Разлитые чернила

Бордовые полы плотных портьер покачнулись. Пальцы сжали тонкий очин гусиного пера. Кажется — обернись, успеешь уловить в тенях очертания сгорбленной твари. В её мрачном силуэте вишнями сияют зловещие очи, а на устах тошнотворная улыбка. Улыбка — название присуще человеку. У этих же тварей скорее мерзкое сочетание мясистых губ и зияющее за далёкие мили отторжение. Сгорбленные в плечах, они выползают из-под земли с заходом солнца. Из самых мёрзлых нор и глубоких царских окопов. Оттуда, где не достанет единый солнечный луч. Солнце — друг наш. Солнце одаривает земли золотыми колосьями, всходами урожаев, добрым теплом и миром во всём мире. Земли спокойны днём, а ночью их накрывает мёртвая тишь. Каждый шорох и слух листвы дерева пойман любопытным ухом. Ни один бедняк не сует свой бородавчатый нос наружу. Бездомные равняются с земельной пылью и прячутся в тёмных переулках. Засыпают, точно сон сможет уберечь их от смертной участи. Кто-то же наоборот — не смыкает глаз, падает от каждого писка бродячей крысы, собаку со своим врагом путает. Лишь солнце… Солнце — друг наш. В нём купается рассвет, ему рад целый свет. Отец Дэмонтаниэля всегда тихо добавлял: «Или упырь лишит тело твоё крови, или ты лишишь бескровного упыря тела». С наступлением ночи ставни дома всегда были накрепко закрыты, а длинные полотнища плотно укрывали комнаты от чужих глаз, ушей и слухов. Будто особняк обращался в хищного зверя, готового плюнуть своей тёмной раскалённой лавой в случайного прохожего или заблудшую юницу. Дом — второй друг. Надёжен и святым днём, и мёртвой ночью. За толстыми стенами и закрытой дверью твари до тебя не добраться. За портьерами не виден огрызок полумесяца или алый глаз. Лишь тусклая свеча в канделябре даёт глядеть на себя вечерним часом. Особенно, когда за ставнями всё белым платьем одето. Свежую кровь на белом снегу видно куда лучше. Почему-то именно эта мысль пришла сыну государя этим вечером. Только вот, вампиры за собой следа лишнего не оставляют. Два малых шрама на шее и испуг в мёртвых очах. В деревне всегда слух поднимался, кто пал сегодня, а кто завтра падёт. Падёт и не встанет уже, а в глазах и отражения своего убийцы не останется. Народ всё песни складывает, умерших поминает да продолжают дни коротать, будто и не жмутся ночью в углы своих скромных комнаток, не укрываются тонкими одеялами с головой, ноги поджимая. А отец всё сидит на краю широкой постели, на сына своего смотрит. Спит или притворничает? Вздохнёт государь, помолится за мальчишку и портьеры со ставнями оглянёт. Кто-то струну перебирает, кто-то с дочерью прощается. А Дэмонтаниэль всё сидит у окна, локтем о ставни упирается. Слушает рассказ отцовский. Рисует на запотевшем стекле человеческую фигуру, а отец поправляет. То спину в горб обратит, то из рук сухие ветви вырастит. Словом, у мальчика с детства образ этот залёг. Спина горбатая, руки ядовитыми лозами тянутся, кожа страшно обвисает, а сквозь гнилую морду два глаза хищно светятся. Луна в них отражается алым, ничего хорошего не предвещает. В чащобе леса безопаснее, нежели с тварью этой наедине. Там, где кристаллом блестят языки рек и горсти озёр. Дэмонтаниэль никогда не был там ночью. Да и вряд ли кто-то был. Вампирская клетка сковала народ по рукам, ногам и шеям. Во сне в особняке следы от кривых когтей рассекают толстые стены. Предвещают, напоминают о себе. Шепчут что-то на ухо, гипнозом своим к алой Луне зовут. Мальчик всё равно, вопреки отцовскому запрету, раскрывал портьеры холодными ночами. Наблюдал, как медленно хрустальный снег клубами к сугробам спускается. Представлял, как где-то далеко, за толпами густых деревьев, грустно разливаются серебряные ручьи и цветут неземной красоты цветы. В реках холодным отблеском небеса купаются. И Луна, совсем не зловеще алая, добро путь указывает. Белее снега, она сияет среди тёмного небосвода и веснушек звёзд. Дэмонтаниэль влюбился в Луну так, как ни в какую девичью руку на царских балах. Бывало, в танце теней что-то привидится, а через секунду — всё, будто слепой дурак здесь только ты. Тогда Дэмонтаниэль в последний раз ввысь заглянет, украдёт вид ночной себе в голову да портьеры со ставнями прикроет. И комната вновь с тьмой заиграет, никакой просвет не коснётся дощатого пола, никакая тварь не раскроет пасть свою. Лес за окнами хмуро гнётся, ветер воет монотонные песни, Луна плывет то скромным полумесяцем, то серебряной монетой. Дороги близ леса косо тянутся, редко по ним тень человечья скользнёт с опаской, а лес молчанием золотым ответит. Лес рос, годы тянулись закатом и рассветом, Луной и Солнцем. Дэмонтаниэль всё меньше пускал лунный свет в комнату, ставни и того отворялись реже. Постепенно юношей завладело липкое недоверие к темноте и жителям по ту сторону окна. Точно лес исчерпал всю свою доброту и был готов утащить в чащу заблудшую душу. Дэмонтаниэль всё ещё свято восхищался красотами своих земель днём, однако отец вырастил в нём плоды осмотрительности. Завядшие цветы за лесом склоняли свои головы к прозрачным речным водам. Склоны и заливы средь леса. Всё это лишь маска и притворство. Притворство похуже того, когда дети обращаются спящими, дабы ринуться к окну, когда отец покинет покои сына. Даже позавидуешь этим бесстрашным сорванцам. Только вот к окну они больше не сунутся, когда услышат три тихих стука в окно. В глазах Дэмонтаниэль отпечатал штамп очаровательной миссис Луны. Даже её, где-то далеко в необъятном небе, загипнотизировали глубокие глаза упыря. Только густые облака укрывают Луну от чужих глаз. В её печальном силуэте найдёшь себя, таким же одиноким среди весёлых компаний созвездий. Отец учил в детстве различать их. Пока упырь не достал до царского лакея. По всем землям слух прополз ядовитой змеёй. Тогда отец строго запретил раскрывать портьеры после наступления заката. Вампиры приносят одни только беды, понял в тот день Дэмонтаниэль. И закрыл ставни окна, как только золотистая корка уходящего солнца накрыла верхушки леса. «Дорогой Отец, здравствуй! У меня всё в полном порядке. Ночами окна закрываю, лунный свет в комнату не пускаю. Днём учусь, за домом смотрю. Эбэль спит спокойно, без происшествий, мама обо всём позаботилась. Собираемся на ужин вместе, по тебе очень скучаем. Дела обстоят обычно, но без твоих шуток нам бывает безотрадно. Эбэль растёт на глазах, да глаза у неё краше лесных озёр! Вся в маму, а за поведением твои повадки замечаю. Даже перо держит, как ты. Чудо. Мы в полном достатке. Как ты говорил в детстве? Золотые колосья — в доме порядок? Верю, что у тебя сейчас всё хорошо. Ты всегда был добрым родителем и надёжным охотником. Сам за шею этих упырей возьмёшь, нежели они своими уродливыми мордами к кому-то приблизятся! Мы гордимся тобой! Всегда буду брать с тебя пример. Ждём твоего возвращения каждую секунду. Мы тебя любим!

Твой сын, Дэмонтаниэль Келлерман»

