Признание

if you need to be mean, be mean to me; i can take and put it inside of me.

— Потому что я люблю тебя. Он сказал это ненароком, запросто — так, будто эта фраза ничего и не значила. Будто те же самые слова не царапали ей наждачкой горло, не сидели отвратительной ссадиной меж ребер, не мешали дышать и говорить. Он смотрел на нее своими пустыми рыбьими глазами и улыбался — на мгновение Люмин его возненавидела. — Дурень, — сдавленно, сипло прошептала она и отвернулась. Она чувствовала… злость. На то, что он мог быть так уверен, а она — нет. На то, что он разобрался в том, что чувствует, а она — нет. На то, что он взял и вырвал из ее груди то, что она так тщательно пыталась заткнуть и спрятать. Она тихо спросила: — Что ты можешь знать о любви? Чайлд, кажется, хмыкнул. — Пожалуй, ничего, кроме того, что я ее чувствую, — бесцветно ответил он. — А ты? Люмин опустила взгляд на собственные руки — ее потряхивало. Глаза жгли слезы — нежеланные, они все же градом катились по щекам, цеплялись за ресницы. Она не знала, что это — ярость, радость, обида — но чувствовала себя невероятно жалкой. Нет ничего более унизительного, чем сокрушающее бессилие перед собственными эмоциями. — Я… — сдавленно сорвалось с ее губ. — Я… я убью тебя. Чайлд будто только этого и ждал — тут же сгруппировался, выхватывая из воздуха клинки. Она набросилась на него с серией быстрых выпадов. Ударила со всей силы — перед глазами была мутная пелена, но она могла драться на одних рефлексах. Нет, не только драться, думала она — победить. Чайлд был как всегда спокоен и изворотлив. Он снова и снова уходил от ее атак, парировал и опять отскакивал в изящном увороте — чертов волчок. Ей еще никогда так не хотелось его сломать. — Я и представить себе не мог лучшего признания! — донеслось до ее ушей сквозь звон лезвия о лезвие. Люмин оглушило тупым, безотчетным гневом — как он смеет? Откуда он знает? С нечеловеческим рыком она сделала очередной выпад, рассекая его туловище от плеча и до самой бедренной кости. Люмин в ужасе отступила назад. Что же она… на его одежде тут же стала распускаться лента красных цветов — Чайлд выронил клинки и осел на землю. С улыбкой. — А я думал, это шутка… — выдавил он, глядя прямо на нее. — Ты что, в самом деле… хочешь меня убить? Люмин молча упала на колени рядом с ним. Ее собственный меч глухо бряцнул о пыль под их ногами. Она положила ладонь на его грудь и с силой надавила на свежую рану. Он застонал — Люмин поморщилась, но руки не убрала. — Это все, что я могу, Чайлд, — она смотрела на него в упор, но голос ее дрожал. Люмин презирала эту слабость. — Злиться, калечить, ненавидеть. Так сложилось. Мой брат всегда был милостью, а я — наказанием. Чего же ты от меня хочешь? Он смотрел на нее все с той же невыносимо снисходительной улыбкой. Кажется, она могла видеть в его круглых рыбьих глазах собственное отражение. И оттенок… сочувствия? — Я хочу, чтоб ты была рядом. Он положил ладонь на ее и вдавил в свою грудь. Люмин почувствовала, как к ее руке прилипла мерзко-теплая кровь, и вдруг осознала, что ее била крупная дрожь — Чайлд тоже наверняка уже это заметил. Наверное, поэтому он потянул ее за руку и прижал к себе. — Если все, что ты можешь — это делать больно, значит, делай больно. Можешь только карать — карай. Меня есть, за что. Я переживу. Люмин… ничего не сказала — спрятала лицо в вороте его куртки и крепко сжала его пальцы в своих. Мгновение спустя она сморгнула последнюю влагу с ресниц — слез больше не было. Ее шепот будет непривычно громок в повисшей тишине. — И я тебя люблю.