Муранское стекло

Утро

— Себастьян, твоё молчание… Господин обращает на меня лицо. Перламутрово-бледное, воздушное, напряжённое… И тоже окаймлённое красным. — Это значит — нет? Это значит — да? Рассветное небо — распахнуто настежь. Взмывающий солнечный диск жемчужными бликами рассыпается по крышам, аккуратно притрагивается к плотно закрытым ставням и спокойно ложится на почти неподвижную поверхность древних городских вод, которые становятся золотистыми, которые становятся земляничными. — Скажи правду, — властно произносит Сиэль, глядя на то, как новый день приходит с востока. А затем порывисто поднимается на ноги. Пустое кресло чуть покачивается и скрипит, а витые балконные перила, словно прутья клетки, выхода из которой нет, встают за крохотной спиной: за ними раскидывается полусонная Венеция. Взгляд милорда игольчатый, очень зоркий (он требует больше, неизмеримо больше, чем я могу дать), а глаза слишком насыщенные, переливчатые, словно дорогое муранское стекло. Сегодня оно сверкает гранатами, блистает затейливыми венецианскими узорами, что раскрывают суть, — совсем не укрывают внутреннюю темноту. — Я умираю? — рождается вопрос. И глубоко внутри меня обрывается туго натянутая струна. Покидаете ли вы этот мир, мой маленький господин? В каком-то смысле… Человеческий предел намного ближе, чем представляется вам теперь. Скоро наступит последняя — решающая — часть перерождения, после которой будут навеки закрыты пути назад. Обличение — близко, но всё же… Всё же… — Нет, — покорно склоняю голову я. Скорее мир оставляет вас или (если очень повезёт) частично сохранится внутри, в то время как вы, уже предчувствуя это, стоите на перекрестье, не зная по какой дороге предстоит пойти; и оттого прямо сейчас острым стеклянным лепестком выскальзываете из картины вселенной. Передо мной лишь дивный изломанный силуэт. Полный сомнений, неустойчивый и неверный. Горделивый и хмурый, немного упрямый. А ещё угловатый, точёный и кропкий, совсем для этого безмятежного места не подходящий. И в медленно разгорающемся утреннем свете я не вижу больше ничего. Для меня не существует больше ничего. — Я ведь буду дышать, как и раньше? — в движение приходят каблуки: мой господин легко (и ломко) переступает с пятки на носок, качаясь на ветру, которого почти нет. — Да, — послушно отвечаю я. — И кровь во мне потечёт точно так же? — задумчиво любопытствует он, летяще взмахнув руками. — Несомненно, — соглашаюсь я. — Тогда перестань на меня так уныло смотреть!!! На тыльной стороне невесомой ладони ярко горит кольцо, но господин его вовсе не замечает. Провернув перстень внутрь (жёстко, быстро, вовсе не глядя) он хлёстко бьёт по лицу… И на моей щеке расцветает ализариновый ожог. — Что бы ни случилось, ты будешь верно служить мне, Себастьян, — теперь не спрашивает, а утверждает Сиэль. — Именно для этого ты здесь, — неумолимо заключает он, и в это мгновение я твёрдо уверен в том, что вы до боли боитесь возможной правды… Но смотрите так, словно бы всё равно. — Я буду жить вечно, в то время как другие… — отрешённо продолжает господин, а затем бесцветное лицо трескается и рвётся. Вместо рта, словно глубокая уродливая впадина, возникает усмешка… И стекло начинает яростно пламенеть. — Ты слышал?! — с издёвкой бросает он и заливается громким смехом, вернувшись в кресло и беззаботно покачивая ногой. — Говорят, что из канала недавно выловили тело! Я вижу недоступное для людских глаз: за господином тянутся пурпурные нити, и диким виноградом, дьявольской лозой обхватывают подлокотники, оплетают резные ножки и окутывают взлетающую-опадающую спинку. Ленты разрастаются и яростно пухнут, сливаясь в иллюзорные облака, а Сиэль пытается дотронуться до неосязаемого рубинового, пытается упорно схватить багровый… После чего замирает. Шорох и шелест (легчайший, стремительный, невероятно живой) возникает среди безмятежных ветреных потоков и ультрамариновые перья играючи разрезают, а после вспарывают небосвод. Неизвестная птица — словно разящая кобальтом стрела — появляется в лабиринте тесно прижатых друг к другу домов, а затем мгновенно исчезает, оставив после себя лишь синюю полосу, которая призрачным шлейфом остаётся перед нами. Карминное переплетение волнуется и пылает: алые ленты становятся индиговыми на концах. — Ты слышал?.. — опустошённо повторяет господин и уже не смеётся. — Говорят, что из канала недавно выловили тело… Хрусталь безмолвно тает, но сейчас не дробится, не осыпается мозаичными кусочками, а тихо течёт, словно размытые слои безнадёжно приглушённой и вместе с тем невероятно сверкающей акварели. Сиэль смотрит ясными и влажными — кристально-синими — глазами, и будто не верит тому, что сейчас видит. — Себастьян… — растерянно шепчет он, глядя на меня. — Где ты поранил лицо?.. Графа Фантомхайва больше нет. И призраки теперь неважны. Ни прошлое, ни его последние тени сейчас ничего не значат, а удержать меня на месте не поможет ни ваш бесследно исчезнувший титул, ни ваши бесполезные приказы, ни даже ваше кольцо. Контракт давно разорван и не существует уз — я волен идти туда, куда захочу. Многие вещи безвозвратно утратили смысл, но, поверьте мне, в этот час значение имеет лишь одно… Я здесь совсем не для того, чтобы вам служить.

