Как ко мне посватался ветер

Софья влюбляется в смертного. Ей немного за девяносто, и к власти только-только приходит Баал — юная сегун шлет во все края своих гонцов, чтобы познакомиться с правителями земель. Ей срочно нужно закрепиться у власти — в Инадзуме, где свергли императора, обстановка шаткая. Мэй уже признана архонтами — время быть признанной людьми. Делегация в Снежную, наверно, самая многочисленная и самая опытная — и Царица правда не ожидает увидеть среди дипломатов двадцатилетнего мальчишку-самурая. Но быстро понимает, почему его взяли — Шуджи смешливый и очень-очень умный, и руки у него вечно в заживляющих повязках, и с мечом он обращается столь же легко, как и со словами — непринужденно, почти танцуя, словно ни к чему не относясь всерьез. Будто он не на дипломатической миссии, от которой зависит отношения между двумя нациями, а в путешествии с друзьями — и такое отношение по-странному притягивает. Они в первый же день сбегают с приема — нет, не по-настоящему, понарошку, на бумагах это все выглядит цивилизованно и официально, а на самом деле — как есть, сбежали; Шуджи перелезает через забор и сигает в ледяное море, а Софья вытаскивает его из воды за шкирку и укутывает морозным пологом, чтобы он не замерз — самурай только смеется, солнечно щурясь, щелкает пальцами и моментально высушивается легкими потоками пиро и анемо. Шуджи похож на чудо, на сказку — единственный на свете человек с двумя Глазами Бога, и Софья до сих пор помнит, как Мурата и Венти спорили, кому же этот сумасбродный мальчишка достанется — не достался в итоге никому. Шуджи не бывает серьезен — он хватает архонтку на руки и кружит, прижимая к себе и слушая ее заливистый смех, он расцеловывает ее щеки, он говорит о том, что там, за звездами, тысячи и тысячи миров, в которых он хотел бы побывать. - Не хочу задерживаться тут надолго, - жмет он плечами беззаботно, как ребенок, и апельсиновое солнце путается во взлохмаченных шоколадных кудрях, - если я буду тормозить, то не успею увидеть все, что есть во Вселенной, до того, как настанет последний день мироздания. Софья не слушает. Софья целует его в лоб — и старается не думать, что так целуют либо детей, либо покойников, Софья говорит ему — оставайся, мне в Снежной нужны такие умы, как ты; он очень умный, с такими мозгами ему прямая дорога в правители, и она чисто из деловых соображений не хочет его отпускать назад в Инадзуму. Чисто из деловых. Да. И ей кажется, что у нее в груди тоже солнце, а за спиной — крылья, и ее крио трещит и плавится, сдаваясь натиску пиро и анемо, и с ним так легко-легко, что почти неправда. Шуджи — далекий теплый ветер с южных морей, Шуджи — солнце чужой земли, вспышка, момент, то, что не ухватить пальцами, так, как не схватить ни свет, ни воздух. И она доверяется ему, не думая, что они слишком похожи на старую сказку о Снегурочке — она снимает перчатки, обнажая проклятые руки, моментально замораживающие до смерти любого, кто их коснется, а Шуджи, улыбаясь влюбленно-светло, берет их в свои, окутанные огнем и ветром, и целует каждый палец. И живет. Софья начинает верить в то, что он бессмертный — или просто безумный настолько, что смерти самой интересно, до чего он дойдет. Шуджи остается в Снежной, Шуджи с нежностью, которая удивительно, как вместилась в человеческом сердце, зовет архонтку царевной-демоном, Шуджи свешивает руки со спинки трона по ее плечам и ставит подбородок ей на макушку, когда в зале никого нет, и рассказывает, что вон тот ее советчик пусть идет лесом, потому что врет напропалую, а вон того стоит приблизить, он хороший. Шуджи — как непробиваемый щит, как верный меч, как солнце, отогревающее землю после пушистой зимы и зовущее траву на свет. Снежная