Часть 1
17 июня 2021 г., 17:43
И то, что было, набело откроется потом…
Дождь льет сплошной стеной, дворники скрипят натужно, стараются, но не справляются с потоками воды, заливающей лобовое, и все плывет, растворяется, множится: бегущие прохожие, машины на парковке, огни в окнах многоэтажки. Олег смотрит будто сквозь, погруженный в мысли, но реагирует моментально, когда стоящая позади машина отъезжает: сдает назад и занимает ее место, пристраивается поближе к парадной, чтобы… Не очень это помогает: от дверей подъезда до дверей автомобиля едва ли десяток метров, но пробежавший их Разумовский успевает вымокнуть чуть ли не до нитки. Ныряет в авто, матерясь, отряхивается, слово пес, капли летят на приборную панель, на Олега, на стекла. Олег молча протягивает Сергею стопку бумажных салфеток, что были заткнуты между сиденьями, он их цапнул на заправке, где покупал кофе себе и Лере как-то на днях, и наклоняется вперед, чтобы выключить магнитолу: Сергей не любит, когда в авто играет музыка, тем более… — Оставь, — Сергей перехватывает его запястье, не дает выключить, Олег покорно убирает руку. Смотрит на Разумовского, пытающегося вытереться тут же размокающими, расползающимися в руках, тонкими салфетками, и не узнает его. Не узнает, потому что Сергей не только не выключает музыки, но и подпевает — подмурлыкивает — песне, льющейся из динамиков. Это русскому-то року, который «надоел еще в детстве, Олег, твои Арии и прочее дерьмо, лучше бы классикой проникался». Олег старается не дышать, а еще хочется потыкать в этого Разумовского чем-нибудь острым, а лучше — в себя, чтобы точно убедиться, что это не сон и не морок. — И неспособный на покой, я знак подам тебе рукой… — шепчет Сергей в унисон с Чичериной, затыкается тут же, закусывает губу, отворачивается к окну на двери, капли бегут по стеклу, складываются в какой-то странный узор. Все какое-то странное сегодня: дождь посреди зимы, хотя нет, для Питера это — норма, Сергей, сам Олег, слишком рефлексирующий почему-то. Олег хочет закурить, чтобы разогнать дымом, выкурить эти странности из своего привычного мира, но боится спугнуть этого нового Сергея и не шевелится и, кажется, даже не дышит. А может, лучше было бы и, все же старый привычный, уже давно изученный, а этот… — И для любви это не место… — шепчет Сергей, ударяет с какой-то злостью по торпеде перед собой, что пластик даже трещит. Этот Разумовский совершенно непонятный, Олег сглатывает, но ничего не говорит. Песня кончается, «а теперь в эфире — Земфира!» сообщает веселый голос ведущего, и тут же возвращается прежний Сергей. — Выруби это дерьмо, — командует злобно, падает спиной на сиденье, тянет ремень безопасности, пристегивается, — и поехали, чего стоим… Олег щелкает кнопкой радио и выруливает с парковки, не зная, хорошо или плохо, что к нему вернулся известный до последнего выдоха Разумовский, ведь остальной мир так и остался странным.***
Лера прощается устало, еле шевеля, похоже, языком, Олег захлопывает за ней дверь, возвращается в зал, трет глаза, мышцы гудят, и он жмурится от неприятных ощущений. Ему бы тоже не помешал душ, а потом он бы проспал с удовольствием пару суток под хорошим обезболивающим или ромом, впрочем, это для него одно и то же, холода так и не пришли, и от этой пере-осени или недо-зимы старые раны ноют с утроенной силой уже дней пять. Только вот отдыха не предвидится, потому как его «работодатель» закусил удила и гоняет их с Макаровой до седьмого пота, надеясь, что в конце недели они выйдут на очередной рейд. Олег вздыхает, наклоняется, чтобы поднять оброненный Лерой эластичный бинт, которым она заматывала растянутое запястье, и не может сдержать стона в собственной руке — боль прошибает от плеча до кончиков пальцев и от плеча же до самого сердца. Блядь! Перехватывает дыхание, Олег медленно, с силой делает вдох. Больно! Выпрямляется. Глаза закрыты, он боится, что просто упадет, а так проще сохранять контроль, баланс. — Что такое?.. — голос Сергея прямо на ухо, а прохладная рука касается горящего болью плеча, осторожно гладит, успокаивает. — Олег?.. Олег медленно открывает глаза, утыкается взглядом в Разумовского, глядящего обеспокоенно