вино и сигареты

Вино и сигареты это всё, что нам осталось. Горькая ухмылка овладевает губами, пытаясь прикрыть нестерпимую боль. Глаза увлажняются, а зубы сжимаются крепче, не позволяя горячим слезам прочертить две тонкие змейки на щеках. Хочется расхохотаться, потому, что становится одновременно больно и смешно. Мышцы лица сводит, пальцы с силой сдавливают скулы, пытаясь избавиться от неприятного ощущения. Эта ухмылка отдаёт привкусом виски. Она отдаёт чёртовым алкоголем, жгущим горло. Крепкого ничего нет. Лишь Каберне Совиньон, последние две бутылки из мини бара призваны разделить это чёртово таинство двух сломленных людей. Лишь чёртовы крепкие сигареты знали об горечи слёз на их губах, кроме их двоих. Оба видят в этом мрачное очарование, словно французский поцелуй от дьявола. Тьма притягательна и красива даже в своём убийственном безумии. Их разбитые, истерзанные души — это блядь красиво. Это достойно пера Шекспира. Людям свойственно романтизировать, идеализировать боль. Она слишком страшна без этого прикрытия. Она словно вечно юная ведьма-графиня, если с которой сорвать гипнотизирующее взгляд своей красотой ожерелье Бессмертной Красоты, увидишь лишь старую, мерзкую старуху в лохмотьях. У неё обвисла кожа, осанка превратилась в подобие вопросительного знака. Зубы сгнили, а длинные ногти почернели. Седые волосы спадают некрасивыми редкими прядями. Вот такая она без прикрас. Душить друг друга в ванной и снимать свою усталость. Серёжа и Олег были похожи. Похожи своими демонами, которые стали нейротоксинами для их мозга и сознания. Порой, безумие становилось настолько неукротимым, что приходилось вжимать в кровать или стену своего… любимого, брата, парня? Они не знали. Но это было и неважно. Потом оба, сидя в белой, чистой ванне в объятиях позволяли горячими струям воды согреть их холодную кожу. Скрыть минутную слабость слёз, и просто расслабиться, отпустив к чертям самоконтроль. Мой сон — твои объятья, а мой космос — гематома. Серёжу мучили кошмары. Олега мучили кошмары. Каждая ночь становилась персональным чистилищем для их обезображенных скорбью душ. Только оказываясь в крепких объятиях сильного тела Сережа мог уснуть, не боясь вновь увидеть во сне чёртову Смерть. Только крепко сжимая Разумовского Волков мог освободиться от вечного созерцания трупов, крови, и мертвого Серёжи, постоянно появляющегося в его снах. Впечатай меня в стену, чтобы я осталась… Толчок, удар, стук упавших с полки книг. Очередная встреча со стеной отдавалась лёгкой болью в затылке. Руки Олега врезались по бокам от головы Разумовского, сотрясая многострадальную башню Вместе. Слишком тонкие стены, Серёж. Твой прокол. —Сопротивляйся, Серый. Эти фантазии не дадут тебе ничего, кроме боли тогда, когда ты из них выплывешь. Не позволяй себе вновь уходить в фантазии. Реальный мир здесь. —шепчет Олег отчаянно. Разумовский лишь прикрывает глаза, и из них скатывается одинокая слеза. Волков касается большим пальцем скулы Серёжи, стирая с неё влагу. —Я не могу, Олеж. —выдыхает тот, и сползает по стене на пол, пытаясь не убежать от этой боли в свои выдуманные миры. —Ты можешь, Серый. —уверяет Олег, и опускается на колени, расставив их по бокам от выпрямленных ног парня. Он подаётся вперёд, и мягко целует бледные, покусанные губы, раздвигая их языком, и проникая глубже. Разумовский не отстраняется, позволяя себя целовать, а потом резко, будто проснувшись перехватывает контроль и запускает пальцы в короткие, жесткие темные волосы, словно пытается ухватиться за единственное оставшееся у него в жизни — Олега. Они сидят так очень долго, пытаясь заглушить всю свою боль. Вдруг, всё пропадает. Иллюзия Олега рассеивается, и Сережа осознает, что произошедшее было лишь очередным приступом сумасшествия. Слёзы текут из его глаз, от дикой безысходности. Крик разрывает дом. Этот крик кажется нечеловеческим, он настолько переполнен болью, что это будто дикая, хищная птица вскрикивает последний раз перед смертью. —Прости, Олеж, но я так больше не могу. Я не вынесу этого. —выдавливает из себя слова Разумовский, и поднимается с пола, нетвёрдой походкой направляясь к ванной. Хватает по дороге с полки начатую бутылку крепкого виски, и делает большой глоток с горлышка. В ванной берёт с полки лезвие. Взгляд падает на изрезанные, в попытках не попасть вновь в ловушку собственных фантазий, запястья. Страх сковывает всё тело, и Сережа допивает бутылку несколькими большими глотками. Медленно, дрожащими пальцами приставляет острие к коже. Не удерживается, и проводит, чуть надавливая по предплечью, с мазохистским, извращённым удовольствием. Кровь стекает по руке, и Разумовский чувствует себя невероятно живым. Делает вздох, пытаясь решиться, и уговаривая себя, что после этого станет легче. Не будет больше боли. Не будет больше страха. Не будет больше ничего. Секунда, и Серёжа с печальной радостью смотрит на глубокие раны на запястье, оседая на пол. Прошло несколько мгновений прежде чем молодой гений, Сергей Разумовский умер.