при них расцветает. Софья плетет венки из ландышей и безымянных степных трав, и белый на темно-каштановом смотрится почти что небесно; Софья срывает с неба звезды и цепляет их на спутавшиеся пряди, отдавая судьбу в руки теплому ветру в человеческом теле, а Шуджи целует ее, и губы у него на вкус как земляника. Она чувствует себя человеком. Но ей — немного за сто, а ему тридцать пять, и в страшно-бездонных карих глазах тонут блики, на мгновения отражая печаль и страх. Шуджи боится жить. Боится стареть, становиться немощным — Софья клянется, что будет любить его даже дряхлым стариком, потому что ей ли, архонтке любви, смотреть на внешность, а не на душу, и ей даже кажется, что он ей верит — тычется лбом в плечо и обнимает крепко-крепко, говоря, что любовь к ней однажды сведет его в могилу. Софья, наивная девочка, думает, что он шутит. Шуджи похож на сказку, на лучик света, на теплый ветер с моря — мимолетный, такой, что не поймать и не заставить остаться, а она все равно надеется по-глупому, что любовь сильнее смерти и страха жить; ей всего лишь немного за сто, а ему — тридцать восемь, и у них еще все впереди. ...мир рушится, когда она находит его мертвым. Ей сначала даже не верится, что изломанное и израненное тело воина, лежащее в последнем зале недавно найденных подземных руин — это действительно ее Шуджи. Но у трупа его волосы, его одежда, его талисман, который она же сама ему и сделала, чтобы даже самый жуткий заполярный холод не взял его, - у него два потухших Глаза Бога на поясе. Мир и правда рушится. Ей до слез, до спертого дыхания больно, и она не считает дни — непозволительная роскошь для правительницы, но она по-человечески безответственно разрешает себе потеряться в работе и вечном долге перед страной, только чтобы не думать. Шуджи хоронят на третий день, как героя, отдавшего жизнь в зачистке опасных руин, населенных чудовищами, - хоронят здесь, в Снежной, где он жил и неофициально правил восемнадцать лет. Восемнадцать. Это едва ли срок человеческого совершеннолетия. Столько живет любовь? Мир рушится, но она собирает его вновь — как мальчик из сказки складывает из льдинок слово «вечность», так и она из осколков стекла лепит витраж, даже более прекрасный, чем то, что было раньше, лепит и вставляет на место — и ничего, что попутно пальцы режутся об обломанные острые края. --- Царица влюбляется в Бога Лесов. Он… спокойный. Спокойный и очень рассудительный, и чувства к нему такие же — она поначалу даже не осознает, что влюбилась. Ей четыреста с чем-то лет, ему как архонту чуть больше двух тысяч — младше нее в их кругу только Баал. Бог Лесов подобен вековым деревьям, растущим в его владениях, недвижимым и мудрым; он молча читает вместе с ней многотомные произведения классиков, сидя под тенью лесных исполинов, и позволяет ей переворачивать страницы без спроса. Царица чувствует себя защищенной, словно укрытой еловыми лапами и мхом — Бог Лесов древен, как его джунгли, он когда-то бродил по ним элементалем, прежде чем стать Дендро Архонтом. С ним уютно. Стабильно. Он не похож ни на солнце, ни на ветер, он монументален, как обросшие лианами гиганты-деревья; он — вековечный лес, сумрачный и прохладный, пестрящий солнечными зайчиками в траве в ясный день, пахнущий дождем и мокрыми листьями, когда утренняя роса еще не успела сойти. Бог Лесов спокоен и рассудителен так, как бывают спокойны и рассудительны лишь боги, видевшие в этом мире все — Царице кажется, что он вовсе не умеет злиться. Его любовь такая же спокойная — она мягко светится на дне карих, как дубовая кора, глаз, и от нее плавятся, теряя остроту, неровные края неумело склеенного витража; она наконец-то может дотронуться до своего сердца, не боясь порезаться. Бог