на него, отстраняется от касания, хоть оно и чертовски приятно, но не хочется показывать еще больше своей слабости, мотает головой: — Все в порядке, — говорит глухо, едва сдерживаясь от очередного стона. — Пойду в душ. Нет, он не сбегает, просто... Он не может видеть вину в глазах Сергея, вину в том, что из-за его действий Олег вот такой вот, сломанный. И, что уж кривить душой, практически бесполезный. А может, это вовсе и не вина, а… брезгливость и недовольство? Почему-то приходит в голову мысль, когда холодные капли касаются макушки и плеч, что вот скоро Лера будет готова, и тогда Сергей найдет от него, Олега, способ избавиться, потому что к чему ему Волков, Олег не подходит почти на роль бойца теперь, не полезен деньгами, ничем иным, а их дружба, была ли она вообще или всегда было только слепое поклонение Волкова Разумовскому, зависимость хуже наркотической с ломками и отходняками и снисхождение Сергея к больному им идиоту, полезному до поры?.. — Ты не сдох там, Волков? — Сергей скребется в дверь, орет. Олег быстро выключает воду, наскоро вытирается полотенцем, одевается, руку почти не поднять, и он вновь стонет, пока натягивает водолазку торопливо: надо везти Сергея домой и поскорее, а то божество гневаться будет, что его так надолго оторвали от камер и компьютеров. Олег до сих пор не понимает, зачем Разумовский таскается с ними в зал: занимается сам он нечасто, просто торчит и смотрит на них или ковыряется в ноутбуке. Не доверяет Олегу? Или Макаровой? Или думает, что Олег плохо ее подготовит? Да, это возможно, более чем вероятно, он же… Эти мысли не прибавляют настроения, и Олег почти рычит, выходя из душевой. Сергей уже ждет его полностью одетый, куртка застегнута под самый ворот, сумка с ноутбуком через плечо, Сергей постукивает ногтями по ее тканевому боку, Олег улавливает безошибочно мотив: Би-2 и Чичерина, все та же песня. Но опять ничего не спрашивает, лишь накидывает куртку и идет вниз, к машине.***
Рейд проходит удачно, Сергей радуется, словно ребенок, что выиграл в лотерею плюшевого медведя, светло и искренне, а ведь по его приказу сегодня до кровавых слюней и, возможно, инвалидности избили троих человек, пусть гопников, но все же человек. Олег стоит в дверях серверной, глядит на довольного Разумовского и мечтает опять лишь об одном: добраться до пустого, холодного дома, выпить обезбол и упасть спать, когда отчет будет завершен, зачем он, кстати, Олег тоже не понимает, ведь Разумовский полностью контролировал процесс по телефону и камерам. — Отлично, Олег, — улыбаясь, тепло и сладко, словно вкусняшку дает, говорит Сергей, поднимается из-за мониторов, потягивается с хрустом. Олег готов завилять хвостом от похвалы и ненавидит себя за это, делает шаг назад инстинктивно, чтобы не податься вперед, не подставиться под руку, чтобы приласкали еще: — Я поехал? — спрашивает глухо разрешения исчезнуть. Смыться. Избавиться от зависимости хотя бы на время, хотя очень хочется остаться, потому как чует, чует он волчьей чуйкой, что скоро, скоро что-то случится с его статусом, положением и вряд ли хорошее, Макарова готова и… Сергей дергает плечом, как-то мрачнеет, потом встряхивает волосами, они, коротко стриженные теперь, падают на глаза, и он раздраженно загребает их пятерней назад, потом ловит взгляд Олега: — Как хочешь. Но я думал… Отметим успех, выпьем, может, — неуверенно как-то заканчивает фразу. Олег опять чувствует странный мир вокруг и вновь не хочет избавляться от него и от странного Сергея, потому кивает торопливо: — Давай. Я знаю хороший бар…***