Перо дрогнуло в сторону, оставляя вместо точки странноватый завиток. Дэмонтаниэль напряг плечи. Про бессонные ночи он смолчал, да в тусклом огне свечи не видно черной смолы под нежно-голубыми глазами. Совсем недавно юноше исполнилось восемнадцать лет. Келлерман возмужал, лицо его показало наружу изящные черты и выразительные глаза, мягкие локоны и очаровательную улыбку. Чудная краса, которой позавидует городская девица. Отмечать, правда, пришлось в отсутствии отца. После череды зверских убийств город поднялся на уши. Бескровные тела, два крошечных шрама на шее, всё говорит об одном — вампиры. Или вампир. Особо опасная особь попалась, кажись. Уже как третий месяц отца нет дома, только редкие небольшие письма на пергаменте посещают одинокий особняк. Дэмонтаниэлю всё не спится никак. То во сне стук робкий послышится, то клыкастая пасть покажется. И отец, бледный такой. Среди городских улиц, на главной улице мирно лежит. Тихо так, не шевелится, слово не скажет, груди не поднимет, а глаза его раскрыты в ужасе неземном. И не моргают. Тогда Дэмонтаниэль вставал с постели. Шагал с одного конца в другой, портьеры раскрывал, дрожа. Луна светит неприветливо. Тропы косо тянутся, да леса хмуро склоняются, спины гнут. Ветер макушки колышет, песню свою напевает. Всё, как это было в детстве. Зима только тёплая выдалась. Снежные шапки совсем слегка леса коснулись. Дэмонтаниэль не разглядывает белых дорог и трав в снежной паутине. Он смотрит, не считая секунды. Смотрит, будто в последний раз. Но там никого нет. Никого. Дэмонтаниэль никогда не видел вампира. Он имел предложение об этих тварях. Как пол, что под ногами человечьими трещит, под их же ногами молча прогибается. Как грудь их фальшиво вздымается, а дыхание отсутствует. Как голову белую вкривь склоняют, точно размышляют о чём-то, точно разум у них людской. Как с тенью сливаются, а после в лес дремучий утаскивают, ведь и не отыщет там тебя никто. Как по окнам стук короткий скользнёт, а короткий хохот — последнее, что жертва под гипнозом слышит. Перо выпало из пальцев, пачкая письмо грязными разводами чернил. Стук. Точно. Вот, что будило Дэмонтаниэля среди глубокой ночи. Не вой блудного ветра. Не бой холодного дождя. Не хитрые кошмары. Стук. Тук-тук-тук. И тень за портьерами. Дэмонтаниэль губы сжимает до боли, до кругов перед глазами веки смыкает. Будто это сможет отделить его от внешнего мира. Будто это отгонит несчастную тень от портьер. Будто стук покинет дом навсегда. Сейчас — только свеча друг его. Дэмонтаниэль дышит так, что ему кажется, свеча уже готова потухнуть. И не зажжётся отнюдь. Он глубоко вздыхает. Он что это, струсил? Ему повезло, что все восемнадцать лет его окно не посещал и единый звоночек опасности. Вернее, стук. А может посещал? К чёрту. Ему повезло, что он родился не глухим, не слепым. Его отец сейчас ловит опасного упыря, а он содрогается от глупого стука. Да его отец глаз не смыкает, там, в городе! А что, если это та самая опасная особь?.. Да и к чёрту! Дэмонтаниэль Келлерман, струсил опять, да? Тогда не быть тебе сыном своего отца. А если Эбэль ночами тоже стук этот слышит? Дэмонтаниэль трёт виски, спускается холодными ладонями по щекам и бесцельно глядит на портьеры. Ну, что, тварь ты эдакая? Думаешь, не замечает тебя никто? Дэмонтаниэль выдвигает ящик стола. Средь желтоватых бумаг, писем и другого склада вещей отыскивает нужное орудие. Острый клинок из чистого серебра, отливающий блеском Луны. Отец подарил его четыре года назад. Необычный и необыкновенно полезный подарок на день рождения ребёнка, однако. Только воспользоваться лезвием не показывалось возможности. В свете свечи серебро отливает тёплым пламенем. Было бы здорово, будь этот клинок огненным. Можно сразу и вампиров серебром нанизывать, и тёмных ведьм пламенем изгонять. Ведьмы, кстати, тоже интересные особи. Правда Дэмонтаниэль от отца о них почти ничего не слышал. В голубых глазах опасно блеснул огонь. Он ещё долго наблюдал за портьерами, тонул в тенях и тусклом свете. Твоё время пришло. Ладонь крепко сжала надёжное основание клинка. Он встал, слыша свой робкий шаг. Если бы вампиры могли видеть человека насквозь, то Дэмонтаниэль непременно бы проиграл им в решительности. Сейчас он впервые увидит вампира, да? Сгорбленную фигуру, что сидит на окне снаружи, уродливую голову вбок склоняет так, что ветер на опушке стихнет. Главное, в глаза не глядеть, клинок из рук не выпускать, в бегство не бросаться, подобно трусу последнему. Интересно, что чувствовал отец, когда убивал своего первого вампира? Что чувствовал, вонзая серебро в клыкастую глотку. Глаза наверняка красноту свою теряли, а холодные ручищи безвольно падали на пыльную дорогу. Вампирам, наверное, пыль эта, как дом родной. Ха-ха. У вампиров нет дома. Им вообще на Земле места нет. Дэмонтаниэль уверен. Уверен так же, как и в своих действиях, когда одним резким движением уносит плотную портьеру в сторону. Никого. — Чертовщина какая-то… Дэмонтаниэль судорожно выдыхает. Вот фантазия разыгралась! Будто ребёнок малый. Послышится же такое. Но… Он же слышал собственными ушами. Это галлюцинации? Настолько у него всё с головой плохо стало? Настолько кошмары довели бедное сознание? Гипноз? Дэмонтаниэль ложится спиной на стену возле ставней. Ноги отнимаются. Страх прошёл, теперь пришло странное расслабление. Странное, потому что Дэмонтаниэль всё ещё настороже, а тело мигом тяжёлым сделалось, точно после трудного дня. Стена светлого затылка касается, а пальцы в кулаки сжимаются. Юноша поправляет рубашку, пока пот на спине выступает. Ощущения не из приятных. А ещё неприятнее оказаться под клыками чёртового упыря. Сегодня весьма повезло… — Какие плохие вещи в Ваших хороших руках. Дэмонтаниэль чуть ли не подскакивает. Из рук клинок роняет. Серебро с глухим стуком бьётся о дощатый пол. Дэмонтаниэль не замечает этого. Все звуки заглушил голос. Голос, незнакомый ему. Бархатистый, заманчивый такой. Обманчивый наверняка. Морда то у страшил совсем не заманчивая. А Дэмонтаниэль уверен, что там, за спиной, это отродье. Он медленно оборачивается. Луна, звёзды, лес, тропа. Опять. Опять никого? — Не там. Дэмонтаниэль вздымает голову кверху. Боже. Перед ним предстала голова, точнее, перевёрнутая голова. Бесцветные локоны безвольно свисают с бледного лица. Сливаются со снегом на верхушках лесных деревьев. Танец чащи играл на фоне необыкновенного чудовища. Человеческое лицо искажается в хитрой ухмылке. Глаза прикрыты слегка, но смотрят внимательно так, точно лезвие воткнули тут только в грудь Дэмонтаниэлю. Средь бескровных губ розоватые клыки видны. Юноша не хочет знать, почему они розоватые, а не белые, как снежные хлопья. Он вообще не хочет знать кто и зачем перед ним висит. Но ноги к полу прирастают, а глаз оторваться от чужака не способен. В ртутных глазах алый блеск играет. Хищно и так, играючи, с интересом. Тварь имела изящные, Дэмонтаниэль по незнанию сказал бы даже аристократические, черты лица. Бледность же только выделяла необыкновенную и уникальную красоту упыря. Тот даже чем-то походил на альбиноса. Только альбиносы не имеют клыков и не пьют людскую кровь. — Впустите меня? Дэмонтаниэль опомнился. С трудом распутал ноги из лоз потрясения и одним движением задвинул портьеры. Свеча недобро пылала, а полотнища даже пошатнулись от силы в руках Дэмонтаниэля. — Прочь, Дьявольское Отродье! — Меня послал к Вам сам Дьявол, Дэмонтаниэль! — нараспев подхватил упырь, а за окном послышалось активное шевеление. Дэмонтаниэль боится, что это существо какими-то своими особенными способностями проникнет внутрь. Окно откроется само, а в комнате запахнет могильной прохладой. Он не хочет, чтобы этот день стал ему последним. Он не хочет, чтобы вместе с его разрушенными представлениями о вампирах пали и последние минуты. Внешность обманчива, верно? Чего люди ещё не знают о вампирах? Всю жизнь народ думает, что в безопасности, пока вампиры сливаются с толпой людей. Эту тварь можно просто принять за чудаковатого человека или того же альбиноса. Дэмонтаниэль сам бы никогда не поверил, что это и есть вампир. Перед ним рухнуло детство, горбатые образы на запотевшем окне и доверие ко всем. Ему хочется, очень хочется вернуться в то детство. Книжки со сказками под тонкими пальчиками, добрая Луна за окном и шутливые друзья звёзды. Он вжимается в стену, неверящим взглядом пол морозит да наивно глаза закрывает. Как в детстве. Точно закрытые ставни спасут его от всех невзгод. Впервые за годы у него на глазах влага выступает. — Ты ещё и имя моё знаешь, тварь?! — срывающимся голосом крикнул Дэмонтаниэль, но сразу вспомнил о спящей семье. Крепко зажал рот ладонью. — Где же Ваши манеры, государь? — тон упыря сладок, точно сок клубники. Клубника внутри гнилая только. — Я тебе не государь. Прочь, сказал! — Келлерман видит, как портьеры тень в себе скрывают. — Или ты совсем совесть потерял вместе с мозгами? — Вспомнить бы Вам, кому вы о совести напоминаете, Дэмонтаниэль. У Дэмонтаниэля зубы скрипят. Ему кажется, что стены комнат движутся. Кажется, что он в горящей клетке, а вскоре собственный дом раздавит его. Темнота поглотит остатки, а кровь со стен начисто вылижет упырь. И не подавится. Кости под развалинами покоятся. Пол под ногами мягким стал. Или это ноги отнимаются? — Полно Вам! Я пришёл с миром. — Прочь. Вампир замолк. Неясно — от замученного тона Дэмонтаниэля или по собственной прихоти. Может, он садист ещё тот, что людей до такого состояния доводит. Господи! О чём только Дэмонтаниэль думает. Это вампир. Он людей убивает, а ты ещё на ногах стоишь. Живой и здоровый. Суеверный до чёртиков перед глазами. В самом буквальном смысле. Если раньше Дэмонтаниэль не мог уснуть из-за преследований кошмаров, то теперь причина будет вверх ногами за окном виснуть. Летучая мышь нашлась. Он открыл глаза. Шорохи стихли, взамен кладя за собой мирное пламя свечи. Слабый свет её падал прямо на гусиное перо, очерчивая за ним странную тень. Рядом покоилось испорченное письмо. Письмо. Придётся переписывать. Только завтра. Сейчас у Дэмонтаниэля рука дрогнет, а отец по почерку настроение сына определит запросто. Келлерману уже начало казаться, что упырь оставил его наконец. Ни шага, ни стука, ни единого признака жизни. — Боишься меня? Дэмонтаниэль был наивен, предполагая это. Эти твари самые живучие на белом свете. Даже после смерти они выползают из сырой, промозглой земли, в кюветах поджидают. Людей закапывать следуют, оставляя за собой чёрный след погибели. Бессмертные существа, способные лишь уносить жизни других за собой. Дэмонтаниэль не ведает, сколько раз раскидывал в сторону этих отродий слово «тварь». Однако жалеть было не о чем. Тварь она всегда тварь. Каких бы красот или уродств она не достигала. Все её обманчивые речи, жемчуга очи, коварные улыбки, роскошные одежды и далее по списку на воображаемом пергаменте. То, что стоит сейчас за окном, никогда не будет другом народу. Нельзя верить даже человеку. О вампирах даже речи о доверии не может и быть. За красивыми слова кроется некрасивая ложь. Заговор и желание сожрать. Слово, неподходящее сыну статного государя. Только вот другого Дэмонтаниэль подобрать не мог. — Передаю Вашему отцу здоровья, Дэмонтаниэль, — юноша широко раскрыл глаза. Он что-то собирается сделать с его отцом?! — Извольте откланяться, Любимый. — Стоять! За портьерами уже никого не было.

