Рай, не успевший начаться

Выстрел, разносящийся эхом по всем стенам, заставил прийти в чувства ещё одно тело, лежавшее в тот момент. Укутанное в металл, словно в пушистое одеяло. Обломки чего-либо, давящие на органы и желающие раздавить плоть, практически справились с этой задачей, если бы не «магия» притягивания всего металлолома в близи, что спасла жизнь «волшебнику». Громогласный звук выстрела пробудил его ото сна и заставил двигаться онемевшими частями тела, покалеченными и ранеными. Избитыми, но ещё рабочими. Боль неумолимо пронизывала все тело: маленькими иголочками, задевая каждый нерв, что ещё мог поддерживать свое существо. Но эта боль оживляла. Что ещё лучше отрезвляет после пробуждения, если не боль, разносящаяся  по всему телу обрывками. Жгучими, но оживляющими. Заставляющими жить. Эта боль отлична от той, что испытает человек от утраты единственного света своей жизни. Боль утраты приводит к уничтожению. Печальному, разрывающему на части медленно и не спеша, словно смакуя вкус жертвы в своей пасти, желая запомнить невероятнейшие ощущения победы над очередной сломленной судьбой. Живящая боль — совсем иное. Оно нечто из другого мира, скорее…даже не от мира сего. Она…как суровая матерь:  любящая, но строгая. Она пророчит своему чаду лишь добро и счастье в жизни, но от осознания всей жестокости этой самой жизни, предостерегает ребёнка суровостью, порой жестокой и немыслимо упрямой в своей правоте, но такой нужной для выживания. Эта самая боль привела в действие тело, когда-то соединенное с металлом, и обречённое нести этот дар или проклятье с собой в века. Томные веки разжались…и что же они показали? Человек, сломленный вновь, лежал. Бездвижно. Другой человек, возомнивший себя Богом, как бы загнуто это не звучало, забрал дитя — единственную надежду сломленного, и уходил, явно не желая возвращаться. Он что-то произносил…шевелил губами, но все это был лишь далёкий шёпот, раздававшийся гулким эхом в голове и оттого становился более непонятным. Понять слова, обтекающие проснувшегося, только-только пришедшего в себя, было трудно. Все плыло, ускользало, явно не хотело посвящать выжившего в свои планы. Человек с ребёнком долго что-то рассказывал…его интонация…была…печальной? От чего? Он извинялся…? За что? И почему перед ним.? Столько вопросов и все осталось без ответа… Обрывки фраз медленно доходили до сознания. Они были бессмысленны. Как и болтовня Человека-Бога, решающего чужие судьбы. Собрать картину полностью не выходило. Мешало. Что-то мешало, не давало сделать желаемого, узнать, что же произошло. Как будто это головоломка, а ты в ней маленький ребёнок, без знаний и без логики  тычущий во все подряд, чтобы хоть что-то понять…но все бестолку…но ты так стараешься… А окупаются ли твои старания? Окупятся ли? Нет. Да. Нет. Да. Как игра в ромашку, когда ты отрываешь каждый лепесток несчастного детища природы и считаешь: Любит, Не любит, Любит, Не любит. Только здесь никто никого не любит. А кто мог любить — мёртв. Если не снаружи, то внутри. Фразы стали чётче. Силуэты ярче. Человек с маленьким чудом в руках долго смотрел на ослабевшего, но очнувшегося, прожигая взглядом, полным отчаяния и вины. Вины, которая сожрёт его без остатка: перемолит кости в муку, а кровью восполнит собственную жажду, копившуюся так долго и томно… — Он очнется…просто жди. И он ушёл. Больше ничего не сказав. Такова была его воля перед уходом в туман не только жизни, но и сознания всех, кто выжил и всех, кто помнил.

