Locus communis (лат. Избитые истины).

- Пошли, пошли! – Таня звала Гарри и тянула на себя, мертвой хваткой вцепившись ему в рукав мантии. Тот нехотя сопротивлялся: сегодня Гермиона обещала его заклясть в случае ухода – ведь надо готовиться ко второму туру Турнира Трех Волшебников. Но обещание есть обещание – он обещал Тане показать квиддич, и сам хотел полетать на контрабасе Феофила Гроттера. Но интерес и Таня взяли свое – он шел уже гораздо охотнее и, специально для Тани, облачился в форму ловца. Таня так же волокла в чехле свой магический контрабас. Хотя Гарри неоднократно просил нести его сам. Но она коротко сказала, что предпочитает это делать самостоятельно. Вот он вышел со своей метлой в поле для квиддича, окутанное предрассветным туманом. День предвещал быть солнечным и ясным. Легкие облачка, морозец – просто великолепная погода! Таня уже ждала его с контрабасом и смычком в руке. Она села на контрабас, крепко зажимая его ногами. Вытянула смычок и произнесла, взмахнув кольцом: - Тикалус плетутс! – и взлетела вверх. И вполоборота уставилась на стоящего на земле Гарри. Гарри слабо ей улыбнулся, вскочил на метлу и рванул в высь ясных небес. Впрочем, Таня не отставала. Они входили в разные фигуры, делали сальто и мертвые петли. Метла и контрабас словно слились в единый дуэт. Они оба, смеясь во всю силу их легких, летали над замком, который был запорошен снегом и покрыт льдом. Татьяна лихачила на своем инструменте ничуть не меньше Гарри. И вот они уже играли в догонялки. Метла была чуть более маневренней, чем инструмент Феофила Гроттера. Да и ветер тоже не делал поблажек: то и дело Гарри и Таня протирали руками замерзшие от ледяного ветра лица. Они с веселым гиканьем и криками приветствовали входящее на небосвод солнышко. Его яркие лучи ослепляли летающих и отражались от многочисленных сугробов и заносов, заставляя делаться белый снег ослепительно золотым. И зависли друг напротив друга. - Ну что, спускаемся? – проговорил громко Гарри, его голос едва был слышен за скрипом ветра. - Да, - Таня взмахнула смычком и плавно начала опускаться вниз. Гарри спикировал и тоже оказался на запорошенном снегом поле. Они снова засмеялись и наперебой начали доказывать друг другу, что были раньше и быстрее. Таня сейчас была чудо как хороша: капюшон темно-зеленой, болотного цвета куртки болтался где-то за спиной – она его отбросила; зеленые глаза светились восторгом и радостью; рыжие волосы были чуть припорошены снежком и разметались в беспорядке от встречного ветра- в них застряли снежинки, которые не желали таять. Но ее руки покраснели, и она их потирала – все же было очень холодно. Гарри перешагнул свою метлу и взял их в свои, согревая. И чуть поднес к своим губам. Глаза Тани засветились еще большим восторгом и тихой нежностью. Она мило покраснела. И опустила глаза. Но Гарри шагнул еще ближе. Он осторожно отнял правую руку, продолжая левой согревать ладони Тани. Провел ей по ее рыжим волосам, очищая от набившихся в них снежинок. Таня подняла голову. Они были слишком близко… Его рука бережно провела по ее щеке, потом соскользнула на талию, притягивая к себе. Таня была не против. И вот они соприкоснулись губами. Мир остановился и замер в ожидании. Сначала поцелуй был легким, почти невесомым. Но скоро он углубляется. Таня обвивает руками Гарри, прижимаясь к нему все сильнее. Они целуются и не обращают внимание на то, что недалеко от них, прямо на трибуне, восторженно на них любуется Гермиона и с ужасом и непониманием смотрит Рон. Они на миг останавливаются, чтобы глотнуть воздуха, но тут же все повторяется снова. Рука Тани уже зарылась в его черные, как смоль, волосы, другая – скользит по спине. Руки Гарри же смело ныряют под куртку, гладя ее по спине, поверх свитера и вызывая у нее бегающие мурашки. Они оторвались друг от друга. Таня улыбалась ему, посмотрела в глаза. Но они не размыкали объятий. Миг, всего миг, но какой это был прекрасный миг! Идиллия прекратилась и они, словно по негласному соглашению заключенному между ними, идут обучать друг друга полетам на метле (это – Таню) и на контрабасе (Гарри). Гарри долго пытался разуметь как держать смычок и им управлять, но в итоге он все-таки сделал круг по стадиону. Опустившись, он пошел учить Таню. Но Таня, глядя как неуклюже летает на контрабасе Гарри, расхохоталась и в итоге слетела с метлы в удачно подвернувшийся сугроб. Испуганный Гарри понесся к ней на всех парах. Метла отлетела куда-то вбок. - Ты не ушиблась? - Нет же, дурак, тут очень низко для падения… - Таня смеется. - Ну, шею-то вывернуть можно, - с этими словами Гарри помогает ей встать и бережно отряхивает ее зеленую куртку от налипших комков снега. Так же заклинанием притянул к себе отлетевшую метлу. Таня поднимается и хохочет гораздо веселей. Гарри тоже не отстает. Два хохочущих голоса сливаются в тишине в один. Скоро оба замолкают. Гарри притягивает ее к себе и обнимает за талию, оборачиваясь к трибунам. И замечает своих друзей. И не только… Малиновый плащ Риты Скитер с этого расстояния не узнать было невозможно. Но она быстро растворяется среди деревьев. Гарри машет им. Герм, которая резко подтолкнула Рона локтем в бок, отвечает тем же. Гарри, вместе с Таней подходит к трибуне и извиняющим тоном говорит: - Гермиона, прости, я помню, что мы должны заниматься, но я обещал еще вчера показать Тане, как мы летаем. И вот… - Я все понимаю, Гарри, - она делает паузу и глядит на девушку, которая все еще обнимала Гарри, - время еще есть. Завтра. От этих слов у Гарри расцветает на губах улыбка: - Спасибо, завтра точно! – Гермиона кивает ему. Рон все еще морщит свой лоб, стараясь дать и подобрать определение поведению лучшего друга. Но Гарри переводит взор с Гермионы на него и тот улыбается в ответ: слишком уж счастливый вид у Гарри, которого тот еще не видел. Гарри говорит Тане, да, в общем-то, и всем: - Мы пойдем… пожалуй. Пока. И парочка отправляется снова к метле и контрабасу. Они взмывают в воздух и снова начинается игра. Но Рон и Гермиона с Ритой Скитер были не единственными свидетелями. Отодвинув шторы, стоя у большого окна, в директорском кабинете за ними наблюдал Дамблдор. Пара голубых глаз смотрела через очки-половинки. Странное выражение его лица было, скорее, омраченным печалью, чем радостью за двух влюбленных. Он закрыл свои глаза.