***

Ночь Дэмонтаниэль не мог провалиться в сон. Его всё мучали мысли об отце. Почему упырь пожелал ему здоровья? Получит ли он ещё от него писем? Использовал ли свои чары гипноза на нём вампир? Почему кровать такая жёсткая? Он что, на досках с полотенцем поверх лежит? Так, а это здесь причём? Слишком много вопросов на этот день. А он ведь только начался! Солнце уже просыпается, руки свои по зимнему лесу раскидывает. Потягивается, белёсые поля золотым светом накрывая. Улыбается, в окна заглядывая. А окна закрыты. Улыбаться некому. Только сын государя, пример всем и вся не спит. Ждёт, пока солнечный удар его хватит, потому что уснуть не вышло. Лучше уж он на солнце в хлеб подгоревший обратится, ежели судьба у него такая. Всяко лучше, чем погибель под тварью клыкастой. Он щурится, сидя на широком подоконнике. В глазах его, огненной звездой освещённых, небеса отражаются. Редкие облака плывут, снегопада можно не ждать. Это хорошо, у тварей ночных меньше шансов выжить будет. И всё же, скучно в четырёх стенах этих. Толстых и надёжных. Только от одного дом спасти не может. От тоски беспросветной. День сменяет ночь, а тоска скуку погоняет. Так, что Дэмонтаниэль что и делает, то бегает от неё, только пятки сверкают. И проигрывает почему-то постоянно. Вот ему и веселье, вампиров под окнами прогонять. Как помашет тряпкой пыльной перед глазами его, так клинок серебряный не понадобится. Или это излишне дружеский жест? — Братец какой-то хмурый сегодня, — Эбэль хитро улыбнулась, глядя своими любопытными глазками на маму. — Эбэль, ешь, — Чиэ вздохнула, теперь тоже наблюдая за чёрными дырами под глазами сына. — Как спалось? — Замечательно, — Дэмонтаниэль вежливо улыбнулся и продолжил возить вилкой по полной тарелке. Конечно, Дэмонтаниэль сегодня выглядел крайне непривлекательно. И по всей видимости это волновало всех кроме его самого. Солнце стояло высоко. Удивительное зимнее явление. Мокрые ветви опускались к тропе. Некоторые даже не потеряли свою зелень. Погода стояла совсем осенняя, а ночью всё во тьме сольётся, точно и нет нигде следов проказницы зимы. Дэмонтаниэль не против обсудить погоду, только бы к бессонной ночи не воротиться. Вон, весна скоро, уже за окном облака слухи разносят. Облака похожи на волосы упыря. Бесцветные такие, на сугробы походят. Блестят при лунном свете, когда полнолуние соберётся. Красиво… Да, природа красивая, но точно не это существо. Это всё чары их, гипноз. Может Дэмонтаниэль и сейчас под гипнозом? Он смотрит в тарелку, а есть совсем не хочется. Точно под гипнозом! Маму никакой гипноз не берёт. Та недовольно на сына смотрит. — Сегодня оба полные тарелки мне оставите? — голос матери отвлёк. Чиэ горестно складывает руки, к лицу подносит. — Где же ваш отец… Отец… Дэмонтаниэлю от этих слов есть совсем перехотелось. Внутри всё сжалось, а глаза глядели сквозь тарелку. Рыба мёртвыми глазами уставилась на Дэмонтаниэля. Кажется, эту дохлую тушку оскорбляют даже после неминуемой смерти. Но сын государя не виноват, что его аппетит испортили ещё в самом начале дня. Зато он знает, у кого жадный аппетит этот всегда есть. Только рыбу он не ест. Дэмонтаниэль слышит, как мама вздыхает. Он любил её, а горе её было никому в этом доме не в радость, но и сделать никто ничего не мог. Отца из города удочкой выловить возможности не представлялось. — За папу… — Эбэль кладёт в рот одну вилку, забавно хмурясь. — А за маму? — Чиэ слабо улыбается, голову поднимает. — За маму, — вторая вилка. — За брата? — А за брата нечего, вон, грозный ходит, как туча, — Эбэль хохотнула, напоказ плеснув руками. — Что-то случилось, Дэмон? Дэмон. Только мама так Дэмонтаниэля окликала. Только самому юноше это прозвище не шибко нравилось. Слишком уж с «Демон» созвучно, а дьявольских отродий этой планете уже достаточно. — Нет, мам, всё в порядке, — он кашлянул в кулак, вставая с места. — Эбэль очень нравится твой завтрак, а я совсем не голоден. Спасибо! — Дэм… Шаги, шаги, шаги. Дэмонтаниэль не хочет есть, спать, танцевать, на солнце дни прожигать. Чудно́е ощущение преследует его по пятам. Будто он шагает по коридору, а его тень — совсем не его. Перед глазами пол пляшет, стены съезжают со своих мест, картины рты разевают. Он заходит в свою комнату. Закрывает наконец дверь и ложится на неё спиной. Взгляд украдкой пробегает по помещению. Небрежно застеленная кровать, те же стены без царапин, дощатый пол, плотные портьеры, внушительный шкаф, стол, свеча и письмо. Письмо среди остальных предметов выглядело даже внушительнее старого шкафа. Гусиное перо в протест лежало поверх пергамента. Захотелось съехать спиной по двери, сесть на пол и слиться с землёй. Такой вариант событий у него уже был ночью. Названный гость точно бы смог выполнить все желания Дэмонтаниэля. Особенно с гордой задачей «сравнять с землёй». Справился бы так, как никто другой. Келлерман ему ещё благодарен должен быть. От своих размышлений Дэмонтаниэль даже бодрее стал. Вот до чего доводят эти упыри. Пора начинать книгу писать, а не в письмах отцу лгать. «Дорогой Отец, здравствуй! У меня всё в полном порядке. Ночами окна закрываю, лунный свет в комнату не пускаю…» Дэмонтаниэль сжимает письмо в руках, слыша лёгкий хруст. Да, лье знатное. Келлерман измученным взглядом смотрит на новый пустой лист. И что ему, изволите, писать? «Дорогой отец, желаю тебе здоровья!». Пф!.. Дэмонтаниэль плечами дёрнул. Здоровья его отцу уже подавно пожелали. Да ещё кто! Такого счастья никому не пожелаешь. Может этот упырь ещё и счастья пожелает? Дэмонтаниэлю желательно. А то что-то от этого доброго явления осталась только буква «т». И слово на эту замечательную букву. Настолько, что Дэмонтаниэль выводит на пергаменте недобросовестную рожу этой «т». Хитрую такую, улыбающуюся во все два клыка. Чёрт. Испортил второй лист. Такое письмо он в своём самом страшном кошмаре отцу не отправит. Зато как эта «т» рада будет, аж волосы из белых в чёрные превратятся! Дэмонтаниэлю хочется рвать и метать. Чем он занимается? Вдруг решил художником-портретистом стать? Только портрет такой врагу не подаришь. Нет, не из-за уродства, а из-за лица на этом самом портрете. «Дорогой отец, здравствуй! У меня всё в порядке. Ночью сплю спокойно, портьеры закрывать не забываю. Дел в доме по горло…» По горло. Ха-ха. Нет. Юморит-юморит, обхохочешься. Только сынку не до смеха. Он сидит, а стул кажется ему безбожно неудобным. Точно скрипит от трещин и разваливается. Он готов думать обо всём, кроме ночного гостя. Однако ежели направить мысли Дэмонтаниэля в верное русло, то тотчас перед глазами образ теней за портьерами является. Неприятная явь, дежавю и видение в одном клыкастом лице. И, к худшему, в дьявольски привлекательном лице. Дэмонтаниэль не может признать этой привлекательности. Его разрушенные предположения столкнулись с суеверным характером. Страх не отступал так же, как это не делало и письмо, плывущее перед глазами. Ниспослал же Бог такую беду на голову! Письмо вновь отложено в дальний ящик. День — необыкновенное бремя безопасности. Келлерман потягивается, глядя на снежный пейзаж вперемешку с ясным небом. Пошатнувшись, он поднимается на две целые ноги, по ощущениям они уже подавно отвалились к чертям. По краткой дороге до постели в голове проскакивает мысль о прогулке на холодном воздухе. А-ля, мороз поможет взбодриться, а постель — это так, передышка на пару секунд. Дэмонтаниэль чувствует, как расслабляются мышцы, улыбаясь лицом в подушку. Прогулка, да, прогулка… Прогулка обязательно приснится ему в самом добром сне. Во сне, где сугробы достают до колена, а в широком поле стоит на солнце человек. Существо, походящее на человека. И во сне солнце ему совсем нипочём.

Тук-тук-тук.

