтовывал. Игорь не почувствовал прикосновения. Все его тело онемело от боли, а затем повторно — от обезболивающих. Однако, он много раз пытался растолковать для себя этот жест или на крайний случай спросить его значение, но все время встречался с невидимой преградой, не позволяющей ему совершить задуманное. Так, будто внутри засело что-то, точно знающее больше Игоря. Но он бы соврал, если сказал, что воспоминания об этом самом жесте не согревают его во время студеных бессонных ночей. — Ты как? Не мерзнешь? А то, смотри, я могу и поухаживать, — он указал на пальто, намекая укрыть им поверх одеяла. — Не, я нормально, — Игорь лежал неподвижно, плед был подтянут впритык к шее, касаясь запущенной бороды. Дима в ответ вредно цапнул его за пятку. — А ты как и был упертым ослом, так и остался. — Что это там у тебя? — Проигнорировал он и кивнул подбородком на отворот пальто. — Блокнот? Я помню, как ты рисовал… Крыши, собак да голубей, нас с Юлей. Помню, как отбирал его у тебя, а ты потом гонялся за мной и ругал за то, что страницы в соусе перепачкал, — он улыбнулся, но в глазах царила полная отрешенность от мира сего, от палаты и ее пищащих приборов. Но Диму он видел четко, по крайней мере так он сам считал. Объяснить же то, что Дима совершенно не постарел и остался таким же молодым полицейским он не мог. — Да… Сущий кошмар! Я их до сих пор оттереть не могу. Видимо, в соус тогда что-то подмешали, вот он и- — Ой, Дим, да не выдумывай. Просто руки твои не для этого были созданы. Не для того, чтобы оттирать всякую гадость со страниц, а для того, чтобы на этих самых страницах очередные шедевры рисовать. Кстати, о них. Покажешь? Давненько я их не видал. Дима мимолетно оглядел свои морщинистые пальцы, потер кожу на фалангах. Да уж, что только его руки не делали… А затем шутливо отмахнулся, мол, скажешь тоже, шедевров. Он полез во внутренний карман и потянул за уголок, окаймленный блестящим наконечником цвета стали, нехотя выудил маленькую записную книжку в темно-коричневой кожаной обложке. Слегка подкинул, целиком уместив в ладонь. — Боюсь разочаровать тебя, Игорь, но это не совсем то… Здесь нет, как ты выразился, шедевров. Это мой дневник. Такой, который специально заводят и пишут туда о всяком, — он хохотнул и покачал головой, будто сам своим словам не верил. Брови Игоря заинтригованно поползли вверх, но более он никак не среагировал. Замолчал. Дубин же, наоборот, нахмурился. Он ожидал другой реакции, а это внезапное молчание за считанные секунды вывело из себя.  — Ну давай, скажи мне, что я как девчонка, — попытался он вывести его на эмоции. Ведь это же типичный Игорь, мысли которого считываешь по вспышкам гнева или редким улыбкам. Диму пугало, что сейчас он не мог понять его состояния. — Зачем? — Как зачем? Ну… только девчонки ходят с личными дневниками и шушукаются об очередном парне, имя которого как раз и обводят в сердечки. — Дим, — он задумчиво пожевал губу, — у меня тоже был дневник. Ну, скорее, тетрадка такая, бледно-зеленая, или просто обрывки бумаги, где я записывал важное. Про Мухтара писал, про тебя. «Даже про меня?..» — подумал он с надеждой. Маразм полный. Какая тут может быть надежда, если времени совсем не оставалось. Для Игоря были озвучены недели, может, счет уже перешел на дни. Этого слишком мало. Даже и речи не было о том, чтобы наверстать упущенное, о том, чтобы попытаться рассказать все то, что он чувствовал в те годы. И чувствует в нынешние. Дима знал, что после смерти Игоря сам он долго не протянет и это, в некоторой