Ученица

Просыпаться по утрам всегда интересно. Каждый раз мне это напоминает игру в прятки — я прячусь, скорчившись в кромешной тьме чулана, и неожиданно Деко открывает раздвижную дверь, позволяя проникнуть солнечным лучам, при этом крича: «Я нашел тебя!» — За неловкой паузой последовал свет, ослепляющий мои глаза. Моё сердце так билось, когда я, поправляя кимоно, немного смущаясь, выходила из шкафа. После, у меня было некое чувство раздражения и досады, хотя… нет, это куда более было невыносимо, из той серии, когда открываешь одну за одной коробки, которые становятся с каждым разом все меньше и меньше, так раз семь или восемь, пока не останется совсем крошечная коробочка, я аккуратно приподнимаю с надеждой крышечку и нахожу… ничего, внутри абсолютно пусто. Эта пустота схожа с человеческими чувствами. Мне вечно твердили, что при пробуждении ты видишь ясно и четко, но это ведь откровенная ложь! Пока моя жизненная энергия идёт ко дну, я нехотя просыпаюсь и каждый раз перед собой вижу лишь муть и туман. В моих глазах утро очень вынужденное явление. Я не могу больше терпеть ту печаль, что нагружает меня. Я ненавижу это чувство. По утрам я представляю собой кошмарное зрелище. Мои ноги устали настолько, что я не могу двигаться. Я думаю, это происходит из-за регулярного недосыпа. Говорят, что по утрам ты себя ощущаешь здоровым человеком, но это ложь! Каждое утро всегда в серых тонах. Всё одно и то же. Я абсолютно пуста. Ещё лёжа в постели мои мысли становятся пессимистичными. Это и вправду ужасающе. Все виды пугающих сожалений объединились в одно в моём разуме, пока я бьюсь в агонии, моё сердце замирает. Каждое утро — пытка. «Папочка!» пыталась я позвать как можно тише. Чувствуя одновременно и радость и смущение, я поднялась с постели и поспешно собрала постельное бельё. Как только я его подняла, к своему великому изумлению, я воскликнула: «Алей-хоп»! Я и подумать не могла, что буду из тех девушек, кто может позволить себе такую грубость. Такое могла бы прокричать лишь старушка. Это омерзительно! Почему я позволила себе произнести это? А может быть, эта старушонка живёт внутри меня? Мне стало тошно. Впредь я должна быть более аккуратной в своих высказываниях. Как-то раз я столкнулась с очень неуклюжим человеком, но вскоре я поняла, что двигаюсь в точности, как он. После, я впала в глубокую депрессию. По утрам я очень не уверена в себе. Я сидела в пижаме напротив туалетного зеркальца и смотрела без очков на своё лицо. Оно выглядело таким расплывчатым, и кажется, влажным. Очки это одни из тех вещей, чьё местонахождение на моём лице я ненавижу больше всего, но есть в них что-то, что другим людям никогда не понять. Я люблю снимать очки и смотреть вдаль. Всё становится таким мутным, словно мечта или зоотроп — это необыкновенно. Я ещё не видела ничего более тусклого и расплывчатого. Громадные пятна — всё, что входит в поле моего зрения это яркий свет и бесконечное количество красок. Часто я люблю смотреть на людей без очков. Лица вокруг меня, все до единого, выглядят доброжелательно, с приятной улыбкой на лице. Когда я снимаю очки, у меня не возникает мысли с кем-то спорить, отпускать ехидные замечания. Всё, что я делаю это безучастно таращусь в абсолютной тьме. В такие моменты, казалось, мне нужно выглядеть как леди, но меня совсем не волнует, как я смотрю на людей, я ведь просто хочу добиться внимания со стороны окружающих, и когда я его получаю, то чувствую себя умиротворённо. Но всё же очки кошмарны. Всё лицо перестаёт быть ощутимым, когда я надеваю это отвратительную вещь. Они закрывают собой все эмоции, которые должны проявляться на лице: страсть, ярость, слабость, невинность, печаль, восторг. И что любопытно, попытка общения взглядами становится нереальной, а это доставит много проблем. Очки словно призраки. Ещё одна причина, по которой я терпеть не могу носить очки, это потому, что в глазах ведь заключается вся красота человека. Люди могут не видеть твоего носа или рта, но глаза вдохновляют, восхищают; взглянув в глаза можно увидеть жизнь человека. Мои глаза это просто два огромных блюдца, не более того. Я чувствую лишь разочарование, когда смотрю на них через зеркало. Даже моя мать мне говорит, что у меня ничем не примечательные глаза. Вы, должно быть, сказали бы, что в них нет никакой ясности, они тусклые и скучные. Я бы сравнила их с кусками древесного угля — как же это прискорбно. Понимаете, что я имею в виду? Ужасно. Когда я вижу их в зеркале — каждый раз– я представляю, что у меня мягко сверкающие, хорошенькие такие глазки. Глаза, словно глубокое, синее озеро, или глаза, что могут отразить огромное небо, где вы бы могли лежать на мягком, зелёном лугу, где время от времени проплывают облака. Вы, возможно, могли бы увидеть даже тени от пролетающих мимо птиц на них. Я мечтаю увидеть множество людей с потрясающими глазами. Сейчас май — напомнила я себе, и моё настроение, кажется, немного улучшилось. Я и вправду сейчас чувствую себя счастливой. Скоро наступит лето. Когда я вошла в сад, то заметила цветки клубники. Ощущение реальности смерти отца, умершего совсем недавно, казалась мне странной. То, что он ушел из жизни, должно было быть невозможным понять. Я никак не могла осознать это. Я скучала по моей старшей сестре, по людям, с которыми я ранее дружила, по людям, которых я давно не видела. Я просто не выношу ни единого утра, потому что я вечно вспоминаю давно ушедшие времена, людей, которых я когда-то знала, их присутствие кажется до жути близким, как запах маринованной редиски, от которого невозможно избавиться. У нас есть две собаки — Яппи и Пуэр (мы называем его Пуэр, потому что он такой бедняжка!) они подбежали ко мне. Я их посадила напротив себя, но погладила только Яппи. Мех Яппи бледно поблескивал. Пуэр был грязным. Пока я гладила Яппи, я прекрасно знала, что Пуэр вот-вот начнет скулить. Также я знала, что Пуэр хромал. Каким же Пуэр выглядел несчастным, я его ненавижу. Я не выношу то, как он бедно и жалко выглядит, и потому я очень жестока к нему. Пуэр выглядит как бродячая псина, поэтому остаётся только гадать, когда его могут схватить и убить. С его то ногой, он будет слишком медленным, чтобы сбежать. Скорее, Пуэр, убегай в горы! Никто не собирается ухаживать за тобой, ты умрешь. Я из тех девушек, кто говорит или делает невообразимые вещи, не только с Пуэр, да с кем угодно. Я раздражаю и провоцирую людей. Я действительно ужасная девушка. Сидя на веранде, поглаживая голову Яппи, я смотрела на смоченную дождём листву и испытала жалкое желание прямо сейчас сесть на землю. Я хотела заплакать. Я задержала дыхание, чтобы мои глаза заполнились кровью, подумав, что так я смогу выдавить слезу, всё тщетно. Может быть я превратилась в бесчувственную девчонку? Я встала и начала убираться. Пока наводила порядок, я случайно запела песню из фильма «Тодзин Окичи», я огляделась. Как забавно, что у меня, будучи без ума от Моцарта и Баха, невольно вырвалась песня из «Тодзин Окичи». Если я продолжу говорить «Алле-оп», когда поднимаю постельное белье или петь «Тодзин Окичи», то точно буду безнадёжна. При таком раскладе событий, я представить боюсь, какую грубость могу произнести во сне. Всё же в этом было что-то странное, я, улыбнувшись про себя, взяла в руки метлу. Я переоделась в нижнее белье, которое вчера закончила шить. На лифе я вышила пару маленьких белых роз. Вы бы не увидели эту вышивку, когда я переодевалась. Никто не знал, что она там есть. Блестяще! Мать, которая была занята организацией чьей-то свадьбы, ушла рано утром. С самого моего детства, мама была предана другим людям, так что я уже привыкла к этому, но постоянно удивлялась ее вечному нахождению в движении. Она всегда производила на меня впечатление. Отец не занимался ничем, кроме учёбы, поэтому его роль пала на плечи матери. Отец был далек от вещей, связанных с взаимодействием с людьми, но мать действительно умела себя окружить чудесными людьми. Эти двое, казалось, абсолютно не подходили друг другу, но между ними было взаимопонимание. Люди, должно быть, часто говорили о том, какая они красивая и спокойная пара, без каких-либо изъянов. Ох, какая же я дерзкая! Пока мисо-суп грелся, я сидела в кухонном дверном проёме и лениво глядела на рощу прямо перед домом. В один момент у меня появилось ощущение, что я смотрю так слишком долго и теперь буду целую вечность сидеть так же, в дверном проёме кухни, в той же позе, думая о том же, глядя на рощу впереди. Казалось, что прошлое, настоящее и будущее слилось на мгновение в одно целое. Такого рода вещи происходили со мной время от времени. Я бы хотела сидеть здесь так и разговаривать с кем-нибудь. Мой взгляд блуждал по столу и вдруг замер. Мог двигаться только рот. В такие моменты у меня начинаются странные галлюцинации. Я была абсолютно уверена в том, что в какой-то момент раньше, в том же самом месте, я думала так же, смотря на угол стола, и то, что происходит сейчас, будет происходить бесконечно. Всякий раз, когда я иду по загородной тропе, какой бы отдаленной она не была, мне кажется, что я уже бывала здесь. Всякий раз, когда, прогуливаясь, я срываю листья сои на краю тропинки, мне кажется, что я уже когда-то шла по тропе и срывала эти самые листья. Я верю, что с тех пор, снова и снова, я буду прогуливаться вдоль тропы и срывать листья сои с одних и тех же мест. Опять же, подобные вещи часто происходят со мной. Иногда, нежась в ванне я могу случайно обратить внимание на свою руку. Тогда я убеждаюсь в том, что когда-нибудь в будущем я, лёжа в ванне на том самом месте, обращу