Белые-белые сугробы… Солнце, разящее сквозь портьеры… Хрусталя рек… Темнота. И стук. Дэмонтаниэль лихорадочно открывает глаза. Тьма, тьма, тьма. Он слабо прикрыт одеялом, а с самого ещё не сняты дневные штаны и рубаха. Это волнует меньше. Стук. Какого чёрта этот упырь явился к нему днём? Дэмонтаниэль не шевелится, лишь слабо ворочает головой, дабы в окно взглянуть. Но нет. Сейчас, оказывается, ночь уже. Или вечер поздний, Келлерман только понимает, что портьеры зашторены, а за ними — тьма. Когда он спать ложился, так в окно солнце светило. Видно, мать заходила. То-то Дэмонтаниэль думает, чего это он одеялом накрыт, а в комнате — хоть глаз выколи. А стук? Келлерман вместе с ночным гостем на новый режим сна перестроился? Кошмар. Прежде, чем к окну ступить, юноша зажёг свечу. Очаг света и тепла, который мало чем мог помочь сейчас. Тук-тук-тук. — Наконец Вы пришли ко мне, Принцесса, — видно, как плут пытается взгляд человечий поймать. — Я уж было начал думать, что Вы и дальше спать будете. Знакомая картина. Только на этот раз гость не свисал вниз головой с окна, а ласково проводил своими когтями по стеклу, царапины не оставляя. Белоснежные локоны были за уши заправлены, но из-за короткой длины всё равно периодически всплывали на лоб. Когти по окну елозить прекратили тотчас когда Дэмонтаниэль портьеры раскрыл. Тотчас, когда вампир голос приглушённый услыхал и привычная плутовская улыбка по лицу мертвеца улеглась. Тонкие пальцы ввысь скользнули, ладонью ложась на место, за которым лицо человечье было. Дэмонтаниэль фыркнул. Дурь какая. — Не лень тебе под окнами моих покоев прохлаждаться? — юноша сел на подоконник, спиной ко врагу своему, но лицом всё ещё повёрнут к улице остался. — Моя жизнь — полная скука, только Вы можете скрасить её своим обещанием, — упырь улыбался, как распустившийся подснежник средь голых сугробов. — Тогда и ты обещай мне, — вампир внимательно прищурил глаза. — Никогда больше не возвращаться сюда. Дэмонтаниэль был с крахом разрушен, когда услышал замогильный смех на грани с сардоническим. И лицо упыря — светлое и мрачное одновременно. Жуть. Вопреки всем ожиданиям, едких слов в свою стороны молодой государь не услышал. Только понял, что упырь утроился по ту сторону окна, спиной к спине человека, разделяло их только плотное стекло. Дэмонтаниэль почувствовал холод, но вместе с этим его грудь наполняло странное колючее волнение. Не страх. — А я тебе подарок принёс, — говорит вампир уже более приличным тоном, что-то в руках вертит. — Сегодня была ужасная погода. — Тебе явно не хватает солнечного света, — Дэмонтаниэль притянул к себе ноги и хмыкнул в колени. — Мне подарки от таких, как ты, не нужны. — Я чувствую, что тебе интересно. — Что ты ещё чувствуешь? Упырь замолчал. Дэмонтаниэлю на секунду стало не по себе, но он быстро пришёл в строй. Чего ему нужно от него? Какой ещё подарок? Бессонная ночь? Спасибо, она и без твоего визита обеспечена. Но вампир молчит и дальше. Ни звука, а Келлерману кажется, что он слышит, как колышется пламя свечи. Затем и вовсе — всё потухло. Дэмонтаниэль тихо оборачивается. Он исчез. Вампир, чьё имя вдруг стало интересным юноше, больше не сидел спиной к стеклу. От этого Дэмонтаниэлю теплее не стало. На внешнем подоконнике лежал стебель. Слегка подсохшие зёрна его грустно глядели на Дэмонтаниэля. Келлерман ещё пару раз посмотрел по сторонам, не зная, что и делать дальше. Это приманка? Он мечется ещё с минуту, но любопытство берёт верх. Окно аккуратно отворяется, без единого звука ставни отъезжают а сторону, а сердце падает куда-то вниз. Юноша легко касается до колоска. Обычный. Обычный до того момента, как поверх нежной руки человечьей не ложится бледная ладонь. Холод стрелой пронзил Дэмонтаниэля, сам он стоял, сдвинуться с места остерегался, а поднять голову и подавно. Худые пальцы ласково гладили руку, а длинные тёмные ногти щекотали. — Горячий, — вампир коротко улыбается, а Дэмонтаниэль эту двусмысленность ловко подхватывает и уши его краснеют безвылазно. — Как солнце. Лапа вампира охватывает кисть Дэмонтаниэля, колос покоится внутри неё. Подносит выше, а Дэмонтаниэль безвольно за действиями чужими наблюдает. Видит, как глаза вампира алым блеском наливаются. Видит, как губы бескровные прозрачную линию на кисти рисуют. Вампир требовательно на себя тянет, а Дэмонтаниэль вперёд поддается, второй рукой о раму окна держась, дабы не упасть нечаянно. Серебряный клин где-то в ящиках лежит, предаёт собственного хозяина. Но Дэмонтаниэль почему-то не думает ни о клинке серебряном, ни о предательстве чьём бы то ни было. Он видит, как зимний ветер белые пряди перебирает, а сам юноша чувствует, как прохлада по лёгким бьёт. Вампир ещё долго смотрит в лазурь глаз человечьих. А Дэмонтаниэль забывает совсем главное правило — не смотреть в глаза вампирам. От слова «тварь» осталась одна только «т». Гость трепетно колос в свою руку забирает, а Дэмонтаниэль боится, что эта навязанная мягкость испарится в секунду. И в секунду испарится душа его вместе с кровью. Бледная рука приблизилась к лицу Дэмонтаниэля, а последний крепко глаза зажмурил. Но ничего не происходит. Только холодные пальцы пряди волос перебирают, а затем за ухо колос суховатый кладут. Колос сухой… Дэмонтаниэль вдруг подумал, что упырь за ним на солнце ходил. И почему-то вдруг колоть внутри стало. И Дэмонтаниэлю чувство это не нравится совсем. — Я замёрз. — Т-такие, как ты, ещё и мёрзнуть умеют? — у Дэмонтаниэля самого уже зубы стучат, но не от холода. — Не «такие, как ты», — он нежно пальцы переплетает, а Дэмонтаниэля дрожь берёт. — Называй вещи своими именами. — Ну и как тебя звать, вещь? — Келлерман отворачивается и смотрит на Луну, когда вампир медленно глаза свои лисьи в самую душу направляет. Он сначала молчит. — Крициан. Крициан Лавэнэ, — Дэмонтаниэль не слышит ничего, помимо имени вампирского. — Но для тебя я всегда могу оставаться самой Чудесной Тварью в твоей короткой жизни. — Короткой… Что? Дэмонтаниэль уже хочет запереть ставни, дабы никогда не открывать больше, но ему мешают. Второй рукой клыкастый держит одну из ставней, довольно улыбаясь. Крициан приближается лицом к Дэмонтаниэлю, тот не чувствует на себе могильного дыхания. Вампирам вообще не нужно дышать. Зато с этой «супер-способностью» идёт наперекор «супер-недуг» в образе питья людской крови. Интересно, сколько человек убил этот Крициан? Келлерман напрягся, думая об этом. Не станет ли сын государя одной из жертв обескровленных? И расползётся по родным землям слух. Расползётся настолько быстро, что всемирный потоп позавидует. Очи Крициана опасно сверкают, а голос ласковый до жути. — Если отпустишь мою руку, то, может, и короткой. Теперь Дэмонтаниэль завидует всемирному потопу. Потому что его ковчег уже вдребезги разбился о скалы. Непоколебимую скалу в вампирском лице. Дэмонтаниэль, жаль, не видел своего лица. Жаль, не мог в мысли Крициана залезть. Он бы непременно увидел свои губы, вплотную прижатые к вампирским. — Впустишь меня, Демон? — Только если на тот свет, — нервно хохотнул Дэмон, слабо опуская плечи. — Я там был и мне не понравилось, — ответил Лавэнэ на каламбур, уже более весело улыбаясь. — Тебе, кстати, моя ладонь идёт больше, чем этот колос. — Ну так давай отрежем тебе руку, оружие у меня есть, — Дэмонтаниэль почувствовал себя победителем этой жалкой жизни, когда на бледном лице гостя дёрнулась бровь. — Кстати, подарок твой негораздок. — Но чего мне стоило его достать, — Крициан сжимает ладонь Дэмонтаниэля сильнее, отчего последнему даже шутить перехотелось. — Специально для Вас. — А сейчас ты специально задобрить меня пытаешься, верно? Ночь кладёт лунную дорогу на лес. Лицо Крициана остаётся в тени, но на волосах его видны слёзы звёзд. Блеск. Очаровательный и мёртвый. Крициан не может нести добро и свет в этот мир. Он живёт ночью и несёт лишь погибель. Тягуче плывут облака, а Крициан всё стоит, закрыв глаза. Улыбается в ладонь Дэмонтаниэля, секреты свои в этой улыбке-загадке умело прячет. Что-то сказать хочет, но смолкает. — Спасибо, что не дал мне замёрзнуть, — Крициан выпускает человечью ладонь из своих объятий, вместе с тем и сердце Дэмонтаниэля пропускает удар и падает в бездну и пучину бедствий. — Завтра после захода солнца. И уходит, скрывается в тени на белом снегу. Дэмонтаниэль стоит у раскрытых ставней, чувствует холод на своей руке. Ночные объятия так же крепки, как и тиски бессонной ночи.