День

— Можно чаю? — еле слышу я вопрос, когда безмолвно встаю за спиной. Господин (совсем не поднимая глаз) не выпускает книгу в синей обложке из рук, отчего кажется, что сапфирный бархат уютно ластится и льнёт к маленьким ладоням. Бескрайний небосвод — легчайший сатин. Бледнеет на истончившейся сливочной нитке горизонта и мягко перетекает в лазурь над нашими головами. Округлые спокойные облака — приземистые и бежевые, как цветы ванили, возникают из ниоткуда будто пышные сливки, словно густое, но подтаявшее мороженое. — Прохладно сегодня, — робко признаётся он и зябко ведёт плечами… Уже не враждебно, а спокойно и даже смиренно сплетаясь с этим уходящим от него миром. Острые грани — лопатки становятся обтекаемыми, не выпадают заострёнными осколками прочь, а прорастают тонкими крыльями. Слишком усталыми и ранимыми. Синеватый, словно голубиные перья, шёлк, обрамляющий лицо, подхватывает окончательно проснувшийся ветерок и лёгкие прядки становятся сизым венком. — Наверное, скоро… — задумчиво медлит Сиэль, когда я через несколько беспредельных минут появляюсь снова. — Придёт высокая вода. — Считается, что последняя вода всегда приходит в ту пору, когда умирает весна, — поясняю я, взявшись за чайник, а после обрывисто замолкаю. И господин закрывает раскрытые было страницы. Он тоже слышит неправильно выбранное «умирает» и ясно знает, что бесконечное (и неведомое) будущее очень близко подступило к нам. — То, что со мной происходит… — вдруг произносит милорд, поднимая взор. — Это прощение или прощание? Вы, мой прекрасный господин, сейчас не горите, а медленно тлеете изнутри, словно догорающая свечка, готовая в любое мгновение исступлённо вспыхнуть вновь. Нечто осязаемое, но совершенно незримое смутными отблесками постоянно терзает вас и этот процесс, увы, не остановить. Однако глаза — незабудковые размытые звёзды — сейчас совсем не холодные, сейчас ослепительно лучистые, и в это мгновение лишь дивное небо смотрит в меня, а я с нежностью отражаюсь в нём. Ответа — нет. Теперь — лишь два пути. Хрусткий акварельный сахар и колкая цветная соль. И милорд (тоже понимая это) решительно оставляет нетронутый чай… Чтобы коснуться меня стайками чистейших лазоревых ручейков. Мириады синих лент наплывают первыми, а за ними и вы обнимаете меня, бесшумно пристроив голову на груди. И мы беззвучно стоим — абсолютно разрушенные — и на короткое волшебное мгновение… отчаянно бестревожные. Со мной остаётся лишь стук вашего сердца, размеренное дыхание и те тайные мысли, что совсем нетрудно разгадать. Вы не хотите, чтобы вам служили, милорд… Мой господин, признайтесь честно… Вам хочется, чтобы вас продолжали… Ленты вздрагивают. И потерянно льются. Я тоже слышу — там, вдалеке. Этот шёпот, шёпот, шёпот… Беспросветный, кроткий, испуганный: несут человека, недавно выловленного из канала. И вижу. Живая чёрная лента тянется по мосту и в центре этой длинной процессии зияет лишь безграничная пустота. Драгоценное для демонов искомое — человеческая душа — не расплетается на тонкие нити, не утекает фантомным сиянием сквозь пальцы, а просто… больше нигде не существует. Мы видим лишь призрачную выжженную отметину. И становится понятно, что кто-то (но не один из нас) съел её без остатка. А затем разноцветный океан приходит в смутное движение и на дорогу выпадает ярко-красный цветок. Отчего мой господин мимолётно становится другим. Взгляд преображается снова: лаковый, багряный, киноварный он течёт словно смола, и тяжело касается предметов, вязко плавает среди домов, с презрением стелется по мостовой. Теперь меня не обнимают, а лишь небрежно, бегло и бездумно обволакивают собой. — Ты только представь… а мы здесь совсем не одни, — заключает Сиэль с мрачным смешком, а после грубо отталкивает меня. И бесцеремонным жестом гонит прочь. Уже недолго осталось. Муранское стекло меняется часто… С красного на синий; с синего на красный. Скоро всё разрешится — вскоре наступит конец.

