Степень одержимости

Итэр заходит в её спальню, не постучавшись — впрочем, как и всегда, — и не удивляется, когда видит полный бардак: скомканное одеяло с кофейным пятном на полу, разбросанные по углам подушки, листы, вырванные безжалостно и неаккуратно из книг и прибитые гвоздями к стене. А она будто и не замечает ни обстановки вокруг, ни гостя — продолжает сидеть спиной к двери и что-то писать в потрёпанном блокноте, пока его взгляд прикован к чёрным волосам, заплетённых в тонкую косу, с редкими седыми прядями и к сутулым острым плечам. Стоящую тишину перебивает хруст — грифель ломается, и кончик скатывается куда-то под кровать. Раздаётся тихий вздох — ей приходится открыть ящик стоявшей рядом тумбы и, не глядя туда, взять новый карандаш. На секунду она замирает. — Это ты? — вдруг подаёт та голос, но от письма не отрывается. — Приветик. Как жизнь? Итэр, подходя к кровати, решает ответить на этот раз (обязательно громко): — Никак. — А ты всё такой же хороший собеседник, — её голос, обычно пропитанный ленью, звучит равнодушно и устало. — Давно не заходил. Появилась сестра на горизонте? Или Селестия учудила что? — Что-то такое, — не тихо, но всё-таки и недостаточно звучно. Она оборачивается — всё, как обычно: измождённое бледное лицо, тёмные круги под глазами и синева губ, будто та всё ещё вынуждена есть суп из крыс и бумаг, будто та всё ещё сидит у маленького окна целыми днями и, смотря в молчаливое холодное небо, ждёт собственной смерти. Даже её взгляд — блеклый, внимательный и безучастный — не изменился с первой их встречи. Какой бы ни была та невозмутимой и терпеливой, ему не нравятся сложившиеся обстоятельства: он не изверг ведь какой, он любезно не приковал её цепями к кровати, деликатно отвадил слуг от «мерзкой человеческой женщины» и великодушно не запер в темнице, как это могло случиться с остальными незваными гостями Бездны. И, хоть та ведёт себя хорошо и разумно (по крайней мере, хорошо питается и не истерит), её тело продолжает не отличаться здоровьем. — Повторишь? — У меня были дела, — громче. — Ну, ты хотя бы не забывал меня кормить, — ухмыляется та. — Я бы не хотела вернуться снова к обоям и крысам. Хотя… у вас они, наверное, вкусные. Кстати, знаешь, что в Мондштадте есть одуванчиковое вино? — Опять ты про Тейват? — грубо обрубает Итэр, садясь на кровать. — Я опять про Тейват, — фыркает. — У тебя с этим есть проблемы? Ты бы хотел об этом поговорить? — издевательски тянет она с унылой улыбкой. — Конечно, не хотел бы, тебе только дай помолчать. Ладно, поговорим о Земле. Знаешь же, там нет зелени. Здесь тоже нет. А в Тейвате она есть, но я здесь. Почему-то. — Почему-то, — шипит он. — Что? А, всё, поняла. Ну-ну, не ной, — пренебрежительно кивает она и, кинув куда-то к тумбе ручку с блокнотом, приползает к нему. Усаживается рядом, но держит расстояние — примерно сантиметров тридцать; внимательно глядит в его лицо, изучает. И вновь она делает это — пытается вскрыть и узнать всё-всё, кто он такой, что чувствует — мысли будто становятся читаемыми. Ему нравится: лучше пускай она исследует его, чем мир или других людей — так спокойнее, а Итэру скрывать нечего. — Оставишь острова с зеленью? В Тейвате. Когда наконец захватишь его, или что там с ним собрался делать? — Посмотрим, — он покачал головой. Никогда в открытую не признаёт, что выполнит её любую возможную просьбу (только если она не задевает его эго). Та склоняет голову к плечу, и смотрит, смотрит, смотрит-смотрит, долго молчит — Итэр уже знает, что мысли и наблюдения увлекли её настолько, что она забыла ответить. Надо только подождать. — Всё-таки ты гораздо лучше целуешься, чем разговариваешь, — наконец говорит саркастически. — Какой родился. — Я бы хотела родиться в Мондштадте. Наверное, там здорово. Свежий воздух, много деревьев, весёлые люди и вкусная еда, — её голос спокойный, интонация — ровная, никакое слово не выделяется — больше похоже на бессмысленный поток фраз, если не прислушиваться, да и на лице той не отражается ни восторга, ни мечтательности, ни интереса или горечи, хотя уголки губ дёргаются. Но это у неё нервное. И глаз иногда тоже. Бывает, что и левая нога трясётся — особенно во сне. Итэр иногда думает, что вот-вот — и у неё пойдёт пена изо рта, а тело начнёт извиваться в конвульсиях подобно склизкому дождевому червяку в луже. — Вот бы там пожить. Я бы спала на траве и ела закатники. Хлопóк. Кожа его ладони жжётся — похоже на не особо ощутимый укол совести. У неё — краснеющая левая щека и пронзительные бесстыжие глаза. На самом деле, ей не очень-то и хочется в Мондштадт — о нём в книгах только сладкие сказки; кому они только понравятся? Ей уже хорошо в этой «Бездне» — какая же это бездна? — в умиротворённой тишине, в тепле и уюте: у неё есть мягкая постель (не ледяной бетон с дай Бог ворохом окоченевших газет), горячие супы не из бумаги или котов, бесконечный запас блокнотов, где она может писать бесконечное количество повестей и стихотворений, и предельный минимум оргазмов. Конечно, за окном мрачные горы с фиолетовыми верхушками, вместо непригодной земли — чёрный зловещий песок, от которого идёт дымка, вместо ветра — вечные сухие бури, повсюду — прогуливающиеся монстры. Монстры, которые её и пальцем не касаются. Она не голодает, находясь на грани, не мёрзнет и не сходит с ума от одиночества и недоверия к любому представителю уже малочисленного рода человеческого. И никто у неё не крадёт запасы, избивая до полусмерти во время метели, не вламывается в её с божьей помощью держащееся на ветру убежище и, убив единственного друга — ослабшего мальчика лет одиннадцати, — не насилует с риском заразить хламидиозом, сифилисом или чем ещё страшнее, вжимая в пол, размазывая её лицом кровавые лужи того самого мальчишки. У Итэра миловидная внешность и всего лишь скверный характер — так думает она. Но у него есть и хорошие черты, да и с ним рядом находится даже приятно. — Как же там было… Ах, да, точно: «В вашей воле меня презреньем наказать», — громко смеётся, когда шею обхватывает чужая ледяная рука. — Ты сдохнешь скорее, чем уйдёшь от меня, Рамина, — жёлчно шепчет на ухо (едва ли та его услышит) и вжимает в матрас, сумбурно ощупывая сквозь майку исхудалую грудь одной ладонью и другой — скользя по бедру. — Повтори, — снисходительно улыбаясь, припуская лямки майки, тихо просит. Прикасается к его косе, свисающей через плечо, и поправляет. — Ты ведь опять сказал что-то наподобие «ты моя» или «принадлежишь только мне»? Повтори, — её слова звучат безэмоционально. — Ты не имеешь права даже думать о том, чтобы жить не здесь, — как факт. Как что-то неоспоримое и нерушимое, и почему-то она остаётся довольной. Он ведь всё-таки давно не заходил. И лучше она будет жить в Бездне, чем на Земле или каком-то там Тейвате.