***

И всё повторяется, точно в самом страшном сне. Ночь без сна в глазу прошла тяжело. Отвлекало старое наблюдение за восходом зимнего солнца. Сегодня, правда, было более пасмурно, нежели в прошлый раз. Дэмонтаниэль с ленью следил за птицами, что забавно перелетали с одной ветки на другую, о чём-то крича. О чём говорят птицы? Уж точно не о вампирах, ночных гостях у людских окон или ведьмах. Вон та, что слева, наверняка сетует на крикливых детишек, весело бегущих по косой тропе солнечным днём. Она выразительно расправила бурые крылья, показывая масштабы своих птичьих проблем. Другая же — поддакивает ей, а после обе вглубь леса летят. Ко гнёздам своим. Хоть бы там не оказалось яйца несчастной кукушки, думают они. А Дэмонтаниэль думает о белом лике. О ртутных глазах, слёзах звёзд на волосах и Луне за пределами снежного леса. Сегодня, должно быть, выпадет снег. Уснуть Дэмонтаниэлю получилось только к утру, однако домашние будить его не стали. Лёжа головой на подоконнике, Келлерман даже не заметил, когда Чиэ открыла дверь. Не заметил и её неистовства, и того, как дверь тихо закрылась. Ему снился колос в снегу. Ему снилось голое поле и звёзды. И Крициан в том поле, колос со снега поднимает. Дэмонтаниэль даже забыл, что колосья эти зимой не растут. Не желтеют так, как колос золот был в руке вампирской. Под снегом они спят, зелёные ещё совсем. Не растут они зимой. Не растут. Дэмонтаниэль раскрыл глаза. Солнце коптило голову, а сердце заходилось в бурном ритме. Келлерман не помнит, что ему снилось. Не помнит, что его панику вызвало. Лишь видит, пальцы хрупкий золотой колос аккурат сжимают, а солнце высоко над лесом стоит. Тело болит, кости хрустят и странно что не ломаются. Подруги подушки под головой не оказалось, только твёрдый подоконник. Надо же, где уснул. Вампирам, наверное, сон сплошь не имеет значение. Интересно, чем Крициан сейчас занимается? Уж не оголяет ли клыки свои над шеями безобидных и бездомных? Б-р!.. Дэмонтаниэль поднялся, хрустя позвонками. Да, Келлерман, жизнь и без этого упыря коротка будет с таким сном. «Дорогой отец, здравствуй! Ночи мирно проходят, но без тебя даже сновидение безотрадное. Мы тебя очень ждём и скучаем…» В голове пусто. Настолько, что хочется обратно на родной подоконник. Прилечь, побиться пару раз лбом, а там может и голова заполнится чем-нибудь. Кровью то уж точно. И никакие Крицианы не понадобятся, и письма никакие писать не придётся. Нет, не может же он в самом деле написать: «Дорогой отец, здравствуй! У меня всё в порядке. Ночами не сплю, с вампирами дружбу верчу. Вот, вчера через окно лобзались. Ждём тебя всем зоопарком! Такого носорога, как ты, нам ещё не хватает, а вот двухметровые комары уже имеются. Очень скучаем!». На эту минуту перо брошено. На другую тоже. И во время обеда. И часа дневного безделья. Во время скудной прогулки, когда под ногами одинокий снег княжит. Во время молчаливого ужина с семьёй. Во время бездумного наблюдения за янтарём заката. Закат. Дэмонтаниэль ждал, сам не признавая этого. И тень накрыла лес. И лик юноши накрыла неподдельная улыбка. Он думал, сидя у окна. Думал совсем не о письме и улыбки своей не замечал. Не замечал, пока знакомый стук в дом не явился. Тук-тук-тук. — Я польщён Вашим ожиданием, господин. Крициан предстал из тени заснеженного дерева. Лицо его озаряла довольная улыбка до ушей, а походка была вольна и легка, точно он сошёл с пьедестала. Дэмонтаниэль раскрыл окно на маленькую щёлочку, дабы лучше слышать гостя. Благо, Крициан настаивать на большем не стал. Подошёл вплотную и стал глядеть на человека своими выразительными глазами. Келлерман якобы вовсе незаинтересованно пожал плечами, смолчав. Вампир же на этот жест лишь хитро склонил голову набок. Дэмонтаниэль очень не вовремя подметил привлекательность Крициана на фоне мрачного пейзажа, пока где-то вдали лес постепенно теряет золотую корону уходящего Солнца. — А ждать больше и некого, Крициан. — Как приятно слышать, — Крициан довольно хохотнул, не уточняя, приятно ли ему слышать первую часть предложения или последнее слово с человечьих уст. — А родственников не ждёшь? — Если бы явился мой отец, тебя бы здесь уже не было, — угрюмо прошептал Дэмонтаниэль. У вампиров слух хорош, а ещё глаз зорок, что улавливает каждый удар дрожи человеческой. — А я говорил тебе, не являться больше сюда. — Кого же ты тогда так ждал трепетно? Женщину? — Дэмонтаниэлю хочется громко и крайне некультурно смеяться, но он лишь отрицательно головой качает. — Сам не знаю, чего жду, — лжёт Дэмонтаниэль и по стеклу пальцами скользит. — От жизни никогда не знаешь, чего ждать. — Это правда, — учтиво заметил Крициан, прикасаясь рукой к стеклу, там, где Дэмонтаниэль пальцами проводит, только с обратной стороны. — И дальше так будешь ждать безвылазно? — А что ещё остаётся? — Дэмонтаниэль легко улыбается, с какой-то навеянной грустью сквозь вампира глядя. — Утро вечера мудренее. — Чушь людская, — в протест заявил Лавэнэ и деликатным гласом продолжил. — Мир огромен, а ты ждёшь, что четыре стены откроют тебе его до корок? Такого не бывает, Дэм, человечья жизнь коротка, а ты тратишь её попусту, на одни и те же звёзды глядя. — И что ты хочешь сказать? — Дэмонтаниэль притягивает коленки к себе, а на душе у него настоящий снегопад зарождается. — Пошли со мной, — глаза вампира сияют, а кисть устремляется ввысь, на Полярную Звезду указывает. — Я покажу тебе невиданные красоты ночной долины, её голос звонок и зовёт всё глубже. Там, за рекой звёзд, кричат ночные птицы, распускаются редкие зимние цветы и живёт спокойствие. Люди знают меньшую часть своего края, а уже готовы срывать голоса и доказывать что-то. Просто впусти меня к себе ближе, Дэмонтаниэль Келлерман. Я клянусь своей кровью, не трону твою жизнь. Дэмонтаниэль молчит, больно ногтями в колени впиваясь. Молчит, речь Крициана мысленно перемалывает. — Этот мир для Вас чужд, — Крициан с проникновением на Дэмонтаниэля внимает, пальцами бледными раму окна очерчивает. — Я вижу Ваше отречение и одинокую тоску. — Всё ты знаешь о тоске, — вздыхает юноша со скрытой печалью. — Убийца. — Так вещают мне люди, но будь ты на моём месте, — Крициан впивается когтями в деревянную поверхность. — Что бы Вы предпочли, государь? Дэмонтаниэль молчит, ничего видеть перед собой не желает. Что бы предпочёл? Уж точно не убийство невиновных. Уж точно не тот ужас на лице горожан в последние секунды жизни. Самые страшные секунды, от которых никуда не юркнуть. Крициан так смотрит на него, будто он и не монстр совсем. Дэмонтаниэлю монстром называть его не хочется. Дэмонтаниэль вообще вырос один. Помимо семьи у него никого нет и не было. Отец вырастил его в страхе и осторожности, но сын никогда не хотел этого признавать. Не хотел признавать, когда сидел так у окна десяток лет назад. Дружил с Луной, считал бесчисленные звёзды и запоминал комбинации созвездий. Дружил с небом, пока все перед ним портьеры закрывали. Сказки про кривоногих страшил ему внимательно читали, а мальчишка ночами далеко не из-за кошмаров не спал. Он вырос. Никакая девица ему не приглядывалась. Никакой красавице Дэмонтаниэль свою руку так не подставлял, стыдливо краснея. Знакомство. Необычайно нежданное и стремительное, как скорый бег загнанного коня. И Дэмонтаниэль доверился некогда чудовищу. Самому обаятельному чудовищу на белом свете. Доверился, когда ставни второй раз отворил. Когда руку протянул, а с зимней прохладой кожи дотронулся могильный холод вампирский. — Я не могу знать, что бы предпочёл, пока являюсь человеком, — сказал Дэмонтаниэль истину. — А я предпочёл Вас. — Льстец, — Дэмонтаниэль напускно глаза закатывает, улыбаясь. Снегопад на душе такой странно лёгкий, будто клубы снега тёплые совсем. — Не предпочли бы Вы сбежать вместе со мной? — Дэмонтаниэль скупо приподнимает бровь, а Крициан целует ладонь человечью и дополняет голосом ласковым. — На эту ночь. Дэмонтаниэль вздумал ответить что-то, но Крициан требовательно потянул его на себя. Келлерман недовольно глянул на вампира, а тот лишь умело изобразил невиновного. Улыбнулся, как это делал всегда и тогда Дэмонтаниэль уяснил, что в лукавстве этому чёрту нет равных. Лунная дорога проходила сквозь лес, затем бутоны света распускались на снегу, подобно драгоценным минералам. Дэмонтаниэль до этого никогда не ступал за порог ночью. Фактически, юноша и сегодня не нарушал отцовского вето. Порог дома он не переступает, всего лишь раму собственного окна. Всего лишь ступает домашними туфлями на промозглую землю, боясь на снег ступить, а Крициан за талию держит, когда человек с окна спускается. Опирается на каменную поверхность особняка, пока вампир на него с упоением глядит. — Я покажу тебе красоты, каких днём не сыскать, — бледная рука Крициана придерживала человечью, а глас его был полон отрады. — Если боишься ноги свои переломать, могу понести принцессу на руках. — Тогда принцесса переломает тебе не только ноги, — Дэмонтаниэль оскалился, но уже более в шутку. Сразу же его злость увязла в болоте, а из тины предвкушение выплыло. — Считай то, что я согласился на это бегство — единственным шансом. — Я всегда знал, что ты мой единственный шанс. Дэмонтаниэль уже думал, что в подобной фразе этот сорванец вновь своё «Вы» вставит. Да и не суть важно это сейчас. Синева кучевых облаков поднималась из-за леса, что кажется, вот-вот из теней вылезет чудовище неземное. Только Дэмонтаниэль знал, что это чудовище уже рядом с ним находится. И никакое это не чудовище вовсе. Дэмонтаниэль очень надеется, что не заблуждается, думая об этом. Крициан смотрит на задумчивый лик человечий. Смотрит, как брови напряжённо вниз ползут, а губы строго сжимаются. Не рушит он молчания ночного, однако время терять грешно. Крициан берёт своего человека за тёплую ладонь и делает шаг от его дома. Дэмонтаниэль оживляется и осторожно за Лавэнэ следует. Оглядывается с опаской, в последний раз о матери вспоминает. Молится, дабы она в комнату безлюдную не явилась, а вампир не обманщиком оказался. О последнем Дэмонтаниэль вообще думать не хотел, а когда через обувь домашнюю хруст снега почувствовал, так вообще забыл сплошь и дом, и свечу в канделябре. Крициан ведёт по следу скудных сугробов. Там, где блеск на белых массах звёзды напоминает. Так, что рукой дотянуться можно, а не из приоткрытого окна глядеть, точно в бессрочном заточении. Сухая трава под ногами шелестит, живёт ночью спокойной, слушает пение ночных птиц. Тех, что сквозь крылья пропускают мрак и сырую прохладу. Живут, не подозревая и не думая. Их не сковывает страх, какой запер сердца человечьи на прочный замок, ключ от которого лежит через кровь и мёртвые души. У вампиров тоже есть душа. Так думает Дэмонтаниэль, когда смотрит на улыбку Крициана. Они идут через широкое поле, а спутник им только небо, хруст под стопами и разговор травы на ветру. Пахнет морозом, но погода стоит тёплая для зимы. Дэмонтаниэлю это только в прелесть. Лавэнэ крепко сжимает руку Дэмонтаниэля, а в глазах его отражается ночная синева. Перед ними — глубокий лес. Кажется, только пересечь черту лесного забора и окажешься в непроходимой чаще. Заблудиться — не стоит и гроша. Крициан смотрит на Дэмонтаниэля, на его глаза, повёрнутые к гриве леса с опаской. Как только Келлерман сменяет своё внимание, ловит взглядом серые вампирские очи, так голову его задевает кивок. Они идут, держась так необычайно за руки. Сквозь голые ветки и их вкривь повёрнутые макушки. Пересекают разросшиеся кочки и снега в пляске теней. Рассекают зимнюю прохладу, слыша, как кричат тёмные птицы. Крициан шутит про лесных хищников, а Дэмонтаниэль по белой голове его бьёт. Несильно совсем, а Лавэнэ только хихикает по-дурацки. Дэмонтаниэль ступает, а с каждым шагом всё дальше он от дома становится. Среди мрака лесного Крициан походил на заблудшего принца. После этого сравнения Дэмонтаниэль ехидно посмеялся с себя. Недалёкий из этого плута принц. Минул бор высоких стволов с их гнутыми спинами, минуло поле из широких шальных кочек. Ветви-отшельники сменились низкими кустарниками. Листья их были причудливо покрыты слоем инея, похожего на множество разбитых кристаллов. Недалеко напевала небольшая река. В её невозмутимом течении зеркалом отражался звёздный путь. Крициан отправился вниз по реке, а рука его от людской уже согрелась. Дэмонтаниэль представляет, как рука по воде речной проводит, а в ладони мерцающие звёзды остаются. Реку Дэмонтаниэль про себя прозвал «ловец звёзд», а тем временем Крициан шёл всё быстрее. Подзабыл, что Дэмонтаниэль не вампир, чтобы такие способности к бегу иметь. И Крициан замечает, что Келлерман не успевает и быстрый шаг вдруг сменяется совсем лёгким. Дэмонтаниэль чуть остановиться не успевает. Хочет грозным взглядом Крициана испепелить, но вспоминает, что ему вообще-то услугу оказали. Теперь у него есть возможность осмотреться. Он наклоняется к воде. Когда пальцы опускаются к отражению звёзд, они не остаются на ладони, а лишь расплывчато в стороны качаются. Круги расходятся от рук юноши, а речные воды холодят. Крициан стоит рядом и смотрит на тусклый силуэт лица Дэмонтаниэля в звёздном зеркале реки. А глаза его голубые на две кометы похожи. Вампир всё улыбается, да путь продолжить их нужно скорее. — Пойдём, — Крициан тихо подаёт руку человеку. — Недолго осталось. Дэмонтаниэль без вопросов соединяет их руки, капли воды стекают с тёплых пальцев. И шагают-шагают глубже по лесным тропам, где изредка ступает нога человека, если вообще ступает. Лесные жители разбегаются кто куда. Дэмонтаниэль не видит, как глаза Крициана алыми становятся, а от тела его погибелью разит, из-за чего звери и пускаются в бегство. Крициан не хочет, чтобы им мешали. Дэмонтаниэль лишь видит, как ласково смыкается бледная ладонь на своей, а время от времени на лике вампира видна приятная улыбка. Снег тает под ногами, а уши ловят бурное журчание воды. Ветви загадочно склоняют головы к земле, листву оголяют. Точно попадая в иной отрывок времени, снега всё меньше и меньше становится. Всюду зелень и пахнет весенним дождём, будто лозы сна окутывают. Тут и там бутоны невиданных красот цветы распускаются. Поднимают свои разноцветные шапки и за отдалённой частью леса следят. Лицо у Крициана предвещающее, а Дэмонтаниэль всё отпустить его руку боится. Отпустит — и пропадут красоты, река высохнет, а звёзды обратно на небо закоченелое выплюнет. Из-за густых волос кустарников вылетают звёзды. Мерцают, а Келлерман глазам своим не верит. Только мерцание это оказалось не звездой, а обычным светлячком. — Здесь, — Крициан шепчет, мягкие ветки в стороны рукой отодвигает. Журчание. Журчание небольшого водопада близ скромной поляны. Изумрудный травяной ковёр, среди его объятий цветы невиданные пляшут. Светлячки редкие над землёй пролетают, в речь ветра тёплого вслушиваются и гомон водопада ворчливого. Крициан хочет потянуть Дэмонтаниэля дальше, но тот стоит, завороженный. Пытается понять, не в сон ли чудный попал. Не проснётся ли сейчас от стука знакомого? Проснётся ли? Над поляной звёздный купол, точно небо — торт, посыпанный звёздной сладкой пудрой. Здесь царит тишина, но не та, что в мёртвом городе ночном. Здесь так спокойно отстранённо и день не смеет поступить жестоко. Дэмонтаниэль медленно дальше ступает, а Крициан его уже не держит. Дэмонтаниэль сам свою руку на чужой сжимает, дабы не потеряться. Лодыжки щекочут ворсинки муравы, а Дэмонтаниэль чувствует дрожь приятную. Крициан отпустил руку юноши, взамен ласково со спины обнимая. И Дэмонтаниэлю совсем не холодно. — Мы называли это место «Покаяние свету», — голос Крициана тих и хрип, а руки на груди человека смыкаются. — Мы? — Мы, вампиры, пока люди не истребили всех моих любезных приятелей и товарищей, прятались за водопадом, — Лавэнэ садится на бархатные травы, Дэмонтаниэля с собой утягивая. — Это место лежит в отдалённой части леса, по дороге множество хищников человека встретит. Поляна эта у обрыва завешена густыми деревьями, а земля пропитана бессмертием вампирским. — Вампирским чем? — Дэмонтаниэль не уверен, что может сейчас серьёзно принять все эти слова, как должное. — Люди называют это вечной погибелью, но, заметь, — Крициан показывает тонкими пальцами на цветы и огладил хрупкие лепестки. — Здесь не бывает зимы. — Это всё так… Нереально, — Дэмонтаниэль неверяще на цветы глядит, а затем и не замечает, как взглядом на руки бледные переходит. Внезапно Крициан приложил свою ладонь на глаза Дэмонтаниэля. Закрыл их, в привычную вампирскую тьму погрузил. — Теперь ничего нет, — Дэмонтаниэль сжал губы и слова Крициана слушал. — Так видят люди. — Но… Вы все всегда только одного хотите, — Дэмонтаниэль перестал слышать водопад и голос Крициана. В голове его гримасы ужаса застыли, из-за чего убрать ладонь с глаз поскорее захотелось. — Верно, государь, сейчас я желаю только одного, — Дэмонтаниэль застыл, двинуться боясь. — Вас. Лицо юноши не успело исказить страх, как на губы легли вампирские. Холодные и бескровные, как Дэмонтаниэль уже знал по руке исцелованной. Келлерман и впрямь не двигается, от удивления своего не знает что и делать. Тьма беспросветная, губы вампирские на собственных, пение водопада и бесчисленные звёзды. Никогда мальчик не думал о такой пугающей роскоши. Вампир же границу дозволенного не пересекает. К лакомым губам лишь прикасается да задерживается ненадолго. Каково было удивление Дэмонтаниэля, когда вампир после обряда своего ещё и на лбу свой бутон поцелуя оставил. Лёгкий такой, заигрывающий и детский совсем. Интересно, сколько уже лет Крициану? Ладонь свою упырь убирает с глаз людских, на его бёдра её перемещает. — Почему? — Дэмонтаниэль безотрывно на ночного гостя смотрит. Гость, что решил не только в обитель на одну ночь ступить, но и в жизнь человека. — Видели бы Вы свои сказочные небесные очи, когда глубокими ночами звёзды из окна считали, — Крициан второй рукой пряди светлые за уши человеку заправляет, улыбается любовно. — Ещё тогда, десяток лет назад. — Грязный же ты извращенец, — Дэмонтаниэль тихо фыркает, стараясь в глаза Крициана не смотреть. — Я долго ждал, — наигранная обида. Этот вампир ещё и актёр отменный. — И для Вас могу быть тем, кем только пожелает Ваша светлая голова. «Шут», хочется сказать Дэмонтаниэлю, но его опережают. Крициан целует вновь, а Келлерман и не отталкивает вовсе. Рука бледная по бёдрам скользит, а вторая в волосы человека закапывается. Увидел бы их сейчас отец Дэмонтаниэля, непременно бы словил сердечный приступ. Собственный сын и тварь вампирская. Целуются уже полулёжа на изумрудной поляне. На них молча чаща лесная глядит, водопад им музыкой служит, а дружные светлячки Солнцем. Теперь Дэмонтаниэль головой на траве лежит, а над ним бледный мертвец, а глаза у него алым загораются. Келлерман чувствует, как пальцы Крициана шею очерчивают, а юноша краснеет безбожно. Грешно это всё, но не о грехах и Боге милостивом он думает совсем. Губами Крициан до шеи касается, но не кусает ничуть, а лишь в краску человека вгоняет, под рубаху рукой холодной лезет. — Не стоит, — Дэмонтаниэль отворачивается, когда Крициан к нему вновь губами наклоняется. — Не сейчас. — Как скажешь, — со скрытой досадой говорит Крициан, теперь ложась рядом с Дэмонтаниэлем спиной на траву. — Я буду вечно благодарен, что Вы меня не оттолкнули. Дэмонтаниэль молчит, странно для себя улыбаясь. Птицы парят на фоне звёзд. И они сами, как птицы, ночные гости в этом необъятном мире на фоне миллионов людей. Крициан бы непременно пошутил, что из всех звёзд Дэмонтаниэль — Солнце, а Крициан завоевательная Луна, а вместе они Затмение. Крициан держит Дэмонтаниэля за руку. Они находятся здесь ещё несколько часов, говоря обо всём на свете. О прошлом каждого из них, о их совместном настоящем и неизвестном будущем. О несправедливости и чудесах. О печали и радости. О Дэмонтаниэле Келлермане и Крициане Лавэнэ. О вечном и том, что имеет конец. Пока рассвет не разлучит их и не отправит по домам. Дэмонтаниэля — в четыре каменные стены. Крициана — в одинокий непроходимый лес. И каждый из них не ждёт этого момента. Они встретятся однажды не раз. И тогда они снова будут танцевать в объятиях ночи. На прощание Крициан целует Дэмонтаниэля. Глядит из-за широкого дерева на силуэт человека, идущего через зарево поля к дому.