Вечер

Площадь — полна народу, а закатный воздух — насквозь пропитан влагой. Несколько часов кряду быстро поднявшийся ветер приносит с собой бескрайние морские потоки, пронизанные холодом и солью. Улицы медленно погружаются в ночь, отчего город преображается, становясь иным, равно как и муранское стекло, которое сменилось несколько минут назад. — Будешь со мной? — приглашающе, даже просяще предлагает Сиэль, и тянет меня за собой, чтобы усадить на скамейку. От господина приятно веет пряным сладковатым дымом и сахарной пудрой: в хрустящем бумажном пакете горсть запечённых горячих каштанов, присыпанных сладкой пыльцой. — Сегодня утром я видел синюю птицу, — тихонько признаётся он и мигом приходит в беспокойство: — Но и красные рассветные облака видел тоже. Глаза — полуночные содалитовые кристаллы — переливаются и пылают в быстро набегающем со всех сторон полумраке, то притягивая, то странным образом отталкивая меня. Вас очень трудно читать, но совершенно ясно только одно, — пока продолжается это неизбежное Расслоение, вы пребываете в отчаянных поисках себя. — Себастьян... — в тревоге вопрошает он. — Кем я в итоге стану?.. Где-то далеко возникает расплывчатый слабо различимый шум. А от одинокой окружённой густыми тенями пинии (деревьев здесь непростительно мало) внезапно отделяется непроглядное пятно… И к нам плывёт безграничная Темнота. Безликое лицо — и горящие зрачки-шипы. Непрозрачные складки — и чёрный, как уголь, капюшон. Перед нами живое воплощение того, кому не было даровано прощение — демон, не прошедший Обличение. Порождение мрака с неизменным теперь цветом глаз. Дитя тьмы, у которого навеки откололась человеческая часть души. И от важного отвлекает лишь одно — я чувствую всем существом: неясный рокот становится разительно ближе. Тем временем непроглядный силуэт неторопливо движется среди беспечных людей и разбрасывает по сторонам липкие фантомные ленты чернил, которые с жадностью ищут, хватают и поглощают даже малейшие капли света. После чего кромешное отражение, вовсе не заметив нас, в мгновение ока скрывается в подворотне. Мой господин осознаёт всё… и роняет пакет. — Себастьян! — порывисто выдыхает он и гнётся, будто ивовая ветвь. — Я не могу стать таким, как он! Я не… Тёмный проулок рождает истошный крик, терзающий уши. Скоро найдут новое тело. Толпа замирает. И вдруг бросается врассыпную. На площадь врывается чудовищный хтонический ГУЛ… И со всех сторон под ноги катится вода! Навстречу летит мутная зеленоватая полоса и глубоко наступает на угольно-чёрные ботинки, с яростным шумом покрывает собой крохотные синие туфли. — Я не хочу стать другим!!! — оседая на затопленной мостовой, с непостижимым упорством цепляется Сиэль за меня, словно тростинка. Но безнадёжно ломается. Взгляд — осколки разбитых витражей, брызги лопнувшего цветного стекла, — отражает боль. И маленький господин разноцветным песком осыпается в моих руках.

