Всё закончилось, так и не начавшись...

      Серые тучи, дождь не останавливался… Силуэт мужчины шёл по улицам разрушенного Берлина. Вокруг море трупов и крови.       Как же ему… противно? Да. Только не от картины, а от виновника. Того, кто предложил договор — пакт о ненаподении Молотово-Робинтропа. Тот, кто его порвал и напал в крысу, не предупредив. И тот, кто… проиграл.       И вот сейчас мужчина остановился около Рейхстага, почти полностью разрушенного здания. Войска он отпустил, как только они повесели знамя Советского Союза на крышу этого здания. Теперь он один… Один с НИМ.       Зайдя в здание, он услышал шум… Он доносился со второго этажа. Зеленоглазый мужчина поднялся именно туда и пошёл по коридору. Ему нужна именно ЭТА дверь. Он хотел посмотреть ему в глаза… и он надеялся… Да, да. Что прочтёт в них сожаление и слово «прости». Но нет! Он был убеждён, что такого не будет! Не от этого чело… да какого человека?! Не от этой псины!!!       И вот… перед ним та самая дверь. Дверь в кабинет Третьего Рейха. Он, с ноги открывший её, тут же направил внутрь комнаты свой АК-47. Перед ним, сидя за столом и опустив глаза, предстал его «друг».       — Ну, псина нациская, здравствуй.       В ответ тишина. Глаза алого цвета поднялись на него. Из них потекла одна, хрустально-чистая, слеза. Нет, в этих глазах ни сожаления, ни ненависти… Ничего. Только пустота. Но вот на губах наигранный, фальшивый оскал. И это видно.       — И тебе привет, Союзик.       Прозвучал хриплый голос в этой, казалось бы, гробовой тишине. Он встал и подошёл к Русскому.       — Я ждал тебя, — продолжал он, — но перед mien* смертью… хочу сказать… на столе есть один письмо… прочитай его.       — Чт…       Не успел СССР что-либо сказать или сделать, как в руке Немца появился Люгер. Его, такой же как и фуражка, верный пистолет. Он в мгновение ока оказался у виска Наци.       — Прости, прощай, — его глаза поднялись и смотрели прямо в изумруды напротив, — привет.       И выстрел… Последние слова… Это их с Союзом песня детства. Её они играли на гитаре. Бездыханное тело упало на пол. Из виска и рта пошла кровь, алая, арийская кровь. Союз присел на корточки перед ним.       — Н-нет… ты… ты же мог. Ты мог остаться в живых… идиот…       Советский думал о сыне Рейха: «Как он будет без отца?»       Он поднялся с пола и подошёл к столу. Там лежало письмо. Написано содержимое было каллиграфическим подчерком. Аккуратно и чисто на русском. Он читал в слух.       «Привет, Союз! Если ты это читаешь, то я выполнил задуманное и меня уже нет в живых… ещё я надеюсь, что успел тебе сказать последние три слова. Помнишь, как мы, сидя под берёзой, пели эту песню? Да? Я тоже. Как мы вместе пытались найти укромное место, и им стало поле. Поле из ромашек. Как я плёл тебе венки, а ты играл на гитаре очередное своё сочинение. Признаться, я с улыбкой вспоминаю это.       И… Прости. Да, я знаю, что не простишь. А ещё я знаю, что сейчас ты хмуришься, и хочешь порвать это письмо в клочья, но подожди, пожалуйста, и прочитай его до конца. Я… я идиот. Я, по правде говоря, и сам не знаю, зачем напал… возможно, из-за страха, что ты нападёшь. Как бы глупо это ни звучало, но я боялся тебя тогда. Хотя, возможно, из-за зависти… Ты… у тебя всегда всё получалось. А я… ладно, не важно.       Я, надеюсь, что ты меня простишь… Когда-нибудь. Через много-много лет, но простишь. Вспомнишь мои слова. Детство. Я знаю.       Это… Чёрт. Я не могу даже на листе написать этого… а когда-то в детстве собирался сказать, хаха. Смешно, но… я не знаю, как это сказать…       Я… Я люблю тебя. Ещё с детства. Правда! Это не шутка! Я честно люблю тебя… мне очень стыдно. Из-за меня страдали и умирали люди. Ты из-за меня страдал. Но понял я это слишком поздно…       Как бы нагло ни звучало… Но у меня есть просьба. В соседней комнате мой сын… позаботься о нём, пожалуйста.       Знаешь, я сейчас плачу. Да, ты не ослышался! Я плачу… ведь сам всё испортил… Сам начал войну… Сам её проиграл. Я не знаю, дочитал ли ты до этого места… но если да, то спасибо. На этом всё… ещё раз прости. Твой самый лучший друг и самый злейший враг»       — Я… тоже люблю тебя…       Пролилась слеза…

То, что закончилось, так и не начавшись.

Это их любовь.