***

Крициан властно вжимает Дэмонтаниэля в стол. Письмо безвольно валяется всё там же на столе, только думать о содержимом совсем не время. Перед глазами строчками бегают лживые слова. «…У меня всё в порядке…». В порядке, потому что опасная вампирская особь смотрит глубоко в человечьи глаза. В живые человечьи глаза. Где-то внутри сокращается ударом большое человечье сердце, а человечье лицо наливается красным. Таким знакомым красным, что заливаться смехом хочется. Неприятным таким, что на весь особняк эхо хохота расползётся. Как руки упыря расползаются, холодно бока оглаживают. Мурашки по шее стройно бегут от могильного мороза. В волосах цвета снега столько холода не кроется, сколько внутри этого плута кровососущего. Крициан сам — цвета снега. Весь такой непоколебимый и холодный. Холодный до одури, что Дэмонтаниэль ощущает себя меж двух высоких башен. Жар к лицу подступает наравне с касаниями живого мертвеца. Касания, чёрт возьми, ничем не уступают дискомфорту от температуры. Потому что Келлерман выгибается, а Крициан с неземным наслаждением каждую деталь ловит. Алым блеском в глазах наполняется, а клыки в лисьей ухмылке сверкают. Сверкают так, как не сияет Луна среди морского прибоя облаков. Облака тоже по-своему зимние. Зимняя вишня кисла, сколько не кусай. Речи вампира сладки, сколько не слушай. Очи его обманчивы, лучше в них не заглядывать. Дэмонтаниэль нарушает правила. Выплёвывает косточки воображаемых зимних вишен, чувствуя лёгкие поцелуи на шее. Утопает в сладких речах, что краснеют уши. Любуется алыми волнами в глазах чужака, что ослепнуть не жаль. Не жаль ослепнуть, если больше не будет рядом красот неземных. Если Луна падёт в мировой океан, если в прогнившее сердце Крициана клин серебряный воткнут. — Я тебя убью, если ты посмеешь… Голос Дэмонтаниэля низкий и хрипловатый, что даже «твари» слышать приятно. Холодные губы чертят линию вдоль шеи. Дэмонтаниэль шумно дышит. Никогда ещё он не поддавался подобным ощущениям. Кажется, будто это пытка хамелеона. Пытка, потому что каждой пряности придёт пора исчерпать себя. Крициан улыбается, уткнувшись бездыханным телом своим в живое. Носом без вздоха до подбородка человечьего касается. Беззвучно смеётся, когда суровые угрозы слышит. Чёрт знает, что в его голове вампирской творится. Какие ужасающие эпизоды в памяти напечатаны. Какие желания скрываются в ртутных глазах. Дэмонтаниэль, кажется, знает только одно из этих вещих желаний. Келлерман никогда не думал, что станет падающей звездой, дабы желания чьи-то исполнять. — Человек, ты так близко меня к шее своей подпускаешь, — Крициан тягуче слова растягивает, пальцы свои с юношескими переплетая. — Перестань. Крициан лишь злорадно ухмыляется. Кладёт тонкий палец поверх нежных губ и острым когтем по ним проводит. Ртутные глаза алыми делаются, отчего Дэмонтаниэлю не по себе становится. Крициан требовательно за подбородок берёт, приказывает только на себя смотреть. А Келлерман мечется, когда Лавэнэ колено ставит между ног. Он бы мог сказать что-то, оттолкнуть или знак подать. Но в голову ему этого не пришло. Не смог, потому что не хотел. Он не знает, к чему ещё приведёт его эта жизнь. На сегодняшний день он ощущает, как сырой холод к телу прилипает, когда вампир к себе прижимает. Отчётливо грубо, но после с извинениями к губам спускается. Вжимается своими бесцветными губами в человечьи. Тепло и холод сливаются воедино. Дэмонтаниэль вздрагивает, но на нежность осторожно отвечает. Руки тянет ввысь, шею упыря обнимает. Языком чувствует клыки вампирские, из-за чего глаза сильно жмурит, а Крициан только сильнее свои тиски сжимает. Мало ему тепла людского, видите ли. Греется. А вот Дэмонтаниэлю не до тепла, когда колено на промежность давит. Крициан от губ не отстраняется, а юноша уже на тот свет убывать готов. Вампирам дышать не нужно, они бессовестные отродья. И погибнет Дэмонтаниэль не от клыков вампирских на шее, а от губ его на человечьих. Только у Крициана были совсем другие планы на эти объятия в танце ночи. Он отстранился, но не успел Дэмонтаниэль выдохнуть, как лапа вампирская под рубаху залезла. Воздух вышел вместе с глухим стоном. — Какая фигура у принцессы, — пальцы Крициана водили по каждому дюйму, точно он может что-то упустить и не захватить в свою власть. — Не зря о тебе говорят в городе. Он желал захватить всего Дэмонтаниэля Келлермана в свою власть. Как они до такого дошагали? В тот день Дэмонтаниэль в полном здравии вернулся домой, уже обыденно заснув под утро. Письмо было напрочь забыто, а семейные расспросы даже не приносили утомления. Келлерман пребывал в необыкновенном моменте своей жизни, будто наконец сделал глубокий вдох. И никто не держал острия у его шеи, никто не заставлял закрывать портьеры и на всю жизнь оставаться одному. Внутри его царила звёздная река, что являлась ему во снах, а в воде лик бледный отражался. Личность Крициана всегда была ему загадкой до этой ночи. В ту ночь вампир поведал ему свою историю в несколько веков. Про свой род чистых кровей, про смерть сестёр и братьев от рук людских, про отречение от семьи и долгие скитания в поиске нового. Мало чего могло удивить Крициана, да всегда ему чего-то не хватало. Он желал исправить этот мир, но уже заранее знал, что род вампирский пребывает в упадке. Неизвестно, останется ли от его сородичей что-либо через пару-тройку веков. Или только загадочные мифы и легенды? Дэмонтаниэль всё это время слушал, утопая в тёплых травах. С Крицианом было хорошо. И на коленях его холодных особенно здо́рово. Тем не менее он досадно уверен, что любой его знакомый уверял бы, что скорее это нездоро́во. Мать сегодня рано ушла в церковь, а Эбэль всё письма отцовские перечитывала. Письма. Да, точно. Перо в руке. «Дорогой отец, здравствуй! У меня всё в полном порядке! Днём на Солнце гляжу, за домом с матерью слежу. В дом посторонние не заглядывали, в наших стенах спокойно. Эбэль подросла, на маму своей красой похожа, а повадки совсем твои. Чудо, не правда ли? Собираемся вместе за трапезой, но без тебя очень скучаем. И правда, надеюсь, у тебя всё хорошо, потому что я наконец понял, что значит это «хорошо» на самом деле. Сегодня ночью я понял одну очень важную вещь… Верю, однажды смогу поведать тебе истину лично. Ты всегда был понимающим отцом и надёжным охотником. Заглянешь к нам как-нибудь?