Ночь

Мы в самом центре воды. В неспокойной полусветлой тишине. Здесь — в небольшой гостиной, среди сумрака и бледных простыней (цвета самой чистоты), лежит мой господин, который больше не открывает глаза. Он пудровый и эфемерный, совершенно истончённый охвачен горячкой, и Венеция перерождается — умирает?.. — вместе с ним. Город, охваченный маревой взвесью, неумолимо тает: его стремительно поглощает море, что белым золотом наплывает из глубокого ночного тумана. Перед тем, как задёрнуть шторы, я вижу размытое беспросветное небо и сомневаюсь в том, что оттенённая ночью синева скрывается там — высоко за облаками. Сегодня вокруг сплошная неизвестность и это знание невероятно заботит, волнует и тяготит меня. В эту минуту Сиэль просыпается, а не спит. Разгорячённый и утомлённый он плутает в поисках выхода и оттого сейчас земному миру не принадлежит. И в самый тёмный час одно неизбежно поглощает другое: уже невозможно определить, где заканчивается демон и начинается человек. Ленты парят и взлетают над ним будто призрачный флёр: переплетаются между собой, неровно распадаются многоцветьем. Стремительно меняются местами и вздуваются словно рваные непокорные паруса; превращаются в слабую дымку, размываясь в перепутанную кружевную акварель. И от того… очень трудно предвидеть возможный исход. Я никогда не позволяю себе лишнего и не касаюсь первым, но сейчас от вас ничего не остаётся. Мой господин, вы растворяетесь среди дрожащего пламени свечей, исчезаете среди набегающих трепещущих очертаний и потому так хочется удержать и даже объять вас собой. Необходимость стать ближе пересиливает меня: я аккуратно присаживаюсь на край постели и бережно касаюсь губами горячего лба. А после замечаю, что вы на мгновение приходите в себя. Это полное Слияние — в тайной глубине другого взгляда я вижу покрытый пеленой водоворот… всё ещё прекрасный, всё ещё синий, но уже безвозвратно растревоженный красным. — Я чувствовал это, но точно не знал. А теперь знаю. — С поразительной простотой поясняет Сиэль и смотрит прямо в меня. — Ты открываешься так легко. Мы мертвы. И вместе с тем невероятно живы. Благодаря тому, что происходит внутри, в нас до сих пор не потеряна человечность. Уже давно мы стали единым целым: поэтому я распадаюсь вместе с вами, от этого медленней зарастает и исчезает утренний след — ваш гневный отпечаток кольца, а тонкие пальцы — чуть суховатые и горячие — тоже чувствуя это, так нежно проводят по израненной, ещё не зажившей щеке. — Я бы хотел остаться собой, — с невыразимой мягкостью произносит Сиэль, и вот теперь точно (так, на всякий случай) просит прощения и даже прощается: — Ты ведь помнишь?.. Мой единственный проблеск счастья ярко трепещет и пылает в темноте. Сейчас передо мной совсем не господин, который уже догадался о том, что… Я здесь совсем не для того, чтобы вам служить. А просто мой маленький мальчик, который знает лишь одно… Я здесь для того, чтобы вас любить. — Однако, послушай, — надрывно глотает воздух он и тревожно тянет меня к себе, схватив за рукав. — Тот юный граф, которым я когда-то был, не своими руками, но… убил очень много людей… — Они мертвы, я знаю, но… ты верни… Пожалуйста, их верни! — крепче сжимает он меня, и понимание вкупе с раскаяньем лихорадочно льётся из пересохших губ. Прошлое не исправить и время не повернуть назад. Вы просите невозможное — не я отпускаю грехи. Хорошие ли были ваши деяния (и те люди, которых уже нет) или плохие — этой чаше весов всё равно. Вы, мой маленький лорд, не знаете главного: здесь совсем другие правила игры. Высшие силы судят не кого-либо ещё, сейчас они решают лишь вашу судьбу. Причудливо и, быть может, вернее всего, оценивают лишь вас, а всё остальное… Считают незначимым и ненужным. И, поверьте мне на слово, все демоны прошли через это, ведь они… Тоже когда-то были людьми. — Потому что я хочу остаться собой! — с последним отчаяньем просит он, пылая в бреду. И я безвольно наблюдаю за тем, как в мучениях сгорают мои дивные васильковые вишни, мои прекрасные вишнёвые васильки. Эта партия почти отыграна, но теперь у вас есть неоспоримое преимущество. Осознание своих прегрешений — это и есть единственно возможный последний шанс. — Я хочу остаться с тобой!!! — пронзает мне сердце он. И тяжело закрывает глаза — расплавленный сине-красный дым. Последняя маска сброшена, и вы не оставляете мне даже частичку себя… лишь сорочка скорбно белеет снегом в полутьме. Я закрываю ладонями лицо и остаюсь в той самой правдивой темноте, без которой нельзя было бы отличить света. Потому что первородный источник всего — не когда происходит невозможное… а когда делаешь всё возможное. Я оставляю вас всего на пару минут, и перемещение занимает не больше секунды — завернувшись в пальто, я ступаю на материк, чтобы помочь вам… И ненароком вспомнить себя в те древние времена, когда деревья возвышались до небес, когда их мощные корни тропами расстилались вокруг, когда были юными рыхлые стены пещер и природа неизбежно прорастала во мне. Тогда Обличение существовало другим и для прощения не нужно было много. Той осенью кровь смешалась с землёй. Окропив собой и пожухлые мхи, и раздетые ветви деревьев, и первозданные поля, что послужили причиной раздоров. Отбросив оружие, я — сам не сознавая того — избрал единственно правильный путь и вобрал в себя его отголоски. В память намертво врезались ворохи сухих коричневатых листьев, капли рудой застывшей смолы и бурые растрескавшиеся плоды каштанов… Всё непростительное оказалось забытым, и человеческая искра навсегда осталась со мной. А вам нужно другое. Красные розы слишком колючие, милорд, — зачем они вам?.. Вы же не хотите навечно остаться острым и колким? Навеки остаться кем-то другим? Я нахожу для вас цветы (совсем иные, совсем простые) и как только появляюсь снова, бездыханная комната оживает. В ней пышными облаками расцветают небесно-голубые гортензии, что я достал для вас. Колокольчики, незабудки, пролески, которые дышат росой. И горечавка весенняя, что так отчаянно тянется к солнцу и подходит вам больше всего. Пусть ранние ипомеи ласково обвивают вас, пусть вплетаются в сизые волосы васильки, — пока я веду тихий рассказ о море и океане, о синих камнях и птицах; пока я намертво прирастаю к вам; пока длится, и длится, и длится эта бесконечная ночь… Пока я надеюсь и жду — с огромной верностью и тоской — до тех самых пор, пока не приходит конец. И ленты как будто бы стекленеют. Качаются тяжело и глянцевито, задумчиво и неспешно меняясь между собой местами. Нитки, как жидкие кристаллы, расплетаются на два цветных потока, а после застывают фантомными перекрученными ветвями, что вырастают прямо из груди. Нити натужно звенят… А затем в одночасье ломаются с призрачным леденцовым хрустом. Мой господин выдыхает с мучительным шумом и вдруг становится до боли похож на обычного мальчика, который очень спокойно, но слишком крепко спит. Пройден переломный момент и Обличение еле видимым покрывалом оседает на неподвижное лицо, касается собою длинных перьев-ресниц и расплетается на коже последней самой нежнейшей акварелью. Грядущее теперь не изменить. Перерождение — окончено. Сиэля нельзя будить. Тем или иным… он должен проснуться сам. Новые ленты появятся не сразу, но до того… Всё станет ясно по глазам.

