Самый дорогой человек

— Сука. Листы рвутся с протяжным треском. Аарон швыряет стопку бумаги в ближайшую стену. Кремового цвета краска ещё не успела выцвести, но уже смотрелась тускло и пыльно. Как давно он не бывал в этой квартире. Он съехался с этим придурком шесть месяцев назад. — Стихи писал ему. Ну и идиот я. Думал, что эта мразь любит меня. И вот спустя шесть месяцев совместной жизни и чуть более года отношений Кевин заявил, что хочет взять паузу. Не успел Аарон толком войти в свою с братом квартиру, как на экране телефоне зажглось уведомление. Сообщение. В графе отправителя значилось имя Дея, и Миньярд уже начал улыбаться — передумал-таки. Но стоило ему открыть сообщение, как сердце грохнулось в пятки. Он пробегал снова и снова, перечитывал короткое послание сотню раз, пытаясь найти в простых словах подтекст или хотя бы тень шутки. Но попытки оказались тщетны. «Мы расстаёмся. Я люблю её. Игра окончена.» Аарон хорошо запомнил эти слова, будто выжег их у себя на веках. Телефон полетел на пол прежде, чем его ответ «да пошёл ты» успел отправиться. Стекло беспощадно треснуло через весь экран. А Аарон уже влетел в комнату и принялся стаскивать со стола все бумаги. Рвать. Мять. Швырять подальше. На окне нашлись спички. Наверняка Эндрю оставил, но сейчас ему безразлично, пусть хоть убьет, как вернётся. Он сейчас с Нилом, скорее всего, и это бесит ещё сильнее. Аарон чиркает спичкой, и со второй попытки она загорается. Пламя яркой вспышкой рождается и ползёт к пальцам, всё ближе и ближе, почти обжигает. Злость проедает до костей, циркулирует по венам. Просит выхода, хоть какого-то. Поэтому Аарон сгружает в раковину все бумаги — не разбирая, конспекты или злосчастные стихи — бросает пару зажжённых огоньков. Страницы вспыхивают одна за другой и освещают полумрак ванной. Он поднимает глаза на успевшее запылиться зеркало. — Он лишь пользовался тобой. Пользовался как простой игрушкой. Вещью. Говорил, что любит. Обнимал, целовал, гладил. И для чего всё это было? Чтобы сейчас вот так ударить. В самое сердце. Оттолкнуть? Растоптать? Это всё было наглой ложью. А он до сих пор любит её! Сука! Выродок! Кулак ударяет в кафель стены. Боль пронзает почти до локтя. Бьёт снова и снова. От ударов пальцы начинают неметь, и Аарон прекращает, прислоняется спиной к стене и сползает по ней, тихо матерясь себе под нос. — Это была лишь игра. А я всерьёз поверил ему. Какой же я идиот! Жалкий идиот! Слёзы предательски жгут глаза, не давая взглянуть на отражение. В горле застрял липкий ком, и всё, что удаётся выдавить, это тихий, задушенный стон боли. Точно! Боль! — Я не буду плакать из-за этого мудака. Не буду. Не дождётся. Пусть он увидит, что сотворил со мной. От ванной до стола семь широких шагов. В ящике нож. Он хорошо помнит его. С деревянной ручкой, достаточно лёгкий и небольшой, он легко помещался в карман. И он до сих пор там. Забрав его, Миньярд едва успевает дойти до ванной и падает на колени. Как когда-то, совсем недавно, опускался на колени перед ним. Добровольно верил, добровольно позволял делать с собой что угодно. Чужим губам — целовать, чужим рукам — притягивать и изучать его тело. Ещё каких-то пару дней назад эти руки были родными и до боли знакомыми. А сейчас Аарона кроет от одних воспоминаний. Лезвие скользит слишком легко, даже кровь не выступает. А ему хочется увидеть. Хочется увидеть, как кожа разойдётся, как выступят алые капли. Хочется почувствовать. Поэтому он давит сильнее. Боль раскатывается огнём по коже, щекочет оголённые нервы.  — Ну давай же! Давай! Беспорядочные, хаотичные, грубые движения сливаются в одно. Глубокие порезы, наконец, расцветают кровавыми бутонами, и Аарон выдыхает. Предплечье и запястье жжёт, а сверху катятся последние слёзы. Соль от них заставляет зашипеть.  — Так тебе и надо, пидор несчастный. Он говорит это своему отражению, когда встаёт у раковины и бросает в кучу обугленных бумажек ещё и окровавленный нож. Хочет выть, но выходит лишь усмешка. Усмешка почти сумасшедшего. Из зеркала смотрит почти брат-близнец. Аарон смеётся заливисто и громко, сотрясаясь всем телом. Его бьёт крупная дрожь, а на полусгоревшие стихи тихо капает кровь. Он был настолько глуп и наивен, что поверил в любовь. В то, что этот эгоцентричный напыщенный уёбок способен полюбить его. Он предал себя, сошёл с верного пути ради него, а это была лишь игра. Сквозь шум собственного сожаления Аарон слышит щелчок входной двери. Вздрогнув, он лишь на секунду оборачивается, после чего, спешно включив кран, подставляет руку под струю ледяной воды. Поток охлаждает и немного унимает жжение. Приходится крепко сжать зубы. Он наскоро вытирает слёзы с лица и выключает воду. Руками опирается о край раковины и поднимает глаза на зеркало. Он заранее знает, что Эндрю уже стоит в дверном проёме. За эти месяцы он совсем не изменился. — Паршиво выглядишь. Едкая шутка не разряжает обстановку совершенно, но Аарон всё-таки поворачивается к