Бар, который знает Олег, в паре домов от квартиры Разумовского, в подвале, маленький и потому очень уютный и чаще всего безлюдный, кроме нескольких местных — никого, Олег пару раз заруливал сюда после, «обезболивался». Обычно тут было тихо, но сегодня суббота и… — Прости, я как-то не подумал, что… — Олег виновато глядит на Сергея, потом переводит взгляд на мини-сцену, на которой сейчас гитарист и ударник играют, а молоденькая певичка мяукает полушепотом что-то из русского старого рока. — Можем пойти куда-нибудь еще. — Нет, — странный Сергей из странного мира проходит внутрь, на ходу снимая куртку и шапку, рыжие волосы огнем горят даже в полумраке бара, но кто их тут узнает, глупости. — Тут останемся, — выбирает столик в углу. Олег кивает и идет к бару, даже не спросив, что Разумовский будет — что-то самое дорогое в меню. На удивление, Сергей, оставивший куртку, чтобы занять место, тащится за ним, притирается плечом к плечу, прерывает Олега, выспрашивающего у бармена, что тут у них есть из приличных напитков, и властно командует: — Пиво. Светлое. Олег трет переносицу, не понимая, как оказался Алисой в стране чудес или Яло из королевства кривых зеркал: пиво нормальный Разумовский выбрал бы из всего меню в последнюю очередь. Они садятся за столик, молча пьют, Олег не может понять, зачем Сергей предложил вот это все, если говорить с ним не собирается, и вообще посиделки эти больше на похороны похожи, а не праздник. Олег ждет, ждет того, что сейчас, вот допьет — и скажет Сергей, что больше в компании и услугах Олега не нуждается, в Олеге — не нуждается, что у него теперь есть Лера и… Сергей молчит, смотрит в кружку с пивом, стремительно как-то пустеющую, что-то рисует пальцем на гладко полированной когда-то, а теперь испещренной царапинами и дырками от сигарет столешнице. Странный Сергей из странного мира… Еще пива. Немного рыбки и сухого, словно щепки, сыра-косички, еще пива. Разумовский продолжает молчать, а Олегу плевать: ну не хочет, так не хочет, от пива затуманивается сознание, не так чтобы очень, но Олег машет рукой сначала мысленно, потом физически, встает: — Пойду отолью, — отвечает на невысказанный вопрос, уходит сначала в туалет, потом на улицу курить. Возвращается минут через пятнадцать, находит Разумовского все там же, где оставил, все в той же позе, садится обратно, пододвигает к себе пиво, делает глоток. Музыканты начинают новую песню, певичка откашливается, берет ноту, Сергей вздрагивает и… вступает за ней следом. Глухим шепотом, но Олег слышит каждое слово даже лучше, чем те, что звучат со сцены через хрипящий микрофон: — Волки уходят в небеса, горят холодные глаза, приказа верить в чудеса не поступало… Олег замирает, чуть не подавившись, руки почему-то трясутся, а шрамы начинают ныть все разом. Что с Сергеем, кто его подменил? Олег смотрит на него, такого вот чужого и… если честно, он и раньше-то не очень понимал Разумовского, принимал, да, безоговорочно, но не понимал. После того как они расстались, когда Олег ушел на военную службу, стал понимать еще меньше, а уж после того, как Сергей его чуть не прикончил… Но то, какой он сейчас — это вообще верх сверхъестественного. Певичка мяукает, Сергей подпевает ей чистым, хоть и не сильным голосом. Олег обводит взглядом зал — хоть кто-то еще это слышит? Похоже, что нет, никто не обращает внимания ни на одного, ни на другого исполнителя, все заняты разговорами или выпивкой. — Но сколько волка ни корми ему все мало, — вырывается у Сергея с каким-то болезненным надрывом, и Олег понимает, что друг пьян. И не просто пьян, а в дымину. И когда только успел? Или он, пока Олег курил и дышал холодным воздухом, медленно, но верно подгоняя себя поближе к гробу, умудрился перехватить чего-то покрепче? Но на столе не было ни бокалов, ни стопок. Хотя мог в баре… — Мало, да, Волк? Олег вздрагивает, потому что не заметил, как Сергей подсел — подобрался — ближе и почти уткнулся лицом его в плечо, непонимающе глядит на Разумовского: — Ты о чем? — все странное. Мир, зима, люди, то, что они делают. Но страннее всего — Сергей. Поющий, пьющий и говорящий еще большими загадками, чем обычно. Сергей не отвечает, встряхивает волосами, короткая прядь мажет по лицу Олега, щекотно, но Олег не отстраняется. Это какой-то момент истины, что ли, сейчас, хотя он совершенно не понимает, в чем эта истина заключается. — О том, что мало тебе, не наигрался, не навое..., — Сергей начинает что-то говорить с жаром, потом замолкает, закрывает рот рукой и, глухо прошептав «сейчас блевану», торопливо встает и уходит. Олег провожает его взглядом и решительно тянет к себе пиво. Сергей возвращается минут через десять, с влажными убранными с лица волосами, воротничок расстегнутой сверху рубашки тоже мокрый, жутко бледный, но практически