Рассвет

За раскрытым окном — новый мир. И обновлённый день. Там палевое утреннее небо. И возрождённое дневное светило. На витых балконных перилах — обездвиженная бирюзовая птица, а позади неё — застывшая кровью вода. Всё словно бы выжидает: Венеция не струится, не движется, не скользит. Шторы не треплет ветер. И больше ничего… И ничего. И ничего. — Себастьян. Тусклый шорох одеял слышится за спиной. Голос, что зовёт меня, очень спокойный, совершенно неясный и тоже недавно явившийся на свет. — Себастьян. Красный ли это — никак не разобрать. Синий — понять и вовсе невозможно. Со мной лишь тонкий шелест простыней. И кто-то тихо встаёт за спиной… На пол веером опадают цветы. Повернувшись, я вижу, как гортензии, ипомеи, горечавка мягко утекают сквозь молочно-белые пальцы, не обронив и листка. Колокольчики, васильки и пролески бесшумно отправляются за ними следом, растекаясь на ковре ровным узором гладких лепестков. Гроздь воздушных незабудок остаётся в маленькой руке. И неловко вплетённое небо… вдруг холодной короной сияет в моих волосах! Передо мной предстаёт венецианская драгоценность: взгляд доверху заполнен чистейшим стеклом. Другие глаза — лишь муранское мерцанье. И сегодня оно…