Магловский фотоаппарат

Джинни достаёт остаток вещей из обшарпанного старого комода в комнате для девочек. Там осталась только белая блузка, которую Гермиона надевала всего пару раз, и клетчатый сарафан, который, честно говоря, младшей Уизли не нравился из-за того, что, как она считала, он слишком коричневый и слишком в клетку, а ещё ниже колена. Девушка тяжело вздыхает, всё таки, каких усилий ей стоило подойди к кровати и открыть комод её бывшей лучшей подруги. Война унесла всё самое ценное, что было у неё: брата, лучшую подругу, спокойствие, здоровую нервную систему, веру и надежду на лучшее. Война раскромсала, перерезала все канаты, которые держали на весу её крошечный мостик полного контроля над своей жизнью, не давая девушке упасть в воду. Она оставила на ней свой призрачный след, от которого больше не было возможности отмыться, словно он въелся под кожу, и перетёрла все её ценности, всю ту прежнюю Джинни в пепел. Гриффиндорка открыла самый нижний ящик и засунула руку поглубже, нащупав в самом конце некий прибор — старый магловский фотоаппарат. Её брови взмыли вверх, и Уизли закрутила фотоаппарат в руках, рассматриваяя его. Случайно нажала на кнопочку, и оттуда вырвался звонкий девичий смех. — Драко, перестань! — Грейнджер хохотала, наматывая локон Драко на утюжок для волос. — Тебе не будет больно, ты ведь хочешь такие же кудряшки, как у меня? — Гермиона улыбнулась своей самой очаровательной улыбкой, даже по-детски как-то. Ему хотелось фыркнуть, возразить. Кудряшки? Пф, он же Малфой — аристократ, Пожиратель Смерти, в конце концов, но нет, он сидел и наблюдал в зеркале за тем, как суетилась Гермиона. Как бы громко Малфой не фыркал, но если такая вещь, как овечьи кудряшки на его голове, веселила Грейнджер и делала её хоть чуточку счастливее, клянусь Салазаром, он готов терпеть это хоть каждый день. — Зачем тебе эта штука, если у тебя и так вьющиеся кудри от природы? — Драко ткнул пальцем в утюжок в её руках, смотря на него так, будто это самая странная и необычная вещь, которую он хоть раз видел. Щёки Гермионы мгновенно вспыхнули. Она переживала. Она совсем не была готова к такому вопросу. Но ведь они поклялись никогда не лгать друг другу, верно? — Я купила, — уклончиво ответила Грейнджер, расправляя небольшие завитки на белобрысой голове. Малфой изогнул бровь, и интерес читался во взгляде этих серых глаз, что так пристально смотрели на девушку в отражении зеркала. — Зачем? — Я, — Гермиона зажмурилась, зная, что Драко сейчас скажет, что она чокнутая дурочка. — Ты...я хотела делать тебе кудряшки. Девушка стыдливо потупила взгляд, будто ребенок, который сотворил какую-то пакость. Она услышала громкий, слегка хриплый смех Драко. Мерлин, в этой жизни ещё никто не смеялся ей в лицо. Но с появлением Драко, её жизнь перевернулась верх дном, поэтому нечего удивляться. — Серьёзно? Салазар, Грейнджер, — Драко не мог остановиться. Гермиона попыталась подавить смешок, но он всё равно вырвался наружу. Драко поднялся со стула и пригладил волосы, деловито смотря в зеркало, только вот не получилось, потому что он совсем не выглядел деловым с этими чудными кудрями. — Надеюсь, теперь я хоть немного похож на принца-покорителя женских сердец из твоих снов, Грейнджер. — Зачем мне сны, если я могу видеть покорителя моего сердца в живую? Гермиона оставила нежный и глубокий поцелуй на губах Драко, прижимая к себе за талию. На камере возникло шипение, и она переключилась на другой слайд: — Грейнджер, перестань, ты ведь не грёбаный магловский фотограф, перестань снимать каждый наш шаг, — возмущался Драко, пытаясь выхватить камеру из её рук, из-за чего та шаталась. — Я просто хочу, чтобы у нас осталась память с Хогвартса, где мы вместе. Чтобы было, что детям показать. — Неизвестно, доживём ли мы хотябы до завтра — война на дворе, — грустно улыбнулся Малфой, проводя рукой к затылку. Джинни улыбнулась совершенно искренне, с умилением смотря на этих двоих, как же всё таки война поменяла даже Малфоя, а может...