внимание на руку, перенесусь в тот момент, и буду помнить, что заставило меня так себя чувствовать. Эти мысли огорчают меня. Однажды, когда я клала рис в миску охицу, я была поражена — ну, было бы преувеличением назвать это вдохновением, но я чувствовала, что что-то заряжается в моем теле, что-то пронизывает меня насквозь, это можно было бы назвать неким философским проблеском — я полностью отдалась этому, мои голова и грудь стали ясными, ощущение собственного существования плавало и оседало надо мной, и молча, не издавая ни звука, податливо, как токоротен прежде чем превратить его в лапшу, я ощутила во власти этих волн лёгкое и прекрасное чувство, что я могу жить на этом пути. Сейчас это не было философским беспокойством. Но меня скорее пугало жить как кот-клептоман, тихо и скрытно, ни к чему хорошему это не приведет. Если так будет продолжаться, всё может окончится на том, что я стану одержима. Как идея о существовании Иисуса Христоса. Но даже мысль о том, что Иисус Христос — женщина, кажется ужасающей. Однако, поскольку большую часть времени я бездельничала и мне действительно не о чем было волноваться — я предположила, не потеряла ли я чувств к сотням, нет, к тысячам вещей, которые я вижу и слышу каждый день, и к моему изумлению, эти вещи бросаются на меня, словно призраки, один за другим. Я села завтракать в столовой. Впервые за этот год я съела огурцы. Лето как будто бы начинается с огурцов. В плодах майских огурцов есть горечь, подобная пустому сердцу, такая же ноющая и щекотливая. Когда я ем одна в столовой, у меня появляется резкая тяга к путешествиям. Я хочу прокатиться на поезде. Я открыла газету. Там было фото одного актёра — Джусиро Коноэ. Я думала, мог ли он быть хорошим парнем. А потом я сделала вывод, что мне не нравится его лицо. Что-то с его лбом было не так. Я люблю в газетах рекламу книг. Она должна стоить сто или двести йен за каждый символ в строке, поэтому тот, кто пишет, старается изо всех сил. Закончив есть, я заперла дом и направилась в школу. «Славно, дождя нет», подумала я про себя, но все равно я очень хотела пройтись с красивым зонтиком, который мне вчера подарила мама, поэтому я взяла его с собой. Этим зонтом мама пользовалась очень давно, когда только вышла замуж. Я очень гордилась тем, что нашла этот занимательный зонтик. Когда я несла его в руках, мне казалось, что я гуляю по улицам Парижа. Я думала, что такой сказочный и старинный зонтик, как этот, обязательно войдет в моду, когда закончится война. Он бы прекрасно смотрелся со миленьким чепчиком. Длинное кимоно с розовой кромкой, с широко открытым воротом, черные кружевные перчатки и красивая фиолетовая ленточка заправленная в эту большую широкополую шляпу — чепчик. И когда всё будет сверкать и зеленеть, я пойду обедать в парижский ресторан. Слегка подперев руку щекой, я с тоской бы смотрела на прохожих снаружи, а потом кто-то нежно потрогал меня за плечо. Вдруг заиграет музыка — вальс. Ой, так забавно. На самом деле это был просто странный изодранный зонт с тонкой ручкой. Я и правда жалкая. Как маленькая девочка со спичками. Я решила немного прополоть растения и уйти. По пути, проходя через ворота в наш дом, я вырвала пару сорняков перед домом в знак благодарности моей маме. Может, сегодня случится что-нибудь хорошее. Несмотря на то, что все сорняки были одинаковыми, казалось, что некоторые так просят вырвать их, в то время как другие хотели бы остаться незамеченными. Симпатичные и несимпатичные сорняки выглядели совершенно одинаково, но каким-то образом были четко разделены на те, которые казались безвредными, и на те, которые казались совершенно небезопасными. Это не имело какого-то особого значения. Мне кажется незначительным даже то, что девушка любит, а что ненавидит. После десяти минут прополки я поспешила на склад. Сколько бы я ни шла по полевой дороге, мне всегда казалось, что я рисую картину. По пути я прошла по тропинке через священную рощу. Это было местечко, которое я самостоятельно обнаружила. Прогуливаясь по тропинке в роще, я посмотрела под ноги и увидела короткие участки ячменя, росшие то тут, то там. Глядя на этот молоденький зеленый ячмень, я могла определить, что солдаты были здесь и в этом году. Как и в прошлом году, в этой роще было много солдат и лошадей. Какое-то время я возвращалась туда и видела, как подрастает ячмень, прямо как и в сегодняшний день. Но тот ячмень не стал выше. В этом году зерна снова посеяли для солдатских лошадей, но здесь, в этом темном лесу, куда почти не попадал солнечный свет, тоненькие росточки, к сожалению, не вырастут, они, вероятно, просто завянут. Я вышла из священной рощи и, недалеко от станции, оказалась на дороге с четырьмя или пятью рабочими. Как обычно, мужчины выплюнули несколько неприятных фраз в мою сторону. Я колебалась, не зная, что делать. Я хотела обойти, но для этого мне пришлось бы протискиваться среди них. Мне стало страшно. С другой стороны, если бы я просто молча стояла там, и подождала некоторое время, чтобы позволить рабочим уйти на приличное расстояние от меня, для этого потребовалось бы гораздо больше мужества. Они бы сочли это грубостью и наверняка рассердились бы. Мое тело стало горячим, мне казалось, что я вот-вот заплачу. Мне было стыдно быть на грани слез, поэтому я повернулась и засмеялась в сторону работяг. Затем я медленно последовала за ними. Это мог был быть конец, но даже пока я ехала на поезде, мое разочарование не проходило. Мне хотелось поскорее стать выносливее и чище, чтобы такая пустяковая история больше не мучила меня. Прямо у двери поезда было свободное место, поэтому я поставила на него свои вещи и немного разгладила образовавшиеся складки на юбке, но как раз когда я собиралась сесть, мужчина в очках передвинул мои вещи и сел на место их. Когда я сказал: «Эй, это было мое место», мужчина выдавил улыбку, а затем безразлично начал читать газету. Но когда я задумалась над тем: кто же был на самом деле наглее? Наверное, я. Я нехотя повесила зонтик и остальные вещи на вешалку. Я открыла журнал, как обычно, но пока я перелистывал страницы, в голове возникла странная мысль. Исходя из собственного опыта: если бы у меня забрали мои книги, я оказалась бы полностью пуста. Вот насколько я зависима от того, что написано в книгах. Я прочту одну книгу и буду в полном восторге от нее — я буду ей доверять, я усвою ее, я посочувствую ей и постараюсь сделать ее частью своей жизни. Затем я прочитаю другую книгу и сразу же переключусь на нее. Хитрая способность красть чужой опыт и воссоздавать его так, будто он мой собственный, — единственный настоящий талант, которым я обладаю. На самом деле, моя хитрость настолько искусствена, что может быть оскорбительной. Если бы я изо дня в день терпела неудачи за неудачей — ничего, кроме стыда я бы не почувствовала, — тогда, возможно, я развила бы некое подобие достоинства, в конце концов. Но нет, я бы нелогично искажала даже такие неудачи, плавно замалчивая их, чтобы казалось, что за ними стоит совершенно хорошая мысль. И я бы без колебаний устроила для этого шоу. (Я уверена, что читала эти же слова раньше в какой-то книге.) На самом деле, я не знаю, какая я настоящая. Что я буду делать, если больше не будет книг для чтения или когда я не смогу найти себе образец для подражания? Наверное, просто зачахну, беспомощно и обильно хныкая. Как бы то ни было, эти бесцельные мысли, которые у меня возникают в поезде каждый день, не приносят мне пользы. Неприятное тепло, которое я все еще ощущала в своем теле, было невыносимо. Я чувствовала, что должна что-то сделать, но смогу ли я когда-нибудь понять, что это было? Моё самобичевание кажется бессмысленным. Я стала осуждать это, и когда я доходила до своих отрицательных или слабых черт, я немедленно начинала погрязать в жалости к себе, а затем решала, что это бесполезно, почему бы просто не оставить меня в покое, махнув на критику. Было бы лучше, если бы я вообще ни о чем не думала. В том журнале был заголовок «Недостатки молодых женщин», под ним писали разные люди. Когда я прочитала это, у меня появилось ощущение, что они писали обо мне, и я почувствовала неловкость. Итак, авторы, некоторые из них — ну, те, кого я обычно считала идиотами, что неудивительно, — говорили вещи, которые казались довольно глупыми, и когда я смотрела на их фотографии, у тех, кто выглядел круто, были интересные истории. Забавно, что временами я громко хихикала, пока читала. Религиозные люди воспитывали в себе веру, все преподаватели придерживались моральных обязательств, а политики распространяли китайскую поэзию. Сценаристы были самодовольны, использовали замысловатые слова. Они казались надменными. Но то, о чем все они писали, было как факт. Безличные вещи, вещи, лишенные глубины. Они были далеки от чего-либо, похожего на настоящие надежды или амбиции. В основном, невдохновленные. Да, это была критика, но на самом деле не то, что положительно сказалось бы на моей жизни. Не было самоанализа. Никакого настоящего самосознания или самоуважения. Нужно найти в себе силы, чтобы сказать то, что они сказали, но действительно ли они были способны взять на себя ответственность за последствия? Они могут адаптировать свой образ жизни к окружающей среде и могут справиться с этим, но нет истинной привязанности к себе или к какому-то конкретному образу жизни. Не было достаточного терпения. Дефицит творчества. Только мимика. Чувства врожденной «любви» просто не хватало. Они могли показаться, но у них не было какого-либо достоинства. Вместо этого все, что они делали, это