трезвый. Достает деньги из куртки, кидает на стол несколько мятых бумажек, больше, чем нужно, но он никогда не считает их и кивает холодно Олегу: — Пойдем. Олег протестовать не намерен, допивает залпом пиво, встает и выходит в зимнюю ночь. И правда зимнюю, потому что похолодало, и вместо уже надоевшего до ужаса дождя идет хоть мокрый, но вполне приличный снег. Олег кутается в куртку, вбирает голову в плечи, простужаться ему нельзя. Ну ничего, сейчас доведет Разумовского до парадной и поедет к себе в теплой машине… Сергей останавливается у подъезда, в рыжих волосах — шапку Разумовский проигнорировал, и она торчит из кармана у него вялым хвостиком, — путаются снежинки, под светом покачивающегося мутного фонаря кажущиеся бриллиантами. Олег еще больше горбится, сует руки в карманы куртки. Закурить бы, но ладно, потерпит. — Завтра не встречаемся? — интересуется, хотя и сам знает ответ на этот вопрос: Макаровой дали выходной, и Олег, значит, тоже не нужен. — Завтра? — Сергей хмурится, поворачивается к Олегу — уже смотрел на дверь, не выпуская ручки. — А сегодня что?.. Олег и до того ничего не… Ах да, он уже об этом думал сегодня. Сегодня?.. — А сегодня я домой поехал, нет? — спрашивает как-то глупо. Куда ему еще в ночи? В свою постель и сиди дрочи… — Нет, — Сергей смотрит прямо, властно. И Олегу на сей раз хочется не завилять воображаемым хвостом, а поджать его. — Ты пил, я тебя за руль не пущу. У меня будешь ночевать, идем, — он распахивает дверь парадной, пропускает внутрь Олега. Олег идет молча, не говоря о том, что пива он выпил всего ничего, и вообще-то, есть такси. В почти пустой и потому кажущейся огромной квартире Разумовского как-то зябко, и Олег ежится на диване в гостиной. Сергей ничего не сказал ему, просто скинул ботинки, куртку и пошлепал в ванную, прихватив вырвиглазную в цветочек не то пижаму, не то не пойми что, клоунский костюм. Хоть что-то не странное, вот если бы он вдруг стал ходить во всем черном, как Олег… Сергей возвращается, падает в кресло напротив, потом подбирает одну ногу, утыкается подбородком в колено, смотрит на Олега. Олег не отводит взгляда. Момент истины номер два? Должен состояться, ведь Разумовский почти трезв. — И когда ты собирался сказать, что надумал свалить? У Олега перехватывает горло, он закашливается, сипит хуже обычного: — В смысле?.. — а потом добавляет еще тише, понимая, что скрывать это все бесполезно, Разумовский почти все и почти всегда знает на несколько шагов вперед. — Откуда ты?.. Сергей кусает губу, прожигает взглядом, дергает плечом: — Птичка-невеличка на хвосте принесла. — Олег понимает: Лера. Но она-то откуда?.. — Спросила меня, кто ее будет дальше тренировать: я или Игрок или кто-то другой. Я не понял сначала, о чем она, прижал к стенке, а она мне и говорит, что ей Игрок сказал, что Волков, мол, просил подыскать ему дельце, работенку. И лучше бы не в Питере. Не прямо сейчас, но иметь в виду… — последние слова Сергей будто выплевывает вперемежку с ядом, что мог бы прожечь ковер у них под ногами, пожалуй, если бы. — Ну так когда?.. — Сергей давит, наклоняясь к Олегу. Олег поводит плечом: — Когда время бы пришло, тогда и сказал бы. — И когда бы пришло это время? — Разумовский переходит на едва различимый шепот, и это плохо, лучше бы он орал, Олегу хочется стать меньше муравья, раствориться в складках диванной обивки. — Когда бы ты поставил меня перед фактом, что ты меня кидаешь, а? Опять. Сколько волка ни корми… Да, Волк?! — а теперь он кричит так, что подвески на старинной хрустальной люстре над их головами нервно позвякивают. Олег размышляет: если люстра рухнет, они сразу умрут или помучаются еще?.. Злость наполняет тело, выплескивается словами: — Время бы пришло, когда ты бы мне сказал, что в моих услугах больше не нуждаешься. Тогда бы и. Сергей задыхается, беспомощно ловит воздух ртом, выпускает коленку, пяткой бьет по полу, ойкает и вновь орет: — Ты ебанутый? Скажи мне: ты ебанутый?! В твоих, сука, услугах?.. — кажется, что он до сих пор пьян. Или опять другой, из зазеркалья, Йегрес — Сергей наоборот, потому что Сергей Разумовский не орет обычно, не ругается матом и уж тем более не… — Я думал, мы