Мы тебя любим. Твой сын, Дэмонтаниэль Келлерман»

А дальше всё по старой пластинке. Тук-тук-тук. Обмен любезностями, свеча в канделябре и забытый серебряный клинок. На этот раз Крициан посмел залезть к Дэмонтаниэлю в комнату. А-ля, ты, государь, в моих покоях уже был, пора бы и мне к тебе наведываться. Ещё и без зазрения совести письмо читал, с этой пламенной забавой в глазах. И всё остановилось на том. Письмо безвольно валяется всё там же на столе, только думать о содержимом совсем не время. Дэмонтаниэль Келлерман прижат в собственной комнате, а Крициан ему велит тише быть, дабы врасплох не застали и за порог не прогнали. Дэмонтаниэль вообще был удивлён этому напору, но и против не оказался. Вот же лукавый! За продолжением прилетел, белый ворон эдакий. Ещё и своими размашистыми руками колдовать успевает. Иначе Дэмонтаниэль не может объяснить то, как в голове всё вмиг вывернулось наизнанку, а половой орган твёрдо в колено Крициана опёрся. Темы подобные в доме поднимались редко, а Дэмонтаниэль никогда и заинтересован не был. Мало он представлял себя в одной ложе в то время. А с мужчиной-вампиром так и вовсе ни в жизни. И мысли грешной мелькнуть не могло. До этого момента. — Будешь много думать — всю жизнь пропустишь, — Крициан хрипло смеётся над ухом Дэмонтаниэля. Последнему хочется поскорее рот закрыть вампирский, дабы не смеялся так громко, что эхо от мозгов отскакивает. И вовсе неважно, каким способом придётся рот его зубастый закрыть. — Будешь много рот разивать — клыки под корень выбью, — тихо бурчит Дэмонтаниэль и наблюдает, как Крициан полностью своё тёмное внимание на юношу переносит. Жутко было бы, будь Дэмонтаниэль обычным обывателем и жертвой клыкастого засранца. Но нет. При обстоятельствах, в коих они есть сейчас — не жутко. Наоборот, сносит голову, когда вампир кончиком носа касается до человечьего, смотрит, точно мысли читать способен. Дэмонтаниэль надеется, что не способен. Иначе у лица от стыда извержение произойдёт, а из-под кожи выплеснутся красно-алые жидкости. Может, Крициана это только сильнее раззадорит. А Дэмонтаниэля в этой жизни больше не сможет раззадорить ничто. Он отвлёкся вновь на свои мысли, что одна на другую кричала всё громче. Никакие птицы со спорами на ветвях не сравнятся. И Крициан глубоко целует, сильно сжимает бок Дэмонтаниэля. Другую же руку в противовес ласково на щеке держит. Оглаживает линию скулы, пока на губах свой призрачный след отпечатывает. Приятно и боязно, но Дэмонтаниэль руки на плечи Крициана кладёт да ближе притягивается. Лавэнэ дразнит, клыками нежные губы остро задевает. Дэмонтаниэль бьёт упыря по плечу, в ответ сорванный смешок в поцелуй получает. Затем Крициан смягчает свои тиски, от губ розоватых отдаляется и человека крепко обнимает. Дэмонтаниэль даже вздрогнул от такого нежданного прилива нежности. Сложно вообще-то обниматься, когда снизу всё клубом сжимается. А Крициан всё улыбается по-своему в висок государя, почву прощупывает. — Крициан, — названный коротко мычит, ожидает услышать уже доселе знакомое «не сегодня» и руки когтистые на спине Дэмонтаниэля стискивает. — Лучше… На постель. — Не умел я притворяться, — Крициан довольно улыбнулся, беря растерянного Дэмонтаниэля за руки. — На святого походить. В невесомом танце Крициан вывел Дэмонтаниэля на середину комнаты, тихо скрипя дощатым полом. Их лица, освещённые Луной из-за раскрытых портьер, кружились, поочерёдно сменяя тень звёздным блеском в глазах. По крайней мере так видел Крициан, пока читал строки какого-то изысканного стихотворения. Вместе с тем он переменно придерживал Дэмонтаниэля за руку, ведя незамысловатый бальный танец. Дэмонтаниэль сам уже бывал на таких балах, потому танцевать умел, но из-за неожиданного начала и уверенных ведущих движений Крициана юноше было несколько сложно подстроиться. Шаг-шаг-шаг. Стук обуви о пол. Глаза в глаза. Взгляд за взглядом. Рука в руке. Поворот и неоднозначное окончание стихотворения.

«Падал я, вставал в мой век. Брось, мудрец! на гроб мой камень, Если ты не человек».