просто писали. Когда я читала это, я была поражена. Этого нельзя было отрицать. Однако все в статье выглядело так, будто эти люди просто пытались все записать — это выглядело иначе, что они обычно чувствовали, вполне оптимистично. Они использовали множество фраз, таких как «истинное значение» или «по существу», но на самом деле они не пытались понять значение «истинной» любви или «настоящего» самосознания. Эти люди, вероятно, знали об этом все. Но если бы это действительно было так, они могли бы быть более конкретными — всего несколько слов, что-нибудь простое, например, пойти налево или пойти направо — если бы они могли использовать свой авторитет, чтобы указать путь, это было бы чрезвычайно признательно. Поскольку мы уже потеряли умение выражать любовь; если бы кто-то, вместо того, чтобы говорить нам не делать того или этого, убедительно наставлял нас о том, что мы должны делать, все мы с радостью прислушались бы к этому. Ни у кого нет уверенности в себе? Я сомневаюсь, что люди, опубликовавшие здесь свои мнения, всегда чувствовали себя одинаково в любой ситуации. Они ругали нас за то, что у нас нет надежд или настоящих амбиций, но если бы мы следовали нашим истинным идеалам, разве эти люди наблюдали бы за нами и руководили бы нами по пути? У нас есть смутное представление о том, куда нам лучше пойти, или о красивых местах, которые мы хотели бы увидеть, или о тех местах, которые заставят нас расти как личность. Мы стремимся к хорошей жизни. У нас большие надежды и амбиции. Нам не терпится получить непоколебимую веру, на которую мы можем положиться. Но потребуются значительные усилия, чтобы выразить такие вещи в типичной жизни девушки. Кроме того, есть образ мыслей наших отцов и матерей, а также наших братьев и сестер. (Могу сказать, что они слишком старомодны и чопорны, но на самом деле я не испытываю никакого презрения к своим наставникам по жизни, старшим или женатым людям. Напротив, они должны знать примерно в миллион раз больше чем я.) Я имею в виду, что члены нашей семьи являются частью каждого аспекта нашей жизни. У нас у всех есть знакомые. И друзья. Еще есть «мир», который постоянно сметает нас вместе с великой силой. Когда мы видим, слышим и думаем обо всем этом, у нас почти нет времени беспокоиться о том, чтобы быть верными нашему собственному характеру. Самым разумным было бы просто спокойно пойти по тому же пути со всеми другими обычными людьми, не привлекая внимания к себе. Распространение дисциплины в отношении меньшинства на всех в то же время кажется особенно жестоким. По мере того, как я становлюсь старше, я начинаю все больше и больше понимать, что этика, преподаваемая в школе, и общественные нравы — это две разные вещи. Те, кто настаивает на соблюдении этических норм в школе, выглядят дураками. Люди думают, что они эксцентричны. Они никогда не добьются успеха, они всегда будут без гроша в кармане. Интересно, есть ли люди, которые не лгут. Если есть, они всегда должны быть проигравшими. Среди моих родственников есть один человек, который ведет себя прилично, твердо верит и преследует свои идеалы; который действительно живет истинным смыслом, хотя все остальные в семье плохо отзываются о нем. Они относятся к нему как к идиоту. Я не могу заставить себя пойти против матери и всех остальных ради своих идеалов, зная, что все это время я буду повержена. Это пугает меня. Когда я была малышкой, когда мои чувства к чему-то полностью отличались от других, я всегда спрашивала маму: «Почему это так?» В такие моменты мама односложно отвечала, а затем злилась. «Плохая девочка! Что с тобой не так?» — грустно говорила она. Иногда я спрашивала отца. Он просто улыбался и ничего не говорил. Позже я слышала, как он говорил матери: «Этот ребенок стоит особняком». Затем, когда я стала старше, я стала робкой. Тепер ь, даже когда я шью себе одежду, мне любопытно, что подумают другие люди. Правда в том, что я тайно люблю то, что кажется моей собственной индивидуальностью, и я надеюсь, что всегда буду любить, но полностью воплотить это — другое дело. Я всегда хочу, чтобы все думали, что я хорошая девочка. Когда меня окружает много людей, удивительно, насколько я могу быть подобострастной. Я придумываю и болтаю, говоря то, чего не хочу и то, что не имею в виду. Я чувствую, что это для меня выгодно. Я ненавижу это. Я надеюсь на революцию в этике и морали. Тогда мое подобострастие и потребность идти по жизни в соответствии с ожиданиями других просто исчезли бы. О, там есть место. Я поспешно схватила с вешалки зонтик с вещами и втиснулась меж незнакомцев. Справа от меня была ученица младших классов средней школы, слева от меня была женщина с ребенком на спине, одетая в неннеко, закрывавшую их обоих. На девушке было слишком много макияжа для кого-то ее возраста, а волосы были уложены в популярном стиле. У нее было красивое лицо, но на шее были темные морщинки, но мне хотелось по ней ударить из-за ее грубости. Удивительно, как сильно меняются ваши мысли в зависимости от того, стоите вы или сидите. Когда я сажусь, мой разум наполняется непостоянными и апатичными мыслями. Напротив меня сидели четыре или пять служащих примерно одного возраста. Им должно быть около 30. Мне ни один из них не понравился. Их глаза были пустыми и тусклыми. У них не было сил. Но теперь, если бы я хоть чуть-чуть улыбнулась им, меня вполне мог бы утащить один из этих мужчин, а затем принудить к браку. Простая улыбка может определить судьбу женщины. Это страшно. Чудно. Я должна быть осторожна. Сегодня утром мои мысли были и правда довольно странными. Почему-то в моей голове мелькало лицо садовника, который два-три дня назад приходил ухаживать за нашим двором. Вы бы не смогли принять его ни за кого другого, кроме садовника, но что-то в его лице мне показалось довольно необычным. Короче говоря, он выглядел как интеллектуал или провидец. Его кожа была смуглой и упругой. У него были красивые глаза и внушительный лоб. У него определенно был мопсий нос, но он соответствовал его смуглому цвету лица и заставлял его казаться волевым. Форма его губ тоже была неплохой. Его уши были немного грязными. Если бы вы взглянули на его руки, конечно, он снова стал бы садовником, но из-за того, что его шляпа была низко надета на голову и затеняла лицо, казалось, что он и вправду был садовником. Я спрашивала маму три или четыре раза, интересно, всегда ли он был садовником, пока, наконец, она не отругала меня. Фуросики, в которые сегодня были завернуты мои вещи, были те, которые мама дала мне в самый первый день, когда садовник пришел к нам в дом. В тот день мы проводили тщательную уборку, так что там был мастер по ремонту кухни, а также человек с татами, а мама убирала все в шкафу, так что именно тогда она нашла эти фуросики и отдала их мне. Они очень красивы и женственны. Они настолько красивы, что стыдно это связывать. Сидя сейчас здесь, балансируя на коленях, я украдкой поглядывала на них. Я их погладила. Я хотела, чтобы все в поезде это заметили, но никто этого не сделал. Если бы кто-то просто взглянул на моих хорошеньких фуросики, я была бы готова пойти с ним домой и выйти замуж и создать с ним семью. Каждый раз, когда я сталкиваюсь с так называемым «инстинктом», мне хочется плакать. По мере того, как я начинаю осознавать на основе различных жизненных опытов, насколько огромны наши инстинкты и насколько мы бессильны против силы, которая нами движет, иногда мне кажется, что я могу сойти с ума. Я отвлекаюсь и думаю, что мне делать. Невозможно противостоять или принять эту силу; мне просто кажется, что какая-то огромная вещь накрыла меня целиком, с макушки, так что теперь она может свободно тащить меня. Есть определенное удовлетворение от того, что меня таскают, а также отдельное грустное чувство, когда я наблюдаю, как это происходит. Почему мы не можем быть счастливы с собой или любить только себя на протяжении всей жизни? Жалко наблюдать, как любые эмоции или чувство разума, которые я приобрела до этого момента, поглощаются инстинктом. Когда я позволяю малейшей вещи забыть о себе, я не могу не разочароваться. Ясное подтверждение того, что этим «я», то есть мной, также управляет инстинкт, заставляет меня думать так, что я могу заплакать. Это заставляет меня позвать отца и мать. Но еще более печально то, что, к моему удивлению, правду можно найти в тех аспектах меня, которые мне не нравятся. Мы уже прибыли в Очаномидзу. Когда я ступила на платформу, то почему-то почувствовала себя совершенно невозмутимо. Я попыталась быстро вспомнить, что только что произошло, но не смогла, хоть убей. С чувством тревоги я попыталась задуматься о том, что будет дальше, но ничего не вышло. Мой разум был пуст. Бывают моменты, подобные этому, когда что-то сильно на тебя влияет — когда вы думаете, что мне будет неловко или стыдно, но как только это пройдет, все будет как будто ничего не произошло. Действительность мне интересна. Теперь, — даже когда вы пытаетесь зафиксировать мгновение, оно улетает вдаль, и появляется новое «сейчас». Что там вообще? Я подумала про себя, поднимаясь по лестнице к мосту. Как нелепо. Может быть, я слишком счастлива. Моя учительница, мисс Косуги, была прекрасна этим утром. Так же красива, как мои фуросики. Мисс Косуги прекрасно выглядела в синем, а на груди у нее красовалась яркая малиновая гвоздика. Мне бы очень хотелось чаще видеть эту учительницу, если бы она не была такой «сдержанной». Она слишком уравновешенна — в ней есть что-то неестественное. Должно быть, быть ею утомительно. И она кажется несколько непонятной — я