может это Гермиона была именно той, из-за кого слои его величества, ненависти, чувство собственного превосходства трещали по швам? Она нажала на кнопку, и включилась следующая запись: — Сейчас 23 октября 1997 года, и я иду к Драко, мы закажем пиццу и пойдем на речку, — Гермиона вся светилась, вероятно, даже в темноте можно было заметить счастливые искорки, что отражались в янтарных глазах. — Кстати, я обожаю пиццу с курицей и ананасами, она кажется мне не такой, как все. Сочитать несочитаемое — стало мне так знакомо, — Грейнджер многозначительно подмигнула в экран и ухмыльнулась. Так по-слизерински, если честно. Запись превратилась, а за ней последовала новая: — Гермиона, — прошептал Драко возле её уха. — Мм? Гермиона провела носом по его ключицам, вдыхая запах бергамота. Джинни прищурилась — теперь Драко держал камеру. — Пообещай мне... Грейнджер сглотнула и нахмурилась, по сценарию в слезливых магловских мелодрамах, сейчас должно прозвучать что-то не самое приятное. Возможно даже прощание, ведь в фильмах оно начинается именно с этой фразы. — Пообещай мне, что мы убежим, — Он поднял её подбородок, заставив смотреть себе прямо в глаза. — Когда-нибудь. Возможно, когда будет время или когда закончится война. Убежим далеко-далеко, одни лишь Солнце и Луна будут знать наше местоположение. Туда, где будет вечное солнце, туда, где будет безопасно, где нас никто никогда не найдет. — Драко, — Гермиона замотала головой в знак согласия и взяла его лицо в свои ладони, которые теперь стали холодными как лёд. — Обещаю. Джинни вновь нажала на кнопку, но запись почему-то не включилась. Видимо, это была последняя. Джиневра отложила фотоаппарат в сторону и сложила одежду из комода в пакет, как видеоролик включился. — Я...он...убили, — Гермиона захлёбывалась в слезах, булькающие звуки вырывались из её уст, будто она тонула. И она действительно тонула — в своём отчаянье. — Сегодня 18 мая 1999 года...Д-драко убил Волондеморт за неподчинение. Д-драко, он вед-дь просто не смог убить ребенка. Потом Круцио, и он, — Гермиона чуть не задохнулась, она не то, чтобы в слух это сказать не могла, она даже думать об этом не могла без чувства всепоглощающей боли, которая вспыхивала в груди, будто выжигая плоть, оставляя на душе полностью выжженное место. Грейнджер готова была поспорить, что Круцио в сотни раз не так больнее, как то, что она чувствовала, ощущая себя полностью потерянной, беспомощной и сидящей на камне недалеко от Запретного леса. — Я так...так люблю тебя...ты это никогда не услышишь, но з-з-знай, без тебя д-для меня в эт-той войне больше ничего не имеет-т значение. Гермиона говорила обрывками. Её зубы отстукивали нервный ритм, сердце будто билось где-то в ушах, а лёгкие чересчур активно сокращались. Вероятно, это чувствовалось, как падение в бездну, в глубокую пропасть, если бы Грейнджер уже не была на дне. Джинни зажмурилась, прогоняя слёзы. Начинать снова плакать — крайне глупая затея, если учесть то, что глаза девушки уже несколько недель не просыхали. Уизли откинула огненные пряди с лица и решительно взяла фотоаппарат. Пора совершить ещё одну глупость. Гермиона бы обязательно прибила бы её за этот поступок, но её подруги больше нет, и вряд-ли она хотела бы, чтобы этот фотоаппарат нашел кто-то, не зря же он был на самом дне комода. Джинни за несколько минут покинула пределы Хогвартса и ещё минут десять потратила на то, чтобы добраться до Чёрного озера. «Вот и конец, Гермиона, даже у счастливой истории любви есть конец, и он не всегда должен быть Хэппи Эндом, чтобы не расслабляться, чтобы понимать, что любить кого-то — это, возможно, билет в один конец, нужно помнить, кто ты есть и нельзя расслабляться, нельзя думать, что тебе всё по плечу, потому что любовь не всегда окрыляет, у неё есть обратная сторона монеты — она доводит до безумия. В тяжёлые времена нужно быть обязательно на чеку, а ты была слепа, моя дорогая, слепа, когда ринулась, пытаясь отомстить. Ваша любовь вас же и погубила. Ведь она затуманивает разум, заставляет делать необдуманные поступки, о которых ты уже никогда не сможешь пожалеть, потому что ты мертва.» Джинни вздохнула. Она ведь даже не успела попрощаться с ней, а сейчас она в мыслях сказала слова прощания и в то же время отчитала Грейнджер, у которой всегда была голова на плечах, что оберегала её от импульсивных поступков и необдуманных решений, что почему-то дала сбой. Может показаться, что это было слишком грубо, слишком для человека, который потерял лучшую подругу, но Джинни была невероятно зла на Гермиону. Если бы сейчас Грейнджер выглянула из-за дерева своей лохматой головкой, Уизли бы обязательно её убила за то, что та посмела умереть, посмела заставить думать Джинни, что она умерла. Девушка вознесла фотоаппарат над водой. Ветви деревьев зашумели, ветер сильнее задувал за шиворот тонкой мантии и развевал рыжие волосы, будто подначивал гриффиндорку сделать это. Давай же, сделай это! И Джинни сделала. Она отпустила фотоаппарат, и тот плюхнулся в воду, создавая брызги. У этой истории должен был быть красивый конец, но что поделать, если все воспоминания потоки воды унесли на глубокое дно, окутывая волнами и стирая прошлое, о котором теперь позволено помнить лишь тёмным коридорам Хогвартса, где однажды она началась?