степени, было отрадно. Из мыслей вырвал вкрадчивый голос: — Ну так покажешь? Или прочитаешь? — Ты ж рисунков хотел, «шедевров»… — Все, что ты делаешь — шедевр. И не смей спорить со мной, я видел тебя в деле, — Игорь поднял руку с одеяла и с трудом согнул пальцы, указательным тыча в колено Диме. Во взгляде его появился проблеск сознания, полностью затмив былую отрешенность. Кажется, он спустился с небес на землю. Такое событие удивило его, а вместо молодого полицейского теперь сидел старикан в прямоугольных очках. Изменились лишь линзы и размер глаз. Первые стали толще, а вторые — мельче. — Знаешь, ты бы мог говорить так чаще. Может, сейчас все было бы иначе, — тоскливо сообщил он. Поменьше бы «напа-а-арников», побольше комплиментов. Игорь сделал вид, что понял. Его мыслительные процессы с каждым днем все ухудшались, а голова была тяжела и гудела не хуже пищащих приборов. Дима открыл книжку и, неосознанно задержав дыхание, быстро пролистал ее. Видимо, на наличие постыдного материала разного рода. Тех же самых имен в идеально ровных сердечках. Но имя было лишь одно. Как та самая ягода, одиноко плавающая в стакане с компотом. Честно, он не помнил многих своих записей. Особенно тех, что были в самом начале. Сразу после уплотненной страницы с ФИО, где «Ф» заменяло «Гром». Господи, он был так влюблен, так влюблен. И наивен, как малое дитя. Но если уж сравнивать Игорь Константинович Дубин и Дмитрий Евгеньевич Гром, последнее было всяко лучше. Дима прокашлялся и пробежался глазами по первой записи, готовясь к прочтению. Игорь наблюдал за ним, чувствуя, как на губах вновь расцветает улыбка. Поведение друга веселило, и он был готов подколоть его, как в старые добрые. — Чего тянешь кота за яйца? Читай уже. И не бойся, что я разболтаю, как ты положил глаз на, — как ее? — на Зайцеву, во. Обещаю, что все останется между нами, — он подмигнул. Дима хотел было возмутиться, но лишь недовольно поджал губы и нахмурился. Закон такой есть: когда Игорь Гром дурачится, в мире дуется один Дима Дубин. — Вообще мимо. Не на нее, — пробубнил он под нос, надеясь, что Игорь не услышит, но тот, как на зло, был вездесущ. — Читай. Ты память освежишь, а мне сказка на ночь будет, — Игорь мрачно посмотрел в окно, за которым уже смеркалось, хоть на часах не было еще и пяти. Гребаная зима. — «Привет, дорогой дневник. Блин, как неловко-то…» — он остановился так же резко, как и начал, прерванный Громом. — Да забей ты, нормально все, — он бы похлопал его по плечу, если бы мог сдвинуться с места. — Я, эм… Игорь, я читаю то, что написано. — А. Прости. Продолжай тогда. Он благодарно кивнул и продолжил свое собственное истязание. — «Ладно, Дубин, соберись, ты же с бумажками разговариваешь, а не с людьми реальными, которые стопроцентно бы осудили за подобное. Особенно Гром. Он бы потряс дневником перед лицом, будто я в чем-то провинившийся щенок. Еще б и страницы повыдирал, сравнил бы с девчонкой». Игорь хмыкнул, отметив кое-что для себя. Дима осторожно поднял на него глаза, точно вернулся назад во времени и снова примерил на себя шкуру новенького стажера, изо всех сил старающегося угодить великому и ужасному Игорю Грому. — «Кстати, о нем. Готовься, дорогой дневник, прямо сейчас будет первое признание. А сейчас это когда? Сейчас вторник, часы в участке показывают 17:12. В общем, я завел тебя… Звучит немного странно, но мы проигнорируем это, хорошо? Нет, я лучше исправлюсь. Я приобрел тебя лишь по одной причине… И имя ей Игорь Гром! Просто я не знаю с кем его