многого не знаю о ее характере. Мол, она кажется мрачной, но слишком старается быть веселой. Тем не менее она привлекательная женщина. Ей кажется позором просто быть школьной учительницей. Ее класс не так популярен, как раньше, но я — и только я — все еще нахожу ее очаровательной, как всегда. Она похожа на юную мисс, живущую в старинном замке на берегу горного озера. Ух, я слишком ее нахваливаю. Интересно, почему лекции мисс Косуги всегда такие жесткие? Она дура? Мне грустно от этого. Она все продолжала твердить нам о патриотизме, но разве это не очевидно? То есть всем нравится место, где они родились. Мне стало скучно. Опершись подбородком о стол, я лениво смотрела в окно. Облака были красивыми, может быть, потому что было ветрено. В углу двора цвели четыре розы. Один был желтым, два — белыми и один — розовым. Я сидела, разинув рот, глядя на цветы, и думал про себя:» в людях есть действительно хорошие качества». Я имею в виду, что люди открыли для себя красоту цветов, и люди восхищаются ими. В обеденное время люди начали рассказывать истории о привидениях. Все закричали, когда Ясубей рассказала о «Запертой двери», одном из «Семи чудес Итико», Первой высшей школе Токио. Это было интересно и, не столько пугающим, сколько психологическим. Но из-за всей суеты, хотя я только что поела, я снова проголодалась. Я подбежал к даме анпан и купила карамельную булочку. Затем я снова на какое-то время присоединилась ко всем остальным и их страшным сказкам. Казалось, что каждый из них просто без ума от историй о привидениях и тому подобное. Думаю, это одна из форм волнения. К тому же, не все истории были жуткими; разговор о Фусаноске Кухаре был действительно очень забавным. Днем на уроке рисования мы все вышли на школьный двор, чтобы попрактиковаться в рисовании. Почему-то мистер Ито всегда ставит меня в затруднительное положение. Как и сегодня, он сделал меня моделью для своего рисунка. Старый зонт, который я сегодня принесла с собой, получил положительную реакцию у всех — он произвел настоящий фурор в классе — настолько, что даже мистер Ито услышал об этом, поэтому он сказал мне взять его и встать у роз в зале, у угла школьного двора. Он сказал, что его рисунок появится на следующей выставке. Все, что мне нужно было сделать, это стать его моделью на 30 минут. Я была рада помочь хоть в малейшей степени. Но стоять перед мистером Ито было очень утомительно. Разговор был слишком настойчивым и скучным, возможно, потому, что он уделял мне так много внимания — даже когда он рисовал меня, единственное, о чем он спрашивал, это обо мне. Мне было неудобно и неприятно отвечать ему. Он кажется неоднозначным человеком. У него странный смех, и он застенчив, хотя он учитель. Его крайняя неуверенность в себе вызывает у меня рвоту. Я с трудом выдержала, когда он сказал: «Вы напоминаете мне мою умершую младшую сестру». Я полагаю, он достаточно приятный человек, но его жестов внимания слишком много. По жестам могу сказать, что сама часто использую их. Более того, я хитро использую их в своих интересах. Я могу быть настолько претенциозной, что иногда с этим трудно справиться. «Я сверхкомпенсирую, так что я стала маленьким чудовищным лжецом, управляемым условностями равновесия», — могла бы сказать я, но тогда это тоже всего лишь еще одна поза, так что это безнадежно. Пока я стояла там, тихо позируя мистеру Ито, я усиленно молился: «Позвольте мне быть естественной, позвольте мне быть искренной». Я думала, что перестану даже читать книги. Вот я снова иду — размышляя о бесцельности моей повседневной жизни, желая иметь больше амбиций, и оплакивая все противоречия в себе, — хотя я знаю, что это просто сентиментальная чепуха. Все, что я делаю, это балуюсь, пытаюсь утешить себя. Я слишком доверяю тебе — мистер. Рисунок Ито кого-то с таким же нечистым сердцем, как мое, несомненно, будет отвергнут. Почему это должно быть красиво? Я бы назвала это ужасным, но я полагаю, что в конечном итоге мистер Ито будет выглядеть довольно глупо. Он даже не знает о вышитых розах на моем нижнем белье. Стоя там молча, пытаясь не двигаться, у меня внезапно возникло сильное желание денег. Все, что мне было нужно — это десять иен. Книгой, которую я действительно хотела прочитать, была «Мадам Кюри». Затем, неожиданно, я пожелала маме долгой жизни. Быть моделью мистера Ито было очень сложно. Это было утомительно. После школы мы с дочерью храмового священника Кинко пробрались в Голливуд и сделали себе прически. Я была разочарована, когда увидела итоговый результат, потому что это было не то, о чем я просила. Как ни крути, я выглядела совсем не мило. Я чувствовала себя несчастной. Совершенно удрученной. Я проскользнула сюда только для того, чтобы сделать прическу, и теперь, когда я чувствовал себя такой неряшливой курицей, я глубоко раскаивалась. Я чувствовала презрение к себе за то, что мы приехали сюда. Кинко, напротив, был счастлива. «Интересно, стоит ли мне вот так ходить на мои омиай-собрания», — резко предложила она, явно питая иллюзию, что скоро ее собственная свадьба обязательно будет сыграна. Она продолжила: «Цветок какого цвета мне носить с этой прической?» А затем: «Когда я ношу кимоно, какой стиль оби лучше всего?» — спросила она со всей серьезностью. Кинко действительно очаровательная дурочка. Когда я ласково спросила ее: «С кем твой омиай?» она ответила прямо: «Каждый занимается своим делом, как говорится». Немного удивившись, я спросила: что это значит? Я была еще больше удивлена, когда она ответила: «Храмовой невесте лучше всего стать храмовой невестой». Мне никогда не придется беспокоиться о том, откуда я поеду в следующий раз. Кинко, кажется, не хватает каких-либо черт индивидуальности, и в результате ее женственность находится в полном разгаре. Я знаю ее только потому, что мы сидим рядом в школе, и я не считаю нас особенно близкими, но Кинко говорит всем, что я ее лучшая подруга. Она милая девушка. Она присылает мне письма через день и, как правило, очень добра со мной, что я ценю, но сегодня она была слишком веселой, поэтому неудивительно, что именно меня оттолкнуло. Я попрощалась с Кинко и села в автобус. По какой-то причине я чувствовал себя угрюмо. В автобусе была отвратительная женщина. Воротник ее кимоно был испачкан, а ее неопрятные рыжие волосы были подняты гребнем. Ее руки и ноги были грязными. И на ее темно-румяном андрогинном лице было угрюмое выражение. Ух, от нее меня тошнило. У женщины был большой живот. Время от времени она улыбалась самой себе. Курица. На самом деле не было никакой разницы между этой женщиной и мной, ускользнувшей в Голливуд, чтобы сделать прическу. Мне вспомнилась дама, которая сидела рядом со мной в поезде этим утром с густым макияжем. Ух, как подло. Женщины отвратительны. Как женщина, я слишком хорошо знакома с нечистотой, обнаруживаемой в женщинах, и это заставляет меня съёживаться от отвращения. Это как если бы невыносимый зловонный запах, который цепляется за вас после игры с золотыми рыбками, распространился по всему вашему телу, и как бы вы ни мылись, не можете от него избавиться. Так происходит день за днем, пока вы не поймете, что запах женщины начал исходить и от вашего собственного тела. Хотела бы я умереть вот так, как девочка. Вдруг пронеслась мысль, что мне хочется заболеть. Если бы я заразилась достаточно серьезной болезнью и так обильно потела, что истощилась, возможно, тогда я была бы чистой. В этой жизни действительно невозможно спастись? Я начинаю понимать значение стойкой религии. Я почувствовала себя немного лучше после того, как вышла из автобуса. Может, мне не стоит пользоваться общественным транспортом. Я терпеть не могу, насколько неприятно теплый воздух. Природа хороша. Идя ногами по земле, я чувствовала себя лучше. Я действительно немного разбита. Я беспечна. Я тихо запела: «Пойдем домой, пойдем домой», что ты видишь по дороге домой? Посмотри на луковое поле, пойдем домой, они кричат ​​«иди домой», пойдем домой. Меня раздражало, что я могу вести себя как какой-то беззаботный ребенок, и мне хотелось наброситься на сорняки, которые ничего не знали, кроме как желания стать выше. Я хотела бы быть хорошей девочкой. Проселочная дорога, по которой я каждый день езжу домой, стала для меня настолько знакомой, что я больше не замечаю того, насколько она тихая. Нет ничего, кроме деревьев, дороги и поля — вот и все. Я подумал, что сегодня я попытаюсь представить, что я откуда-то еще, кто-то, кто никогда раньше не был в этом провинциальном городке. Я буду… хм… дочерью производителя деревянных сабо с магазином недалеко от Канды, которая никогда не бывала за пределами города. Итак, как же выглядела эта сельская местность? Это была мимолетная мысль. Такая ечальная, жалкая. Я сделала серьезное выражение лица и постаралась оглянуться. Когда я шла по дороге, обсаженной небольшими деревьями, я посмотрела на ветви с их новыми зелеными листьями и издала легкий крик восторга. Когда я переходила земляной мост, я остановилась, посмотрела на свое отражение в воде и залаяла, подражая собаке. Затем я посмотрела на поля, прищурив глаза с очарованием, вздохнув и пробормотав: «Разве это не хорошо? Я сделала еще один перерыв в алтаре. В священной роще было темно, поэтому я поспешно выпрямилась и поспешила уйти, робко бормоча и слегка пожав плечами. Я была удивлена тем, насколько ярко было, когда я вышла из леса, и хотя я был поглощена попытками увидеть все по-новому, идя по проселочной дороге, меня охватила ужасная грусть. Наконец я плюхнулась на луг у дороги. Сидя на траве, возбуждение, которое