Якорь

Кирико никогда не любил войну и никогда не желал сражаться. Он просто слишком хорошо умел выживать, а остальное получалось само по себе. Умелый пилот боевого робота, ветеран, единственный выбравшийся из пекла... так его обычно называли — раз за разом, куда бы ни перевели. Отряды, в которых он служил, гибли один за другим, менялись люди, менялись базы и планеты, и история повторялась снова. И он снова выживал. Понятное дело, нормальным это было трудно назвать, и проблема была в самом Кирико. В конце концов, нормальные люди не выживают после выстрела в сердце. Или после того, как их жгут живьем. Каждый раз тело восстанавливалось, снова и снова, а память… Кирико научился не помнить лишнего. В том числе собственную смерть, слишком много боли и ужаса она несла с собой, он просто не смог бы выдержать этого. Поэтому Кирико забывал: планеты, базы, лица… тех, кто его убивал, тех, кто его спасал, тех, кто с ним жил. Вот только вместе с ними каждый раз уходило что-то… что-то важное, частичка самого Кирико. И это пугало его больше, чем выстрелы в упор, огонь вокруг или невыполнимые миссии. Однажды Кирико придумал якорь — единственное сокровенное воспоминание, которое он хранил в своей памяти несмотря ни на что. Очень простое воспоминание: ночной костер посреди степи. Кажется, это было на Мирилле, с его бескрайними серыми полями, заросшими высоким лохматым ковылем, который одуряюще сладко пах на утренней росе. Или, может, на Миртасе с его зелеными равнинами, покрытыми высокой, почти в рост человека травой, стебли которой сочно хрустели под сапогом. Или даже на Мираде, где на бескрайних плоскогорьях растут ломкие синие цветы на тонких красноватых стеблях… Место было не так важно. Одно Кирико помнил точно: ночь была холодна, степь шумела вокруг неразличимой темной стеной, и он тянул руки к самому костру, чтобы согреть зябнущие пальцы. Каждый раз, приходя в себя, Кирико первым делом закрывал глаза и вспоминал теплые языки огня посреди кромешной ночи — мягкий оранжевый свет и полное спокойствие внутри. И снова убеждался, что все еще остался самим собой. Раз за разом круг оранжевого света становился все уже, а темнота за его пределами — все гуще. Но об этом Кирико старался не думать.