Лесов осторожно стягивает с ее ладоней черные бархатные перчатки лишь после того, как она, выдохнув и набравшись храбрости, разрешила ему это сделать; он любовно ведет кончиками пальцев по костяшкам, по фалангам, очерчивая источающие смертельную дозу крио-энергии морозные узоры, испещрившие светлую кожу. - Это проклятие бывшего Крио Архонта, - тихо объясняет она, - его предсмертный дар мне на прощание. Каждый смертный, который коснется моих ладоней, тут же замерзнет насмерть — поэтому я не даю их трогать никому. Береженого небо бережет. Бог Лесов подносит ее руки к губам и целует — необычайно для него невесомо, почти неощутимо; у Царицы что-то екает в сердце, но тут же превращается в успокаивающее и обволакивающее, как пуховое одеяло, тепло. - Ты сильная, снежинка моя, - он прижимается к ее пальцам лбом, и у Царицы спирает дыхание от счастья — от спокойного, глубинного счастья, похожего на жар, которым дышит хорошо растопленная печь, и ей хочется заобнимать любимого до хруста в костях. И она поддается этому неподобающе ей, Царице, юному порыву — кидается к нему на шею и прижимается что есть сил; нос щекочет запах древесной коры и мха, и чужие руки на спине словно закрывают, оберегая, от всего мира. Ей так спокойно — и от понимания, что у них впереди буквально вся вечность, в груди становится тепло. ...она утыкается лбом в древко бердыша и жмурится — не плачь, держись, дыши, скоро все соберутся, скоро придет ее любимый, и тогда все станет легче, и она придумает, что дальше делать. Ощущение, что их всех просто-напросто использовали, а потом выбросили, словно некачественные одноразовые инструменты, отдается тошнотой в глотке. Царица поднимает глаза — Селестия, неизменная и вечная, насмешливо висит в заволоченных огнем небесах, издевается чистой белизной, такой непорочной на фоне общего хаоса, что хочется содрать ее с небосвода и швырнуть в алое, как лесные пожары, море. Леса горят — Сумеру и Снежная в огне, и в январе не выпадает снег, и Царице впервые за всю жизнь так обезоруживающе страшно; ей хочется проснуться, это все слишком похоже на сюрреалистический кошмар — весь этот Катаклизм и в частности то, как Селестия их руками стерла с лица вселенной целый народ лишь за то, что люди посмели мечтать и тянуться к знаниям. Царице страшно. Царице ужасно страшно, и она жмурится, чтобы не смотреть на то, как вокруг нее красный забирает все остальные цвета — а если следующими будут снежнянцы? Если следующими будут остальные архонты? Если следующим станет Бог Лесов, Моракс, Барбатос, Мурата — если следующей станет она? Пожалуйста, вернитесь. Она не знает, кого молить — Селестия их предала, а где творец — неясно, и Царица не знает, слышит ли он там голоса тейватцев, - а потому она просит у всех миров разом: пусть они вернутся. Пусть все Семеро будут живы, пусть они сейчас придут сюда, на их обычное место сбора, и всей толпой они уже придумают, что делать и как мстить, и все будет хорошо, все обязательно наладится… Она слышит за спиной треск телепорта и разворачивается, рывком выпрямляясь — на нее глядят потерянно янтарные глаза. Моракс выглядит так, будто хотел что-то сказать, но при виде нее он словно язык проглатывает — только замирает и виновато отводит взгляд, поджимая губы. - Прости, Белет, - сдавленный шепот от непоколебимого Гео Архонта слышать жутко, - он больше не вернется. Я не знаю всех подробностей, но… это была порча. Никто не успел прийти на помощь. И нет, мир не рушится, и земля не уходит из-под ног от этих слов — но там, где раньше в груди светило маленькое мягкое солнце, становится оглушающе, давяще пусто, и в руки злым январским снегом впивается цветная стеклянная пыль. --- Софья влюбляется в Кусанали и думает — за что? Кусанали совсем юный; он как апрель, как несмелая поступь весны, как проталинки в следах ее танцующих шагов, как первые дни, когда температура наконец-то поднимается над отметкой нуля градусов. Бог Мудрости, новый Дендро Архонт, так непохож на остальных Семерых, что Царице иногда страшно к нему прикасаться — он так человечен, так поразительно по-смертному чист и открыт, что ей приходится постоянно напоминать себе о том, что у него, вообще-то, есть гнозис и что он способен за себя, если что, постоять. Она первое время, когда только узнала о новом архонте, постоянно сравнивала его с Богом Лесов — и выдыхала то ли успокоенно, то ли болезненно: не похож. Ничуть не похож. От него разит той же энергией Дендро, но на этом сходства кончаются — в Кусанали нет ни капли непоколебимости древних лесов, которой дышал его предшественник, нет ни единой черты погибшего бога; у Кусанали живой, беспокойный ум, требующий деятельности, постоянного потока знаний, и беловолосый юноша то и дело ворчит шутливо на то, что его окружают одни идиоты, разучившиеся учиться. Он прав. Он — единственный мудрец среди всех, кто окружает его при дворе, среди всех этих закостенелых умами безумцев, мнящих себя великими учеными. Кусанали — это дикий цветок, выкопанный и насильно посаженный в дворцовую теплицу на видное место: о нем заботятся, его оберегают, но эта забота душит, ограничивая и не давая расправить крылья. Он не хотел становиться правителем. Он — ученый, искатель, путешественник, и он сбегает из дворца при любой возможности, чтобы наконец-то вдохнуть полной грудью, он телепортируется ни с того ни с сего в Снежную просто потому, что соскучился — и нет, он не безответственный, он правда пытается делать для Сумеру все, что может, но он, хоть и архонт, все равно один против целого двора ложных мудрецов, с которыми ему не совладать. Кусанали — это цветы, это подснежники, которые он вплетает в черную косу своей возлюбленной, это редкие целебные травы, растущие полянками глубоко в лесу, и Софье страшно — потому что цветы растаптываются одним неосторожным шагом, потому что травы слишком легко выдрать из земли, и Кусанали такой же, как первые подснежники, хрупкий из-за своей детской доверчивости — и Царице, знающей, насколько на самом деле смертны архонты, за него безумно страшно. Софья боится, что его тоже растопчут. - Не люби меня, - горько смеется она, - что хочешь делай, только не люби. Ей страшно не потому, что она сама снова умудрилась влюбиться — а потому что Кусанали так преданно, отчаянно и нежно любит ее в ответ. Двое за подобное безрассудство уже поплатились жизнью. Но там, где когда-то сверкало чистейшим льдом хрустальное стекло, где потом бросал цветные тени витраж, сейчас упорно прорастают цветы, не желая мириться с колючим неприветливым морозом. Может быть, потому, что знают — там, под сердцем, не зима, там кипяток, к которому не прикоснуться рукой — тут же ошпаришься, вот и нежатся, сумасбродные, в разогретом им воздухе, распускаясь во всей своей хрупкой красе. Софье страшно — а Кусанали кладет голову ей на колени и ласково массирует выпирающие костяшки ее пальцев, доверчиво прижимаясь к ним щекой и ничуть не боясь смертельно опасного холода. Софье страшно — но она все равно млеет, сдаваясь, когда Бог Мудрости заплетает ей пестрые ленты в косу и втыкает в нее сорванные с лиан цветы, из-за чего она становится совсем непохожей на суровую и жестокую Царицу Снежной, объявившей войну самому миропорядку. Софье страшно — но сквозь вечную мерзлоту въевшейся в кости боязни быть любимой проклевываются первые ростки надежды, упорно отогреваемые далеким южным жаром - и, может быть, однажды на смену безжалостной зиме придет наконец весна.