я испытывала до этого момента, исчезло с глухим стуком и сменилось цепкой серьезностью. Спокойно я подумала о том, какой была в последнее время. Что со мной было не так в эти дни? Почему я так волновалась? Я всегда чего-то опасалась. Буквально на днях кто-то даже сказал мне: «Эй, ты становишься такой приземленной». Наверное, это правда. Со мной определенно что-то не так. Я стала мелочной. Я вообще никуда не гожусь. Я жалкая. Совершенно неожиданно я чуть не закричала изо всех сил. Пф… как будто громкий крик скроет мою бесчувственность. Мне нужно сделать кое-что еще. Может, я влюблена. Я легла на зеленый луг. «Отец», — попыталась позвать я. Отец. Отец, закатное послесвечение прекрасно. А вечерняя дымка розоватая. Посмотри, как лучи заходящего солнца тают и растворяются в дымке, поэтому оно приобретает такое мягкое розовое свечение. Розовая дымка дрейфует и качается среди рощи деревьев, тянется над дорогой и ласкает луг, прежде чем нежно окутать мое тело. Он наполняет каждую прядь моих волос своим нежно-розовым светом, а затем слегка обнимает меня. Но это небо еще красивее. Впервые в жизни хочу склонить голову к небу. Теперь я верю в Бога. Цвет этого неба, как бы вы его назвали? Роза? Пламя? Радуга? Цвет крыльев ангела? Или огромный храм? Нет, это не так. Это намного возвышеннее. «Я хочу всех любить», — думала я почти со слезами на глазах. Если вы посмотрите на небо, оно мало-помалу меняется. Постепенно оно становится голубоватым. Затем, незначительно вздохнув, я почувствовала желание раздеться. Я никогда не видела ничего прекраснее полупрозрачных листьев и травы. Я осторожно дотронулась до травы. Я хочу жить красиво. Когда я пришла домой, мама уже была там с гостями. Неудивительно, что она над чем-то весело смеялась. Когда нас было только двое, мама, как бы сильно она ни смеялась, не издавала ни звука. Напротив, когда она развлекала гостей, ее лицо вообще не улыбалось, вместо этого раздавался пронзительный смех. Я поздоровалась с ними, быстро обошла стороной и вымыла руки у колодца, затем сняла носки. Когда я мыла ноги, появился торговец рыбой и крикнул: «Вот и все! Одна большая рыбка, спасибо за ваш бизнес! Поставил рыбу на колодец. Я не знала, что это за рыба, но что-то в ее тонкой чешуе заставило меня подумать, что она пришла к нам из северного моря. Я положила рыбу на тарелку, снова вымыла руки и почувствовала запах лета на Хоккайдо. Это напомнило мне о том, как два года назад я ездила навестить свою старшую сестру на Хоккайдо во время летних каникул. Возможно, из-за того, что ее дом в Томакомаи находился недалеко от берега, всегда можно было почувствовать запах рыбы. Я могла отчетливо представить себе сестру, одну в этой большой пустой кухне по вечерам, ее белые женские руки ловко готовят рыбу к обеду. Я вспомнила, как по какой-то причине я хотела, чтобы моя сестра баловала меня, я не могла не жаждать ее внимания, но она уже родила маленького Тоши, и Сестра больше не была моей. Тот факт, что я не могла просто обнять ее узкие плечи, ошарашил меня, как холодный сквозняк. Я стояла в углу этой полутемной кухни с чувством сильного одиночества и, ошеломленная, не отрывала взгляда от ее бледных, изящных кончиков пальцев, пока они работали. Я тосковала по всему, что давно прошло. Было так любопытно то, как я относилась к своей семье. Кто-то еще, с кем мы были близки, эти люди, в конце концов, стали бы слабее в моем сознании, пока я бы не забыла о них, но с семьей память о них, казалось, только становилась яснее, и все, что я помнила, было прекрасным. Олеастровые ягоды у колодца только начали краснеть. Вероятно, они будут готовы к употреблению еще через две недели. В прошлом году было весело. Однажды вечером я вышла в одиночку собрать и съесть ягоды, и Яппи молча наблюдал за мной, пока я не почувствовала бы себя виноватой и не дала ему ягоду. Он съел ее сразу, поэтому я дала ему еще две, которые он тоже проглотил. Довольно забавляясь, я встряхнула дерево, и когда ягоды посыпались, Яппи нетерпеливо их съел. Тупая собака. Я никогда раньше не видела собаки, которая ела ягоды олеандра. Я протянула руку, собрала еще ягод и сама съела их. Яппи ел их с земли. Это было забавно. Мысли об этом заставили меня скучать по Яппи, поэтому я произнесла его имя. Яппи вышел со стороны входной двери. Меня внезапно охватила неистовая волна любви к Яппи, и когда я грубо схватила его за хвост, он мягко укусил меня за руку. Мне захотелось расплакаться, и я ударила его по голове. Невозмутимый, он громко пил воду из колодца. Когда я вошла в дом, свет уже горел. Было тихо. Отец ушел. Я чувствовала его отсутствие в доме, как зияющую пустоту, заставляющую меня дрожать от боли. Я переоделась в японскую одежду, поцеловала розы на брошенном нижнем белье, а когда из гостиной разразился взрыв смеха, когда я села перед туалетным зеркалом, то я вдруг почему-то рассердилась. Все было хорошо, когда нас было только двое, мама и я, но всякий раз, когда кто-то был рядом, она казалась мне странно далекой — холодной и формальной — и это были времена, когда я скучала по отцу больше всего, когда мне было грустнее всего. Вглядываясь в свое лицо в зеркало, я выглядела на удивление живой. Мое лицо было как у незнакомца. Оживленное лицо, свободное от собственной печали и боли и, казалось бы, оторванное от таких чувств. Хотя сегодня на мне не было румян, мои щеки были привлекательно румяными, а губы красиво светились. Я сняла очки и мягко улыбнулась. Мои глаза выглядели так мило. Они были такими бледными и чистыми. Я задавалась вопросом: что заставило мои глаза так долго смотреть на прекрасное вечернее небо так долго? Мне повезло. Я беззаботно пошла на кухню, а затем, пока мыла рис, меня нахлынуло грустью. Я скучала по дому, где мы когда-то жили в Коганее. Я пережила это с жгучей болью. И отец, и сестра были в этом прекрасном доме. И мама там была молода. Когда я приходила из школы, мама и сестра весело болтали на кухне или в гостиной. Мне давали закуску, и они обе окружали меня любовью какое-то время, потом я ссорилась с сестрой, меня ругали, и я выбегала на улицу, чтобы покататься на велосипеде, как как можно дальше. Вечером я возвращалась, и мы в комфортной обстановке ужинали. Мне это действительно нравилось. Не было необходимости думать о себе или беспокоиться о своей нечистоте — все, что мне нужно было делать, это баловать себя. Какой огромной привилегией я пользовалась. И мне было все равно. Не о чем было беспокоиться, печалиться или горевать. Отец был прекрасным и замечательным родителем. Сестричка была добра, я постоянно с ней болтала. Но затем, постепенно, по мере того, как я вырастала, сначала я начала испытывать отвращение к себе, и, прежде чем я осознала это, эта моя привилегия исчезла, и, лишившись комфорта, я стала совершенно ужасным. У меня не было ни малейшего желания подыгрывать кому-либо, я всегда о чем-то думала, и мне приходилось сталкиваться с постоянными трудностями. Сестру выдали замуж, а отца уже не было. Мы с мамой остались одни. Мама, должно быть, тоже была ужасно одинока. Однажды она сказала мне: «Отныне радость жизни ушла. Прости, что я так говорю, но когда я смотрю на тебя, правда в том, что я не испытываю особого удовольствия. Без твоего отца, возможно, будет лучше, если нет счастья.» Она сказала, что когда появляются комары, она внезапно думает об отце, когда она распускает шитье, она думает об отце, когда она подстригает ногти, она также думает об отце, и особенно когда чай получается удачно, она думает об отце. Независимо от того, насколько я сочувствую тому, что чувствовала мать тогда, или сколько дружеских отношений я предлагаю ей, я никогда не буду сравнивать себя с отцом. Супружеская любовь — самая сильная любовь в мире, сильнее семейной любви, и это очень дорого. От таких дерзких мыслей, даже когда я была одна, у меня вспыхнуло лицо, и я пригладила волосы мокрой рукой. Поливая рис, когда мыла его, мама казалась мне очень дорогой и жалкой — я должна любить ее всем сердцем. Я бы немедленно убрала эту глупую волну своих волос и отрастила волосы намного длиннее. Мама никогда не заботилась о коротких волосах на мне, поэтому, если я отращу их, а затем покажу ей, как они выглядят должным образом, держу пари, она будет довольна. Но делать что-то подобное из сочувствия к матери кажется абсурдным. Ужас, правда. Когда я думаю об этом, моя раздражительность определенно связана с мамой. Я хочу быть хорошей дочерью, чьи чувства полностью совпадают с чувствами матери, и именно поэтому я иду на все эти абсурды, чтобы доставить ей удовольствие. Лучше всего было бы, если бы мама могла интуитивно уловить мои чувства, не говоря ни слова, и могла бы спокойно отдыхать. Независимо от того, насколько я эгоистична, я никогда не сделаю ничего, чтобы выставить себя посмешищем — даже в моей боли и одиночестве я все равно буду защищать то, что важно мне. Поскольку я очень сильно люблю маму и этот дом, она должна полностью доверять мне, быть беззаботной и расслабленной. Я обязательно буду работать хорошо. Я буду держать нос на точильном камне. Это было бы для меня величайшим удовольствием — в любом случае я обязана жить так. Но, тем не менее, мама по-прежнему относилась ко мне как к ребенку, без малейшей веры в меня. Маме нравилось, когда я вытворяла детские вещи, она вела себя так взволнованно, когда я устроила шоу, вытаскивая гавайскую гитару, хватаясь за нее и ведя себя глупо только для нее. «Ой, идет дождь? Я слышу эти капли дождя?» она притворилась, дразня меня, и она, вероятно, подумала, что я действительно