брату, старательно закрывая собой хаос, заполнивший раковину, и пряча за спиной левую руку. Эндрю отделяется от косяка и тушит сигарету о плитку, подходит ближе и смотрит в глаза, по-птичьи склонив голову набок. Смотрит внимательно, будто читает мысли сквозь хрусталик. Потом коротко скользит вниз по всему телу и возвращается к глазам. На губах Аарона против воли снова расцветает улыбка. — Понятно. Уёбок. Короткое, ёмкое и холодное. Эндрю сгребает его за ворот футболки и тащит в комнату, а близнец и не сопротивляется, лишь пытается не запнуться по дороге. Сил брыкаться или протестовать уже просто нет. Усталость накатила неожиданной волной. Толкает на кровать и заставляет вытянуть руки — а Аарон и не отбирает, лишь улыбается — оглядывает мельком, оценивая количество и глубину повреждений. — Думаешь, я жалок? Вырывается против воли, и Аарон ждёт удара или горькой правды, но брат лишь отпускает запястье и шагает в ванную. Возвращается через секунду с ящичком, опускается на другой край кровати, рядом, отчего матрас чуть скрипит. Откидывает крышку, достаёт антисептик и льёт на раны. Близнец не шипит, только смотрит в глаза, как мёд застывает под коркой льда. Антисептик пузырится от соприкосновения с кровью, стекает по руке мутными потоками и капает на дешёвый паркет. Эту квартиру они купили давно, откладывали с зарплаты в клубе, да и от денег за смерть матери осталось кое-что. Не самая дорогая, зато только их. Негласное правило — никого не водить. Даже друзей. Это только их квартира. И, что бы ни произошло, это место перемирия. Ни один из них не мог выгнать второго отсюда. Всего четыре комнаты: кухня-гостиная, туалет и по две спальни.  — Зачем? Зачем ты это делаешь? Вопрос снова вырывается сам по себе, Аарон даже не успевает прикусить язык. Эндрю забинтовывает руку и долго не отвечает, так что близнец начинает думать, что тот не услышал. — Ты вроде врачом собирался стать. Если не промыть, в рану попадёт грязь. Ещё и нож ржавый местами. Закрепляет бинт у запястья и откидывается на стену, глаза прикрывает устало. Где-то внутри грызёт совесть: Аарона — за то что его не было рядом, когда Эндрю был в таком же состоянии, Эндрю — за то что допустил. Допустил, что всё закончилось вот так. — Кевин? Аарон не отвечает, но глаза, стеклянные и безжизненные, говорят лучше слов. Он смотрит в пространство комнаты. Любой другой человек на свете решил бы, что он витает в мыслях, однако Эндрю был хорошо знаком этот взгляд. Точнее ему даже не нужно было смотреть, чтобы понять, что происходит в голове у брата. Они же близнецы, чёрт возьми. Хоть и не похожи ни черта, но близнецы. Сейчас под светлой копной волос нет никаких мыслей. Ни мыслей, ни чувств, ни эмоций. Он погружён в себя, в воспоминания, потому что это всё, что остаётся с нами. Воспоминания делают нас теми, кто мы есть, какими бы травмирующими или болезненными они ни были. Эндрю хорошо знал это.  — Я его убью. Снова лаконично и ясно. Аарон поворачивает голову и улыбается. Горькая улыбка и такой же горький смех. Он знает, что, в случае с Эндрю, такие угрозы — не пустой звук. И всё равно смеётся. Долго, запрокинув голову и прикрыв глаза, пока смех не сменяется слезами. От них намокает ворот футболки, но уже, если честно, плевать. *** В квартире пусто. В гостиной стоит полумрак. Два кресла, между ними диван, телевизор, на котором без звука мелькают новости, мини-бар со стеклянной дверцей и подсветкой — всё это будто бы осуждающе глядит на фигуру, застывшую на коленях. Тонкий ковёр цвета слоновой кости не смягчает, а скорее издевательски гладит голую кожу. Телефон выпадает из дрожащих рук. Кевин боится вздохнуть, лишь вздох — и слёзы сами собой сорвутся с подрагивающих ресниц.  — Отправил? Телефон вместо хозяина отвечает коротким гудком. Сообщение доставлено. Больше ничего не изменить. Вторая фигура тенью выскальзывает из кресла и бесшумно подходит к Кевину. Тот неотрывно смотрит в пол и шепчет. Шепчет ни проклятия, ни ругательства. Он просит прощения. Прощения у самого дорогого ему человека. Самого близкого и родного человека. Который показал ему любовь без насилия, подарил защиту, в обмен не потребовав ничего кроме взаимности. Он помнит даже самые мелкие детали этого человека: его ореховые глаза, веснушки по плечам и скулам, пшеничные волосы, обветренные губы. Он мог бы нарисовать по памяти этого человека. Он бы отдал всё лишь за шанс снова увидеть, дотронуться, прижаться к этому человеку, которого любит больше самой большой страсти своей жизни. И которого он только что безвозвратно сломал. Кевин стискивает зубы. Ненависть к себе кипит и пузырится, обжигая стенки сосудов. Он слаб. Он жалок. Он ничтожен. …именно поэтому это был единственный способ защитить Аарона. Он вышел из игры, ушёл с линии огня, оставив на ней Кевина один на один с этим ночным кошмаром во плоти. Рико криво усмехается, хватая Дэя за подбородок, заставляет посмотреть на себя.  — Теперь нам никто не помешает, братец.