***

Зайдя в дом, единственный пригожий для жизни в деревне и уцелевший хоть как-то, словно чудом, первое, что почувствовал Гейзенберг — холод. Неприятный. Ужасный. Отстраняющий и изгоняющий из своего скромного убежища все живое, оставаясь единственным властелином пространства и заполняя его лишь собой. Да, да… Даже самые сильные способны чувствовать холод. У каждого злодея есть история, никто не приходит ко тьме по доброй воле. Обстоятельства…глупость…юность… Неважно, что привело к этому. Важно лишь то, что даже в огромной и гниющей изнутри тьме можно найти свет. Словно одуванчик, выросший сквозь асфальт трассы. Каменной, отталкивающей любое живое, губительной для жизни. Но дающей путь к жизни другим. Ценой одной жизни мы получаем другую… Ирония. Очередная и глупая. Холод пронизывал душу, обступал тела со всех сторон, точно охотившись за путниками, жаждя испить их до дна, оставив только промерзлые трупы в глуши деревни. Дом был крохотный, очень маленький. Развернуться в нем — уже подвиг. Но так гораздо лучше, чем в ледяном поле под пустым небом, где на тебя смотрят давно умершие звезды, ещё светящиеся, но только для нас…единственных зрителей их упокоя в чёрной бездне. Зайдя в дом ты сразу попадаешь на кухню со столом, стульями, мелкими шкафами и прочей утварью, давно потрескавшейся, которую можно найти в каждом старом доме в глуши деревни. Комнаты почти не разделены стенами, что можно говорить о дверях? Сделав несколько шагов и повернув на право, за единственную стену, можно увидеть жилую комнату — спальню с маленькой печкой и огромным сундуком под железной и  неуютной кроватью. Рядом с каменной печкой, сделанной по-старому, на века, стояла корзина с дровами для растопки и придаче дому хоть капли тепла, такого нужного в данный момент. Недолго думая, Карл аккуратно возложил усыплённого на кровать и принялся строить уют и тепло из огрызков дров и памяти, чтобы не превратиться те самые трупы, съеденные холодом и морозом. В голове мелькало множество вопросов: Зачем он потащил этого горе-папашу с собой? На кой он ему вообще сдался? Для чего? Он не мог найти ответов. Их и не было. Прошло слишком мало времени для их формирования. Обстоятельства ещё не сошлись, ещё не время для ответов. Но все придёт, и все поймут. И тогда останется лишь один вопрос. Гейзенберг переживал огромное количество эмоций, но его лицо было…? Он устал. Слишком долго он строил козни Миранде. Слишком долго жил с ебнутой семейкой тварей. Чего стоит одна огромная сука, питавшая тягу к крови и уничтожению всего, что существует на белом свете и неподвластно её власти? Усталость так сильно проникла в него. Заебанность миром. Вот чем он пропитался. Вся жуть, вся гниль и падаль была в нем, он это знал.и это вызывало лишь отвращение. Столь сильное, что хотелось разбить себя ещё больше, испортить собственную жизнь так сильно, до точки невозврата. Нет, дальше. В Обрыв. В бездну. В Помутнение. Хотелось забыться. Просто проснуться обычным человеком, с обычной семьёй и самыми обычными мать его проблемами. Такими мелочными и важными для этой гребной жизни. Но было в Карле что-то такое…что не давало ему ринуться туда с головой. Надежда…? Верно, надежда. Вера поселилась в нем как только он увидел первого сбежавшего от него человека. И вера эта будет жить покуда жив этот человек. А он жив. Он будет жить. Как и будет жить надежда Гейзенберга на лучшую жизнь Он выдержал столько разочарований и столько унижений, ради чего…? Ради жизни. Новой жизни. Которую он сам построит. Пока горит огонь в печи и греет тела, поселившиеся в доме, надежда будет жить, а с ней и будет жить Гейзенберг. Если надежда умрет, Карл перестанет существовать. Будет лишь оболочка. Просто тело. Без мыслей, без души. Но огонь мелкий. Тепло мелкое. Нужно топливо. Не только для тепла в доме, но и для тепла души…испорченной и прогнившей, но способной породить хотя бы подобия чувств для счастливой жизни. Жалкую иллюзию, чтобы продолжать двигаться. Нет. Хотя бы быть. Просто быть. Просто существовать. Они существовали, словно куклы, набитые пухом, но не мирившиеся с тем, что они и есть самые настоящие куклы, просто очередные игрушки в чьих-то руках. В руках маленькой Судьбы, которая строит самые трагичные пути для своих любимец. Потому что Судьба любит мучить. Судьба любит смотреть, как кто-то погибает, но её сестры не дают ей насладиться всей агонией…нееет. Вера. Надежда. Любовь. Сестры младшие, но самые мудрые. Щедрые на счастье. Щедрые на радость и веселье. Любящие хорошие концы любой истории и любого пути, что придумала старшая сестрёнка. Но старшие сестры часто озлоблены. Часто их недолюбили. Часто их и били. Бросали совсем одних. Упрекали в эгоизме, хотя те просто хотели жить…без помех, без проблем…разве не все этого хотят?.. Они хотели быть любимы. И потому плохие пути тоже есть. Просто сестру не долюбили. Теперь она не любит всех. Всему нужно время. А время нужно тем, у кого его совсем нет. Как и жизнь нужна тем, у кого её совсем нет. Грань тонка и остра как лезвие. Ещё секунда и ты будешь в бездне бичевания. Ненависти. Разрезанный на части. А кто в этом мире не в ней?