серьезно отношусь к какой-то дурацкой гавайской гитаре. Я чувствовала себя такой несчастной, что хотела плакать. Мама, я уже взрослая. Теперь я знаю все о мире. Не волнуйся, ты можешь поговорить со мной о чем угодно. Если бы ты доверила мне все, даже такие вещи, как наш семейный бюджет, рассказывая мне, как обстоят дела, я бы, конечно, не стала приставать к тебе, чтобы купить себе обувь. Я буду стабильной и скромной дочерью. Абсолютно точно. Несмотря на все это. «Oh, In Spite of All That»… не это было название песни, усмехнулась я про себя. В какой-то момент я поняла, что стою там, как идиотка, лениво сунув обе руки в кастрюлю, мои мысли менялись от одной к другой. Ой, чуть не забыла. Лучше мне предложить гостям что-нибудь на ужин. Что мне делать с этой большой рыбой? А пока я должна разрезать ее на три части и замариновать их в пасте мисо. Это сделает ее вкусной. В приготовлении пищи нужно просто доверять своей интуиции. Оставалось немного огурца, поэтому я потушила его и полила соусом санбайзу. Потом — мое фирменное блюдо — яичный омлет. Потом еще одно блюдо. Да это оно. Я приготовлю рококо. Это то, что я изобрела. На каждой тарелке смешаны различные предметы, найденные на кухне: ветчина и омлет, петрушка, капуста, шпинат — красиво и умело приготовленные, экономичные и безотказные, а может быть, и совсем не вкусные. Но они представляют собой удивительно живой и великолепный стол, и ем удается казаться довольно роскошным блюдом. Под омлетом была зеленая трава петрушки, а рядом с ним торчал коралловый риф из розовой ветчины, золотые листья капусты раскладывались на тарелке, как лепестки на древовидном пионе или как веер из перьев, а с пышным шпинатом — пастбище или озеро. Подавайте так две-три тарелки, и гости неожиданно вспомнят о короле Людовике. Конечно, этого не произойдет, но в любом случае, поскольку я не могу предложить изобилия в видах блюд, самое меньшее, что я могу сделать, это попытаться обмануть гостей чем-то красивым, что ослепляет их своим внешним видом. В приготовлении пищи все зависит от того, как она выглядит. Обычно этого достаточно, чтобы кого-нибудь обмануть. Но приготовление рококо требует особого художественного чутья. У вас должно быть необычайно острое чувство цвета. Или, по крайней мере, мой уровень деликатности. Когда на днях я нашла слово «рококо» в словаре и увидела, что оно определяется как декоративный стиль, сложный, но лишенный содержания, то мне пришлось рассмеяться. Это было подходящее описание. Не дай бог, если красота будет иметь смысл. Подлинная красота всегда бессмысленна и лишена достоинств. Само собой разумеется. Вот почему я люблю рококо. Как всегда бывает, пока я была занята приготовлением еды и добавлением чего-то туда-сюда, меня охватило чувство пустоты внутри. Я чувствовала себя подавленной и смертельно уставшей. От своих усилий, я переутомилась. Больше ничего не имело значения. В конце концов, кого это волнует?! — в отчаянии сказала я себе и, больше не заботясь о вкусе и внешнем виде, я с беспорядочным грохотом швыряла блюда. С явно недовольным видом я поднесла гостям еду. Сегодняшние посетители были особенно удручающими, мистер и миссис Имаида из Омори и их сын Ёсио, которому в этом году исполнилось семь лет. Г-ну Имаиде, вероятно, уже было около 40, но у него была бледная кожа обычного красивого мужчины, что мне было противно. Зачем ему нужно курить сигареты Shikishima? Почему-то мне кажутся грязными фильтры на сигаретах. Если собирались курить, то его нужно было нефильтровать. Курение этих «сикишимас» ставит под сомнение весь характер человека. Каждый раз, выдыхая дым, он смотрел в потолок и говорил: «Понятно, понятно, верно?» Он сказал, что сейчас преподает в вечерней школе. Его жена была робкой, миниатюрной и грубоватой. При каждом скучном комментарии она содрогалась от смеха, почти прижимаясь лицом к татами. Неужели это было так смешно? И не думала ли она, что это было классно — портить лицо при таком чрезмерном смехе? Казалось, что эти люди принадлежат к худшему рангу в современном мире. Самый грязный. Были ли они теми, кого они называют мелкой буржуазией? Или каким-то мелким бюрократом? И ребенок был слишком дерзким, в нем не было ничего живого или веселого. Несмотря на свои чувства, я заставила себя поклониться, улыбнуться и поболтать, сказав, каким милым был Ёсио, и похлопав его по голове. Поскольку я была той, которая способна откровенно лгать и обманывать всех, возможно, Имаиды были более чистыми и невинными, чем я. Все ели мою стряпню в стиле рококо и хвалили мое мастерство, и хотя мне хотелось плакать — то ли от одиночества, то ли от раздражения, — я старалась сделать счастливое лицо. В конце концов я присоединилась к ним за трапезу, но упорная и пустая, невежественная лесть миссис Имаида в конце концов взбудоражила мою желчь. Хорошо, не надо больше придумывать. Я строго посмотрела на нее и сказала: «Эта еда совсем не вкусная». Мое замечание состояло в том, чтобы заявить очевидное, но Имаиды похвалили мою внимательность, хлопали в ладоши и весело смеялись. Я думала о том, чтобы швырнуть палочки для еды и миску с досадой и воем во все горло. Вместо этого я села и заставила себя улыбнуться им, пока мама не сказала: «Этот ребенок становится все более и более полезным». Хотя Мать прекрасно знала о моем печальном состоянии, она предпочла улыбнуться и излить такую ​​ерунду, чтобы развлечь чувства Имаидов. Я никогда не видела, чтобы мама была так угодлива по отношению к кому-либо, не говоря уже об этом. Она не была той же матерью, когда была в присутствии гостей. Она была не более чем слабой женщиной. Неужели она стала настолько покорной после ухода отца? Это сделало меня такой несчастной, что я потеряла дар речи. Пожалуйста, идите домой, прошу, идите домой. Мой отец был прекрасным человеком. Добрый и с ярким характером. Теперь, когда отца нет, если вы собираетесь унизить нас таким образом, пожалуйста, поторопитесь и уходите домой. Я очень хотела сказать это Имаидам. Тем не менее, я была так же слаба, поэтому нарезала немного ветчины для Ёсио и передала маринованные овощи миссис Имаида. Когда с едой была покончено, я быстро удалилась на кухню и начала мыть посуду. Мне не терпелось побыть одной. Я не хотела быть высокомерной, но я не видела причин, по которым меня когда-либо снова заставляли разговаривать или сидеть и улыбаться с такими людьми. Эти типы определенно не заслуживали моей любезности или, скорее, моей снисходительности перед ними. Я ненавидела это. Я больше не могла этого выносить. Я старалась изо всех сил. Разве мама не была счастлива видеть сегодня мое терпение и приветливость? Этого было мало? Я не знала, лучше ли поддерживать жесткое различие между собой и своими знакомыми в обществе, чтобы иметь дело с вещами и правильно реагировать на них в приятной манере, или, скорее, никогда не прятаться, всегда оставаться верной себе, даже если они говорят о тебе плохие вещи. Я завидовала тем, кто может жить просто среди всех других: таких же слабых, добрых и теплых людей. Если бы можно было прожить свою жизнь без боли и ограничений, тогда не было бы необходимости искать счастье в одиночку. Так было бы лучше. Конечно, есть что сказать о подавлении собственных чувств ради других, но если бы с этого момента каждый день меня заставляли кивать и улыбаться таким людям, как Имаиды, я бы, вероятно, сошла с ума. «Я бы вообще не дожила бы до тюрьмы», — внезапно пришла мне в голову странная мысль. Я не могла работать горничной, а тем более сидеть в тюрьме. Я также не могла быть женой. Что ж, быть женой — другое дело. Если бы было должным образом решено, что я должна посвятить свою жизнь определенному человеку, тогда я могла бы посвятить себя этой задаче, какой бы сложной она ни была, потому что у меня была бы цель в жизни, у меня была бы надежда. Да, думаю, я бы даже хорошо с этим справилась. Это не удивительно. С утра до вечера у меня кружилась голова от работы, как у рабочей пчелки. Я буду стирать грязные вещи с энтузиазмом. В любом случае, ничто не расстраивает меня больше, чем куча грязного белья. Меня это так беспокоит, что можно подумать, что я психованная или истеричка. Я не могу остановиться, несмотря ни на что. Затем, когда последняя вещь будет постирана и развешиваться для просушки, наконец, я почувствую себя спокойно. Г-н Имаида уезжал. Ему, должно быть, было о чем позаботиться, поскольку мать сопровождала его, когда он уходил. Мать, которая последовала за ним, тоже беспокоила меня, и это был не единственный раз, когда Имаида пользовались бескорыстной помощью матери, но наглость Имаидов была настолько ужасающей, что мне захотелось дать им отпор. Я проводила их всех до ворот и стояла одна в сумерках, глядя на дорогу, и мне хотелось плакать. В почтовом ящике лежали два письма и вечернее издание. Одно письмо было адресовано матери — буклет о распродаже летних товаров в универмаге Мацудзакая. Другое письмо было для меня от кузена Джунджи. Его переводили в полк в Маэбаши. «Передай привет своей матери», — написал он в своей краткой записке. Как офицер, вы не можете рассчитывать на особо выдающийся образ жизни, но я завидую такой строго эффективной и дисциплинированной повседневной жизни. Должно быть легче расслабиться, когда кто-то всегда говорит вам, кто вы и что вам делать. Например, прямо сейчас, если я ничего не хочу делать, я просто ничего не могу делать. Мои обстоятельства таковы, что я могу быть настолько плохой, насколько хотела бы, но, опять же, если бы я хотела учиться, я могла заниматься столько часов подряд, сколько