Крициан бросает. Только не камень на гроб, а Дэмонтаниэля на мягкие постели. Конечно, он надеется, что в одном гробу они ещё наспятся. И сколько бы в них камней не кинули, не проснулись бы вовек. Да и не бывает никого без греха. Ни существа неземного, ни человека праведного. Домашние туфли и вампирские сапоги остаются на полу, где минутой ранее двое кружились. Дэмонтаниэль падает головой на топи одеял, а Крициан так непривычно сверху нависает. Относительно непривычно. В их первую встречу тоже висел. Вниз головой с козырька окна. Дни идут, а Лавэнэ не меняется. Дэмонтаниэль даже завидует его раскрепощённой воле, но лишь на секунду. Аккурат перед тем, как Крициан сверкнул алыми глазами, сравнимые с цветом свежей крови. Дэмонтаниэля передёргивает от такого сравнения. Лавэнэ с расчётливой страстью оглядывает человека. Скоро расстёгивает пуговицы на рубахе одной рукой, точно делал это всю свою скучную жизнь. Дэмонтаниэль же необыкновенно ладонью к лицу вампирскому тянется. Касается бледного и ледяного подбородка, а Крициан тотчас взгляд свой с маленьких пуговиц на Келлермана переводит. Озорно ухмыляется да в ответ к лику человечьему наклоняется. Целует сладко и безотрывно, как это делал раньше, но в другой позиции. Дэмонтаниэль никогда не пробовал на вкус чьих-то губ поцелуй. Однако поцелуй от Крициана был точно ему по вкусу и без знания других роскошных блюд. Сыто облизнув губы, Крициан возвращается к прежнему занятию. Последняя пуговица осталась. Крициан уже видит оголённую грудную клетку, чистую, как лепестки лотоса. Шея плавно переходит в выступающие ветви ровных ключиц. Не хватает только листвы в виде отметин Крициана вокруг. Дэмонтаниэль прикладывает кулак ко рту, когда Крициан снимает рубаху с одного плеча. Когда целует оголённое место, глаза алые закрывая. Когда морозными пальцами от плеча до живота ведёт, с вызовом к лицу Дэмонтаниэля поворачиваясь. А Келлерман молчит, ноги поджимая. Только Кица, сидящий на этих самых ногах, не даёт согнуть конечности. От плоского живота, поднимающегося вверх-вниз дыханием человека, Крициан кладёт руку на штаны. Прямо поверх бугра. Дэмонтаниэль непроизвольно свёл брови. Лавэнэ хитро улыбается, а после убирает руку обратно к верху юноши. Ласково обойдя плечи ладонями, он безмолвно приказывает приподняться, дабы рубаху снять. Дэмонтаниэль выгибается, приподнимаясь над постелью. Крициан аккуратно вызволяет человечьи руки из охватов одёжки. Забирается ладонью под спину и слышит шумный вздох. Дэмонтаниэль ахает, когда Крициан по позвонкам гуляет, всё ниже от изгиба шеи к пояснице спускается. Вот же чёрт с рогами! Только рога не на голове, а во рту. А Дэмонтаниэль старается рта не раскрывать, нещадно краснея. Его волосы по подушке расплылись, а разум по черепной шкатулке. Музыкальной шкатулке, только музыкой выступали невежественные думы, самые различные воспоминания и хаотично всплывающие образы. Дэмонтаниэль желал отключить мозг сейчас, а вот Крициан желал Дэмонтаниэля. Об этом Келлерман не думал, потому что кровавые глаза забирали всё внимание полностью. Сколько смертей в них отражалось, сколько они видели за долгие века, осталось неизведанным. А сколько уже лежало так перед ними, доверившись без остатка и краснея кротко? — Смотри на меня, — Крициан шепчет Дэмонтаниэлю прямо в губы, приковывает глаза людские к себе на самую прочную цепь и держит твёрдо за подбородок. — И не думай ни о чём, уже раздражает. Дэмонтаниэль впал в ступор. Ему не хотелось оттолкнуть Крициана или высказать своё трескучее недовольство. Нет. Он смутился и замер, странно чувствуя, как всё тело заковали в клетку мурашки. Крициан склонил голову вбок, прищурившись. Косая линия прошлась по подбородку прежде чем окончательно расправиться с рубахой. Крициан видит ухоженные худые руки. Вампир властно вжимает локти человека в постель, учтиво наблюдает за Дэмонтаниэлем. — Зайчонку по душе быть во власти? — Крициан широко улыбнулся, оголяя заострённые клыки. — Как мы подходим друг другу, государь. «А мне по душе властвовать» — прямо подразумевает Крициан. И Дэмонтаниэль это беспокойно понимает. И теряет своё беспокойство тотчас, ибо Крициану стукнуло в голову оставить отметину на шее и груди. Раньше он стучал только Дэмонтаниэлю в окно. Уже после своих удачливых планов он хватает Дэмонтаниэля за волосы, играет со светлыми прядями и целует в уста паточные. Целует так, что Дэмонтаниэлю вдруг перестало быть жаль задохнуться. Келлерман тянется руками к Крициану, спину охватывает и к себе ближе позывает, от чего упырь чуть ли поверх человека не ложится, как талое масло на хлеб. Крициан тает от человечьего тепла, а Дэмонтаниэль дрожит время от времени. Одной рукой Крициан упирается в постель, дабы на Келлермана не свалиться. Второй же он с живота вниз спускается, под штаны мертвецкие пальцы запускает. Ухмыляется свойственно в поцелуй да язык юношеский чуть ли не царапает. Дэмонтаниэль недовольно морщится от этого, а Крициан в лоб извинительно целует. Затем штаны вместе с бельём припускает, а Дэмонтаниэль жарко губы зацелованные прячет в ладони. — Памятоваешь, что я сегодня принёс? — Крициан бедро ладонью накрывает, как лёд на кожу лёг, из-за чего Дэмонтаниэль ахнул. — Та стекляшка неотёсанная? — Келлерман говорит тихо и с придыханием. — Не стекляшка, — авантюрист забавно улыбается, а его серьёзность только глаза выдают. — Я умудрился достать для Вас масло гвоздики. — Пройдоха. Крициан на секунду наклонился к полу, недолго выискивая и доставая что-то из-под постели. В руках засверкала та самая «неотёсанная стекляшка». Стеклянная ёмкость, если быть точным. Вот же! Всё с самого начала и до конца продумал. Похвально и осудительно в то же время. Крициан открывает склянку. В нос забило пряным ароматом с ярким оттенком гвоздики. Дэмонтаниэль сморщился от непривычки, теперь прикрывая ладонью ещё и нос. Крициан звучно хмыкнул прежде, чем вылил пахучую жидкость на ладонь. Масло тёплым пятном легло на бледную кожу, до неприличного блаженно растекаясь сквозь длинные пальцы. Крициан подносит кисть ниже, а от соприкосновения масла с кожей Дэмонтаниэль выдыхает. Если для Кицы всё, что ни есть вокруг — теплое, то для Келлермана — нет. Правда вскоре Дэмонтаниэль ощутил неприятное жжение и крепко сжал зубы. Лавэнэ аккуратно водит ладонью вокруг да около, но после всё-таки приступает к сути. Он хочет, чтобы Дэмонтаниэль был без ума от всех его действий. Какими бы промежуточными, невесомыми или страстными они ни были. Он слышит глухой стон, когда один палец в жгучем масле оказывается внутри. Чувствует, как юноша пытается поджать колени и щурится, когда на втором пальце вампир случаем выпускает когти. Крициан целует голое бедро Дэмонтаниэля и что-то шепчет. Человек не особо разбирает слов, но всё равно натягивается, как нить, которую собираются разорвать надвое. Крициан никого и ничего рвать не собирался. Когда Крициан игриво облизывает пару дюймов на внутренней стороне бедра, Дэмонтаниэль вдруг выпрямляется в спине и коротко кашляет. Чистой рукой он гладит бедро Дэмонтаниэля и разъединяет пальцы. Вскоре с этим было покончено, а Келлерман ощутил холодящий эффект масла. — Как принцесса себя чувствует? — Дэмонтаниэль намеренно не смотрит на упыря, слышит только, как расстёгивается пряжка. — И, по-моему, я говорил смотреть на меня, да, Дэмонтаниэль Келлерман? — Д-да, — от смущения Дэмонтаниэль запинается. И впрямь, как тут не запинаться. Он никогда ни с кем не ложился в одну постель, а здесь ещё и с мужчиной. Относительно мужчиной. — Это всё равно не помешает тебе сделать, что хотел. — А ты не хочешь, а, государь? — Крициан приближается к Дэмонтаниэлю, давя своим весом на руки человека. — Смотри на меня, я сказал. Дэмонтаниэль сглатывает, но поручение в срочном виде выполняет. Крициан властно впивается в него, а глаза у него горят недобро. Хоть Дэмонтаниэль и знал, что ничего плохого вампир с ним не сделает, по крайней мере в ближайшее время, всё равно дрожь его плеч коснулась своими скользкими костлявыми лапами. С другой стороны Дэмонтаниэль понимал, что Крициан в эту секунду желает только его и никого более на этом свете. И это льстило, даже улыбнуться заставило, а Крициан в ответ выглядел более чем довольным. Он вновь склонился к человеку белым ликом и бесцветными губами. Поцеловал до гибели приятно, что Дэмонтаниэль свои ладони на худые щёки вампирские положил. Крициан облизал нижнюю губу Дэмонтаниэля и шепнул ему на ухо свои тайные планы на этот вечер, вгоняя человека в ещё более яркую краску. Лавэнэ бесстыдно отстранился и оставил свой след на его плече. Дэмонтаниэль же тихо ахнул. А дальше всё — как ночь запела свои песни из дальнего ящика на стальном замке. Крициан этот замок взломал, сломал и прожевал, не подавился. Это стало понятно, когда Дэмонтаниэль выгнулся, Крициану во всей своей человечьей красе подставляясь. Когда со стоном глаза закрыл, пока Крициан в него членом толкался. Лавэнэ тяжело смотрел исподлобья, а волосы цвета снега на лицо спадают. Крициан подобие улыбки показывает, а Дэмонтаниэль время от времени смотрит на него, но не видит. Честно сказать, себе он представлял этот процесс немного… Иначе. Однако это не значит, что действительность себя не оправдала. Оправдала. Действительно с клыками во рту оправдать себя умеет в лучшем виде. Дэмонтаниэль это прекрасно понимает, когда звёзды вдруг ближе стали, потому что падающей звездой оказался вовсе не он сам. Крициан Лавэнэ. Свалившийся ему на голову обаятельный вампир, который сейчас вставляет ему член между ног, пока жители дома крепко спят. Интересно, что им снится? Уж явно сны их скучнее будут, нежели происходящее в комнате старшего сына статного государя. Дэмонтаниэль старается издавать звуки чуть тише, ибо в ином случае эта ночь станет для него последней. И Дэмонтаниэль не знает, в каком именно смысле хочет использовать эту фразу. Сейчас — в том, как Крициан сверху сгибается и в тело человечье вбивается, завтра — в плане последней ночи в его жизни в целом. Интересно, такие случаи уже были? Чтобы человек и тварь?.. Тварью у Дэмонтаниэля язык не поворачивается Крициана назвать. Вот никак. Совсем. Потому что тварь не будет все мысли человечьи занимать. Тварь не будет целовать так сладко. Тварь не будет кровью клясться, что не навредит. Тварь не будет золотые колосья дарить. Тварь не будет свои тайны человеку выдавать и о себе так много в тот же день рассказывать. Тварь не будет… Да, Крициан Лавэнэ тварью не будет. Это Дэмонтаниэль уяснил точно. И тотчас плечи напряг, смято стон уронил и имя вампирское. — Крициан… Названный хищно улыбнулся, к человеку наклонившись. Он чувствовал жар и неудовлетворённое желание. Ему не хватало. Даже когда собственное имя слетало с уст Дэмонтаниэля и тонуло в сорванном стоне. Крициан однажды слышал легенду, что бродила средь вампирского рода. Она гласила, что однажды, ещё десятки веков назад, когда их род только зарождался на землях всего света, существовал один мужчина. Он был вампиром, что завёл дружбу с человеком. Он пересёк черту ненависти и принятия. Принятие перешло в приятельство, а далее по течению в страсть и желание овладеть человечьей особью. Всё произошло по обоюдному согласию и только одна неудача последовала за вампиром по пятам. Человек умер. Обескровленное тело и два шрама на шее — один и тот же сценарий. Вампир убил любимого человека. Вонзил клыки во время соития и произошло непоправимое. Крициан давно знал эту пословицу и только сегодня и только сейчас понял одно — вампир из этой легенды — полный бездарь и настоящая тварь. Потому что Крициан заглядывает в человечье живое лицо. Ему хочется, чтобы живые глаза были направлены только на него, а с уст сходило только его имя, как на реке царит ледоход после зимы. Он хочет, чтобы живой человек необычайной красоты был доверен только ему, потому что оставшиеся вампиры — полные твари. Жадные и завистливые, коим только бы клыки куда-нибудь присунуть. Этого Крициан Дэмонтаниэлю не сказал. Потому что боится, что тот не поверит. Подумает, что это Крициан пытается Келлерману льстить, дабы потом свои зверские планы воплотить. Он ему расскажет правду, но потом. Когда-нибудь однажды, если живы будут оба. Крициан с секундной печалью посмотрел на Дэмонтаниэля. Тот же тяжело дышал. Лик его был запыхавшийся, а глаза невидящим взглядом бегали по разные стороны, а в итоге за белые локоны Крициана цеплялись. И вампир улыбается ему, вжимаясь в горячее тело. Холодными руками в протест тело любезно оглаживает и членом до судорог доводит. Доводит до звездопада перед глазами, что Луна за тучи стыдливо спряталась. И всё — звездопад спустился на Землю, вбивая свои мерцающие иглы в поля ржи и пшеницы. Так и Дэмонтаниэль, глаза закатывает и чувствует лёгкость по всему телу валуном. Какое-то время он лежит, недвижимый, на потолок высокий заглядывается. А после чувствует, как внутри что-то холодно разливается. Зрачки его опасно сужаются, а глаза на Крициана метят. Последний невинно улыбается, довольно глазами ртутными сверкая. Посерели. Значит фаза его хищная прошла. Дэмонтаниэль не знает, жаль ему или нет. Он лишь несильно вампира ногой бьёт и вздыхает с усладой. Упырь хихикает и над телом его склоняется. Целует, а Дэмонтаниэль отвечает совсем слабо и с ленцой. У этого существа силы вообще неисчерпаемые? Завидно, однако. Вампир к шее следует, на этот раз по ней сухими поцелуями спускается, Келлермана в дрожь вводит. Юноша нехотя ладонями на его широкую грудь опирается, а-ля, достаточно на сегодня. А Крициан и не протестует больше. Нахально рядом заваливается и к боку человека льнёт. — Прикройся, — Дэмонтаниэль натягивает штаны, а после кидает свою смятую рубаху на нижнюю часть вампира. Тот явно не стеснялся своего открытого вида и лишь с соблазном глядел на Дэмонтаниэля. Человек смотрел на него ещё с минуту, а после вздохнул и повернулся набок, лицом к довольной морде вампира. — Ну и скольких ты вот так… Как со мной сегодня? Крициан сначала посмотрел на Дэмонтаниэля с вопросом. Он что? Келлерман тотчас ссутулился и смутился, не зная, стоило ли вовсе задавать этот вопрос. Крициан придвинулся ближе и взял человека за подбородок. — Ты у меня всегда будешь единственный, Дэмонтаниэль, — прошептал в ответ упырь, загадочно улыбаясь. Поцеловал. Призрачно коснувшись губ, ласково и нежно провёл большим пальцем по розовой щеке. И улыбнулся, так, как умеет только он. У них есть вся зимняя ночь, чтобы целоваться, лежать так любовно в объятиях и тихо шептать друг другу обо всём, что ни есть повсюду. Жаль, к весне и лету ночь сокращается, заменяясь вечным солнечным днём. Стоило только дожить до этих пламенных дней.

Вместе.