Жизнь после ориджей))

свет запутался в локонах платиной и серебром неоконченным жестом змеится изгибами тело на груди капли бисером, и откуда-то вверх под ребро забирается нежность, как пёс по-пластунски, несмело Эти псы росли в лихих подворотнях среди своих как чужих, на озлобленных улицах стóиками и без права ответа, из бутылки, петли, безнадёги таская смертельно уставших родных как-бы-взрослых. Без будущего. Без просвета. Они просто хотели жить и сильными быть. У него тренировки за шагом шаг, каждый день, назло. Иногда он совсем терялся на грани «бить и завыть», тогда самого спасало довольно злое музло. Так и вырос, с привычкой пузо не подставлять ни под ласку, ни тем более под пинок. Сильным стал. Стал учиться людей спасать. На мосту промозглом однажды он спас Лепесток. Эхом розы Экзюпери и смехом далеких звёзд, тот был странным, изломанным, ещё живым и… красивым. Что-то стóпорило протокол, может, Троицкий мост болью бешеной, так и застывшей в стекле глаз синим. И они проросли друг для друга – Лепесток и Дворовый пёс, недолюбленные, стылых времён ненужные дети. По шагам собирая доверие и любовь, бережливо и преданно, словно одни на планете. Не одни: дружбой ширится их обережный круг. Янтарём и мягким теплом Красоту-Несущий теперь может сам жизнь вдохнуть И все реже и реже Хранитель-Баланса в ночú подрывается вдруг и уже не срывает в скулёж и угрозы молитву главную - «Будь!» …свет квадратом крадётся к подушке и прядям – платина с серебром… …запах утренней неги, чуть цитруса, досок, почти старинных… там, где светится сердце и согревает теплом – там дом. Эти двое смогли проводить друг друга до сердцевины.