мне хотелось. Если бы кто-то дал мне конкретный предел, которого нужно было придерживаться — начать здесь, приложить столько усилий и закончить там, — вы не представляете, насколько это успокоило бы мой разум. Думаю, я бы предпочла определенное ограничение. Я где-то читала в книге, что у солдат на фронте было только одно желание — крепко выспаться, и хотя с одной стороны мне жаль этих солдат, я также ужасно им завидую. Вырваться из этого мучительного и ужасного бесконечного цикла, этого потока возмутительных мыслей и не желать ничего, кроме как просто спать — как чисто, одна только мысль об этом воодушевляет. Если бы когда-нибудь я могла жить военной жизнью и быть жестко дисциплинированной, тогда я могла бы быть самодостаточной красивой дочерью. Могут быть люди, такие как, например, младший брат Джунджи — Шин, которые уступчивы, даже если они не в армии, но я, я такая ужасная девушка. На самом деле, Шин моего возраста, но я не понимаю, почему он такой хороший ребенок. Шин — мой любимый родственник, а вообще, он мой любимый человек. Шин слепой. Так, должно быть, ужасно потерять зрение в молодости. Интересно, каково ему в такую ​​тихую ночь, как эта, в одиночестве в своей комнате. Каждый из нас, когда чувствует себя одиноко, может почитать книгу или посмотреть на пейзаж, и это может немного отвлечь, но Шин не может этого сделать. Все, что он может сделать, это сидеть тихо. Шин учится вдвое усерднее всех, к тому же он хорош в плавании и теннисе, но что это за мучение и боль для него? Прошлой ночью я тоже думала о Шине, и когда я легла в кровать, я попыталась держать глаза закрытыми в течение пяти минут. Даже просто лежа в постели с закрытыми глазами, пять минут казались такими долгими, что я не смогла вздохнуть. Но утром, днем ​​и ночью, день за днем, месяц за месяцем Шин ничего не видел. Я была бы счастлива, если бы он когда-нибудь ныл, или выходил из себя, или вел себя эгоистично, но он никогда этого не делал. Я никогда не слышала, чтобы он жаловался или говорил что-то плохое о ком-либо. На самом деле, у него всегда был невинный вид и веселая манера говорить, и это все отчетливее вспоминается мне. Мои мысли блуждали, пока я подметала гостиную, а затем готовила ванну. Пока вода в ванне нагревается, я сидела на коробке с мандаринами и делала уроки при неярком свете горящих углей. Когда я покончила с этим, вода в ванне все еще не была горячей, поэтому я перечитала «Странную сказку с востока реки». Я не смогла найти чего-то грязного или омерзительного в этом рассказе. Но бывали случаи, когда недовольство автора выходило наружу, и так я поняла насколько он старомоден и ненадежен. Может, он был просто слишком стар. Но иностранные писатели, сколько бы им ни было лет, любили свои сюжеты, причем без всякого притворства. Хотя в Японии эта книга вообще считалась хорошей? Я обнаружила, что относительно правдивая и спокойная тема, лежавшая в ее основе, меня освежала. Из всех работ этого автора мне понравилась именно эта, она показалась мне самой зрелой. У меня сложилось впечатление, что у автора было очень сильное чувство ответственности. Его сильная привязанность к японской морали, казалось, делала его произведения чрезмерно эксцентричными и до странности мрачными. Излишне страстные персонажи имеют тенденцию плохо себя вести. Автор умудрился надеть маску злого демона, что только ослабило его рассказы. Но эта сказка приобрела решительную силу в своем пафосе. Мне нравится. Вода в ванне была готова. Я включила свет в ванной, сняла кимоно, широко распахнув окно, я тихонько погрузилась в ванну. Зеленые листья сладкой калины торчали через открытое окно, и каждый лист ярко блестел, отражая свет. На небе сверкали звезды. Они сверкали, сколько бы раз я ни смотрела на них. Лежа там, глядя вверх с восторгом, я намеренно избегала смотреть на бледность своего тела, но я все еще смутно осознавала это где-то на периферии моего зрения. Тем не менее, все еще молча, я почувствовала, что это не то же белое тело, что было в детстве. Я не могла этого вынести. Тело не имело связи с моим разумом, оно развивалось само по себе, что было невыносимо и непонятно. Меня мучило то, что я быстро становлюсь взрослой и не могу ничего с этим поделать. Я полагаю, что нет другого выбора, кроме как отдаться тому, что происходит, ждать и видеть, как я становлюсь взрослой девушкой. Я хочу всегда иметь кукольное тело. Я плескалась в ванне, пытаясь подражать ребенку, но все равно чувствовала себя подавленной. Я была расстроена, у меня будто не оставалось никаких причин жить. С поля через двор со слезами на глазах крикнул детский голос: «Сестренка!». Я опешила. Голос меня не звал, но я завидовала сестре, о которой плакал ребенок. Если бы я была на ее месте с таким любимым и заботливым младшим братом, я бы не проживала свою жизнь так постыдно изо дня в день. У меня было бы желание жить, посвятить всю свою жизнь моему брату — я была бы готова столкнуться с любыми трудностями. Я бы изо всех сил старалась, от чего мне было бы еще больше жалко себя. После ванны я вышла во двор, и сегодня вечером почему-то в моей голове на небе все еще остались звезды. Небо было заполнено ими. Ах, лето почти здесь. Я слышала кваканье лягушек. Ячмень закипел. Сколько бы раз я ни смотрела на небо, бесконечные звезды продолжали светиться. В прошлом году — нет, это был не прошлый год, это был уже позапрошлый год — я настояла на прогулке, и, хотя он был болен, отец пошел со мной на прогулку. Отец всегда был молод. Он научил меня немецкой песне, которая звучит примерно так: «Пока тебе не исполнится 100 лет, пока мне не исполнится 99», и мы говорили о звездах и пытались сочинять импровизированные стихи. Отец был такой красивый, вечно ходящий с тростью, извергающий слюну и постоянно моргающий глазами, пока мы шли вместе. Когда я молча смотрела на звезды, я могла совершенно ясно вспомнить отца. Через год или два с тех пор я постепенно превратилась в ужасную девушку. Теперь у меня было так много собственных секретов. Я вернулась в свою комнату, села, опершись на подбородок, и посмотрела на лилию, которая стояла у меня на столе. У нее был прекрасный аромат. Окруженная ароматом лилий, я могла бы вечно сидеть в одиночестве и никогда не рассуждать о нечистотах. Я купила эту лилию в цветочном магазине вчера вечером, возвращаясь домой с прогулки до вокзала, и с тех пор она, казалось, преобразила мою комнату, ее освежающий аромат поразил меня в тот момент, когда я открыла дверь фусума. Меня это утешило. Сидя сейчас здесь и глядя на лилию, я была поражена ощущением- настоящим физическим ощущением — что она выше славы Соломона. Внезапно я вспомнила время, когда была в Ямагате прошлым летом. Мы пошли в горы, и я был удивлена, увидев огромное количество лилий, растущих на полпути к обрыву. Это была настолько крутая пропасть, что я понимала, что подняться по ней невозможно, как бы я ни хотела — все, что я могла делать, это смотреть. Но поблизости случайно оказался шахтер, который тихонько взобрался на утес и в мгновение ока собрал больше лилий, чем мог унести обеими руками. Затем, без малейшего намека на улыбку, он передал их мне. Было так много цветов. Так много цветов еще никто не получал — ни на какой пышной сцене, ни на самой экстравагантной свадьбе. Тогда я впервые поняла, что значит чувствовать головокружение от цветов. Мне с трудом удавалось нести этот огромный белый букет с широко раскинутыми руками — я ничего не могла видеть перед собой. Такой добрый и достойный восхищения молодой трудолюбивый шахтер… мне было интересно, чем он сейчас занимается. Все, что он сделал, это принес мне цветы из труднодоступного места, но теперь, когда я вижу лилии, я думаю об этом шахтере. Я открыла ящик стола и обнаружила свой складной бумажный веер, сделанный прошлым летом. Там была женщина эпохи Гэнроку, своенравно растянувшаяся на белом фоне, а рядом с ней были подрисованы два зеленых китайских фонаря. Этот веер внезапно вызвал у меня воспоминания о прошедшем лете. Дни в Ямагате, поездка в юкате, арбуз, река, цикады и колокольчики. У меня возникло резкое желание взять веер и сесть в поезд. Мне нравится ощущение раскрытия веера. Этот стук, во время раскрытия, а потом внезапная легкость. Пока я крутила его, мама вернулась домой. Она была в хорошем настроении. «О, я так устала», — сказала она, но ее лицо не соответствовало ее словам. Это было к лучшему — ей нравилось заботиться о чужих людях, все выполняя за них. «Это был довольно сложный вопрос», — продолжила она, снимая кимоно и входя в ванну. После ванны, пока мы вдвоем пили чай, мама любопытно улыбалась, и мне было интересно, что она собиралась мне сказать. «Знаешь, ты когда то сказала, что хотела увидеть « Босоногую девушку «? Если ты действительно хочешь пойти посмотреть, то я позволю тебе. Взамен, ты сегодня вечером немного помассируешь мне плечи? Это сделает тебе и мне приятно, если тебе так хотелась работать над чем-то «. Я была вне себя от радости. Конечно, я хотела посмотреть фильм «Босоногая девушка», но, поскольку в последнее время я только и делала. что бездельничала, я колебалась. Зная, что я чувствую, мама дала мне кое-что, чтобы я спокойно могла сходить посмотреть фильм. Я была так счастлива, я сияла любовью к маме. Похоже, прошло очень много времени с тех пор, как мы с мамой провели такой вечер дома, когда были только мы вдвоем. У мамы очень много знакомых. Она изо всех сил старается не делать ничего, что могло бы вызвать насмешки. Когда я массировала ее плечи, я чувствовала ее усталость, как будто она