***

Огонь потух. А с ним тепло. И холод вновь окутал дом. Трещали зубы. Коченели пальцы. А тело лишь спало, не подавая жизни и в очередной раз поглощало своим сном одну из сестёр. Такую маленькую, кратковременную и лёгкую. Надежда угасала, очень скоро. Она заболевала, слабела, пропитывалась падалью настоящей жизни и разочарования. Она тухла. Как тухло в этом мире все. Всё гнило изнутри, внутри, снаружи: где только можно гниль сочилась, сквозь щели подсознания текла, туманя разум и реальность, что так хрупка. Реальность… Она оказалась такой обидной. До ужаса. Не это представлял себе Карл когда объединятся с Итаном и шёл на Миранду. Победа была затуманена плотной дымкой неведомого счастья, иллюзии этого счастья, которое казалось так близко, что до него можно дотронуться, но оно вновь и вновь ускользало, с хихиканьем заставляя глотать пыль за собой. Пыль надежды на это счастье, которое всегда ускользает. Не то он представлял, что имеет по итогу. А имеет он вовсе ничего. Пустоту.Безысходность. Эта пустота сжирала уже не только его, но и все вокруг. Сомкнуть глаза не получалось. Вся тяжесть мира ощущалась на себе. Мира, что держится на волоске от гибели и исключения из планов жизни. Счастливой жизни. Мысли были не в порядке. Они бушевали, будто шторм океана, желая вырваться наружу и получить свободу. Они мучали и без того грешного мутанта, слоняющегося по деревне от бездействия над ситуацией, давя на корку мозга и просачиваясь в самые глубины сердца, раня его. Расковыривая дополнительные дырки, не давая зажить старым и разрывая залеченные временем, так усердно и так долго…дрожь била по рукам, отбрасывая сигары с мозолистых пальцев. Собственная немощность ощущалась как никогда раньше. Она зародилась совсем давно. За маской сильного и самодовольного лорда. Ответственность за душу, что лежит покорно и не подаёт движения, словно ждя пока ты уйдёшь, вносила свою лепту, ухудшая всю ситуацию. Ответственность — стимул жжения совести в случае провала. А что делать, если ответственность равна жизни? Жизни, которая мертва. Что делать? Что делать? Что делать? Все дни смутились. Сплелись в 1 огромный ком самых тонких нитей с огромными узлами. Прочными и бесконечными. Вера в будущее, Надежда на это будущее и… Любовь…не должны…погибнуть…но кто должен?

***

Дома тепло. Но тепла не чувствуешь. Потому что нужное тепло давно издохло. Растворилось в пучине дыма сигар и табака, глушившего переживания и тяготы никчемности своего существования. Который день сидит тварь, неугодная Богу, и надеется. Надежда не должна погибнуть. Только не она. Тогда кто? А тело лежит на жёсткой кровати.И губит все надежды. Нужен дым. Сигары. Алкоголь. Нужно забыться. Нужно…нужно…уйти от этого ужаса хотя бы на миг. На секунду почувствовать облегчение. Мнимое и ложное, но облегчение. Оно даст времени для ожидания. Оно приостановит гибель одной из сестёр. Нужно идти, нужно. Не сидеть в доме, только не здесь. Не видеть спящего, похожего на мёртвого. Или мёртвого, похожего на спящего…?