обсуждать, окей? Я пытался с Юлей, но она говорила, что я влюбился в него. Больше я не с ней говорил, потому что, блин, ну она ПРАВА!» — сердце билось прямо в глотке, заглушая собственный голос. Дима остановился на этом слове, которое было написано заглавными печатными буквами, но несмотря на это в них все же узнавался его мелкий почерк с постоянным наклоном. — Почему ты остановился? — Как ни в чем не бывало поинтересовался Игорь. Тот, кому был посвящен этот чертов дневник. — Разве… — он тяжело сглотнул, — разве этого недостаточно? — Я бы хотел узнать больше. И знаешь, наверное, весь отдел был в курсе, только я такой тугодум, — он вдруг со злостью сжал зубы, желваки натянулись, поднимая над собой морщинистую кожу, — понял, когда стало поздно. Сейчас. Небывалых сил стоило Диме не выронить книжку из вмиг ослабевших рук и не выбежать отсюда куда подальше. Говорить он ничего не стал — его напряженное лицо было довольно красноречиво. То, как морщился нос, как губы не могли определиться с выбором позиции для данного момента и переключались с растерянной полуулыбки на горький оскал, и так по кругу. А глаза блестели как никогда. Только блеск этот был совсем не хорошим и предвещал много слез, которые прольются над потраченным впустую временем. Игорь вновь поднял руку и опустил на колено Диме, плавно поглаживая, успокаивая. — Игорь, — тихо взвыл он, зажмуриваясь, будто прикосновение причинило ему сильную боль. Будто не этого он желал всю свою жизнь. От этой интонации сердце пошло трещинами, и Гром поспешил перевернуть руку ладонью вверх, предлагая. Дима тут же схватился за нее, сжав так крепко, чтобы точно не осталось никаких зазоров между их линиями жизни. Он перелистнул страницу. — «Получилось вдвое больше признаний, чем планировалось. Что ж, тогда этого достаточно. Думаю, я уже неплохо справляюсь. Кстати. А с тобой надо прощаться? До скорой встречи, дорогой дневник? Нет, это тупо. Я буду обращаться к тебе, как к Игорю. Так будет правильней. До скорой встречи, дорогой Игорь.» — В глазах все еще стояли слезы, — благо, скрывали влюбленный взгляд, — но на душе стало в разы спокойнее, легче. — Ты как и был безнадежным романтиком, так и остался. — Кхм, попрошу заметить, что «дорогой» перечеркнуто несколько раз да пожирней, — поднеся книжку к лицу, Дима продемонстрировал страницу. Но внимание Игоря зацепило вовсе не это. На полях красовалось идеально ровное сердечко с его именем внутри, которое Дубин всеми силами скрывал, большим пальцем зажимая то место. — Я вижу его, можешь не прятать. Я же говорил, что все останется между нами. Дима закатил глаза и уткнулся в записи, продолжая читать все дальше и дальше. Писал он редко, но метко. Вот запись с того дня, когда он лежал в больнице и никак не мог остановить Игоря, намеревавшегося убить Разумовского. Вот с пепелища, где они окончательно помирились и расставили все точки над i. А вот страница, заляпанная полукругами от кофейных чашек из «Райдо». Но одно оставалось неизменно: «до скорой встречи, Игорь». Даже если казалось, что никаких встреч больше никогда не будет. Когда Дима закончил, Игорь уже мирно посапывал. И ведь правда — как сказка на ночь. Он потихоньку оттащил стул обратно к стене, стараясь не издавать громких звуков. Чтобы промочить горло осушил стакан с водой, стоящий на тумбочке рядом с койкой. Губы его остались сухими. Прежде чем уйти и обязательно вернуться завтра, он оставил теплый поцелуй на белом шраме в виде молнии. Это было последнее, что Игорь почувствовал. Обещание он сдержал.