переносилась на мое собственное тело. «Я должна дорожить ею, — подумала я. Мне было стыдно за прежнюю обиду, которую я питала к матери, когда Имаиды были здесь. «Я думаю только о себе», — подумала я, — я позволила маме баловать себя, сколько ее душе будет угодно, а затем изменила свое поведение с ней. Я не могу себе представить, насколько это должно быть больно или болезненно для нее, и заместо этого я решила избегать мыслей об этом. Мать действительно стала слабее с тех пор, как ушел отец. И посмотрите на меня — несмотря на то, что я всегда докладываю матери вещи, которые были для меня трудными, и она все это воспринимала близко к сердцу, я была в ужасе, будто бы я увидела в этом что-то грязное, что-то на самом деле ужасно эгоистичное. В самом деле, мы с мамой так же слабы, как и любой другой. С этого момента я буду довольна нашей жизнью, когда только мы вдвоем, и я буду помнить о счастье матери, вспоминая прошлое и говоря об отце весь день напролет, если она захотела бы — я бы сделала ее центром этих дней. Это дало мне замечательное чувство цели. В глубине души я переживаю за маму и хочу быть хорошей дочерью, но мои слова и действия — не что иное, как слова избалованного ребенка. И в последнее время в этом ребенке, очень похожем на меня, не было ни единого искупительного качества. Только нечистоты и стыд. Я все время говорю, как мне больно и мучительно, как одиноко и грустно, но что я на самом деле имею в виду? Если бы я сказала правду, я бы умерла. Я прекрасно понимаю, что мне делать, но даже слов не могу произнести. Все, что я делаю, это чувствую себя несчастной и, в конце концов, впадаю в ярость — это как если бы я сошла с ума. Давным-давно женщин называли рабынями, куклами, просто червями, лишенными самоуважения, и, хотя о них можно было сказать плохое, у них было намного более высокое чувство женственности, чем у таких, как я, а также внутренние резервы и мудрость, чтобы легко бороться со своим положением подчиненного. Они понимали красоту подлинного самопожертвования и хорошо знали удовольствие от совершенно безвозмездной службы. «Ах ты, моя массажистка! У тебя это неплохо получается», — дразнила меня мама, как всегда. «Ты так думаешь? Это потому, что я сделала это от всего сердца. Но, знаешь, массаж — не единственная моя сильная сторона. Я была бы очень разочарована, если бы это действительно было так. Во мне есть большое разнообразие хороших сторон». Высказав откровенные мысли, пронесшиеся в моей голове, они прозвучали довольно освежающе, и я поняла, что последние два или три года я чувствовала себя неспособной выражать себя так ясно и без аффектации. Я была взволнована возможностью чего-то нового, успокаивающего меня, того, кто появился после того, как я просто нашла свое место. После массажа я хотела предложить что-то еще в качестве еще одной формы благодарности матери сегодня вечером, поэтому я решила, что прочту ей отрывок из «Сердца». Мама была рада видеть, что я читаю такую ​​книгу. На днях, когда я читала «Belle de Jour» Джозефа Кесселя, она спокойно взяла ее у меня и мрачно взглянула на обложку, и хотя она вернула ее мне, ничего не сказав, по какой-то причине я не стала ее дочитывать. Я уверена, что мама не читала «Belle de Jour», но, тем не менее, она, похоже, интуитивно поняла, о чем идет речь. В тишине вечера, когда я читала «Сердце» вслух, мой голос, казалось, эхом отзывался ритмичным и громким, и временами, пока я читала, я чувствовала себя глупо и неловко перед мамой. Поскольку было так тихо, то любая глупость казалась заметной. Всякий раз, когда я читаю «Сердце», я так же глубоко поражаюсь, как поражалась ему еще в детстве, и мне нравится, как мое собственное сердце чувствует себя по-настоящему очищенным, но почему-то чтение его вслух казалось совсем другим, чем чтение про себя, и этот эффект нервировал меня. Тем не менее, мама опустила глаза и заплакала, когда я прочитала отрывки об Энрико и Гарроне. Моя собственная мать такая же прекрасная, как и мать Энрико. Мама легла спать раньше меня. Она отсутствовала с раннего утра, так что, должно быть, она была измотана. Я постелила для нее футон, прижимая края покрывала, чтобы укрыть ее. Мама всегда засыпает, как только ложится в кровать. Затем я пошла стирать в ванную комнату. В последнее время у меня появилась странная привычка начинать стирку ближу к полночи. Мне кажется постыдным тратить дневное время на такое занятие, но, может быть, все наоборот. Из окна я видела луну. Пригнувшись, я стирала, мягко улыбаясь луне. Луна делала вид, что меня не видит. В тот же момент я подумала, что где-то еще одна грустная девушка стирает и мягко улыбается этой самой луне. Луна абсолютно точно улыбалась ей. Вот я, страдающая девушка, которая поздно ночью тихонько стирает у черного хода в доме на вершине горы в далекой сельской местности. А там, в закоулках Парижа, в коридоре убогой квартиры, девушка моего возраста украдкой стирала свои вещи и улыбалась той же луне — у меня не было ни малейшего сомнения, что я могла видеть ее так же ясно, словно в телескоп, так отчетливо и ярко в моем сознании. Никто в мире не понял бы наших страданий. Со временем, когда мы станем взрослыми, мы сможем оглянуться назад на эту боль и одиночество, и воспринять их уже как забавную вещь, совершенно привычную, но как мы должны будем проживать этот бесконечный период времени до того момента, когда мы станем взрослыми людьми? Нас некому будет обучать. Неужели ничего не осталось, кроме как оставить нас в покое, будто бы мы заболели корью? Но ведь люди умирают от кори или слепнут. Действительно ли их просто оставляют в покое? Некоторые из нас, будучи в депрессии или гневе, склонны заблуждаться, портиться, и это непоправимо, без этого наша жизнь была бы в беспорядке. Существуют такие люди, которые решают убить себя. И когда это происходит, окружающие говорят: «О, если бы она прожила немного дольше, она бы всё познала; если бы она была немного взрослее, она бы всё поняла». Как же они все были бы огорчены. Но если бы эти люди подумали об этом с нашей точки зрения и увидели, как мы пытались мужественно вынести все это, несмотря на то, насколько все это было чертовски болезненно, и как мы даже пытались прислушиваться к тому, что они могли сказать, они увидели бы, что, в конце концов, одни и те же мягкие уроки всегда повторяются снова и снова, ну, ну, ну, ну, просто для того, чтобы нас успокоить. И они увидят, как мы всегда испытывали одно и то же смущение из-за того, что нас игнорируют. Не то чтобы нас заботило только настоящее. Если бы вы указали на далекую гору и сказали: «Если вы сможете добраться туда, я бы увидела, что в том, что вы нам рассказываете, нет ни капли лжи». Но когда вы говорите: «Потерпите еще немного, вы ведь сможете добраться до вершины этой горы», вы игнорируете тот факт, что мы страдаем от ужасной боли в животе. Наверняка кто-то из вас ошибается, позволяя нам идти этим путем. Вы виноваты. Я закончила стирку и привела в порядок ванную, затем тихонько открыла дверь фусума, и вдруг он — аромат лилий. Как здорово. Как будто я стала абсолютно прозрачна до глубин моей души, это состояние можно даже назвать возвышенным ничтожеством. Когда я тихонько переоделась в пижаму, я была ошарашена тем, что когда мама, которая, как я думала, крепко спала, внезапно заговорила с закрытыми глазами. Мама иногда это делает, и это застает меня врасплох. «Ты сказала, что хочешь себе летнюю обувь, поэтому я подыскала кое-что, пока был в Сибуе сегодня. Обувь тоже стала очень дорогой, не так ли?» «Все в порядке, она мне больше не нужна». «Но разве она тебе и раньше была не нужна?» «Полагаю, что так.» Завтра, вероятно, будет другой день, не как сегодня. Счастье мне никогда не встретится. Я прекрасно знаю это. Но, наверное, лучше ложиться спать с верой, что обязательно оно придет, завтра придет. Я намеренно громко стукнула, когда упала на кровать. Ах, так хорошо. Футон был прохладным, подходящей температуры для моей спины, и это было просто восхитительно. Иногда счастье приходит однажды ночью слишком поздно. Эта мысль пришла мне в голову, когда я лежала. Вы ждете и ждете счастья, и когда, наконец, вы больше не можете его выносить этого ожидания, вы выбегаете из дома только для того, чтобы позже услышать, что на следующий день в доме, из которого ушли, пришло чудесное счастье, и уже слишком поздно возвращаться. Иногда счастье приходит однажды ночью, но слишком поздно. Счастье… Я слышал, как Пуэр гуляет по двору. Послышался легкий топот маленьких лапок — шаги Пуэр очень характерны. Его правая передняя лапа немного короче, и он кривоногий, как краб, поэтому в его шагах есть особая печаль. Он часто так бродил по двору среди ночи, и мне всегда было интересно, что он делает. Пуэр такой бедняжка. Я была груба с ним сегодня утром, но завтра я обязательно уделю ему немного внимания. У меня есть тупая привычка не засыпать, пока я полностью не закрою лицо обеими руками. Я легла, закрыв лицо руками. Засыпать — такое странное чувство. Это похоже на то, как карп или угорь тянет за леску, или что-то потяжелее, например, свинцовый груз, тянет за леску, которую я держу головой, и когда я засыпаю, леска немного ослабевает. Когда это происходит, я вновь начинаю приходить в сознание. Потом меня снова она тянет. Я засыпаю. Леска снова немного ослабевает. Это повторяется три или четыре раза, а затем, с первым действительно большим рывком, это продолжается до самого утра. Спокойной ночи. Я Золушка, ждущая своего принца. Что ж, ты знаешь, как найти меня в Токио. Но ты не увидишь меня…