друзья, Волков! Лучшие, сука, друзья. Ближе никого нет, даже больше, чем… А ты вот как! Только не говори, что до сих пор мои деньги отрабатываешь, что я тебе заплатил, чтобы ты меня из Крестов вытащил, там давно все отбито уже, даже с лихвой. Как и ты, сука, отбитый, мудачина! — Олег смотрит на Сергея молча, дает ему проораться, а себе — хоть что-то переосмыслить, потому что, кажется, у них какие-то действительно разные представления о совместном существовании. — Или ты что, думал, что я опасен для общества, потому решил в благородство поиграть и потому надо мной трясся все это время? С Сибири аж. В Мексике, тут. Оберегал мир от меня. Теперь что, есть Лера и… Теперь есть Лера, да. И Олег, что сломан, испорчен. Но, кажется, все совсем не так, как виделось Олегу, он мотает головой, словно пес, отводит взгляд. Разумовский вскакивает, подлетает ближе, трясет: — Да скажи уже что-нибудь! Олег лишь перехватывает его руку, сжимающую раненое плечо, мягко отводит в сторону: — Сереж… — первый раз после Венеции он называет его так, до этого — не, ни вслух, ни даже в мыслях. Чтобы не создавать себе иллюзий, что они и правда друзья лучшие или даже бол… — Ненавижу тебя, Волков, — из Сережи будто выпускают воздух, он сдувается, затихает, плюхается рядом на диван, жмется к подлокотнику, сворачиваясь в клубок. — Ненавижу! Ты такой мудак! И я не понимаю, почему ты надо мной так издеваешься, почему раз за разом вытаскивал, если я… Если ты все время хотел избавиться от меня, бежал в армию, на контракт, потом… Теперь! Не поверю, что из-за бабок, не поверю! Это что, месть? Но за что?.. Олег придвигается ближе, осторожно касается Сережиного плеча, тот раздраженно дергает им, но Олег не убирает руки, лишь обнимает Сережу целиком, тянет на себя, и тот доверчиво прикладывается к груди, прячет лицо на шее. — Не из-за бабок, — наверное, надо все же сказать правду, все равно они уже поссорились, все равно Олег решил, что может доверить Сережу Макаровой, так что, если сейчас его пошлют, будет не так плохо… — А из-за того, что… — голос срывается, Сережа взрывается опять, выворачивается из рук, смотрит в упор, Олег вздрагивает — кажется, что у Сережи вновь желтые глаза, как там, в Венеции. — Из-за чего? Говори! — момент истины. Йегрес доведен до ручки. Олег, впрочем, тоже, прижат к стенке. Стреляй первым или умрешь! — Из-за того что люблю тебя! — рычит он, напрягая больное горло, сломанный, но не сломленный волк. Сережа осекается, затихает опять, хлопает ресницами, обычные, голубые глаза странно влажнеют. Облизывает нервно губы, Олег с жадностью следит за движением языка, потому что когда он это сможет увидеть теперь еще. — Серьезно? — Сережа хрипит не лучше Олега, а еще его начинает трясти, и Олег не знает, что лучше будет сейчас: встать и уйти, чтобы еще больше не выводить из себя или прижать и не отпускать. — Более чем. Люблю. С детства. Со школы еще, — а чего ему уже терять? Олег гладит Сережу по плечу виновато, мол, прости, вот такой вот друг оказался вдруг, не из-за бабок все, а из-за чувств, но больше не повторится и вообще… Сережа настукивает что-то по руке Олега, какую-то морзянку. Олег пытается разобрать, что там, сигнал SOS? Даже не обладая музыкальным слухом, он понимает: «Не новое, а заново один и об одном…» — Помнишь, — морзянка затихает, Сережа облизывает губы, смотрит нечитаемым взглядом, — как в последний наш год в школе на дискачах постоянно крутили эту песню? — дожидается кивка Олега, непонимающего, к чему Сережа сейчас клонит, и продолжает: — Так вот мне она сначала показалась такой идиотской, что блевать тянуло. Дороги какие-то, новое, заново… А потом мне так захотелось, чтобы меня пригласили. Чтобы я как все, чтобы на меня пялились, пусть даже пальцем показывали, но чтобы меня кто-то лапал в темноте зала, чтобы я дышал чьим-то запахом, чтобы… Чтобы ты меня пригласил, Волков! А ты приглашал всех кого угодно, но не меня. Не мудак ты после этого, скажи?.. Вряд ли требуется ответ на этот вопрос, но Олег не может не согласиться, потому тихо выдыхает: — Да, мудак… — и тянет Сережу к себе еще ближе, и утыкается носом в его макушку. Это что, это до этого был странный мир, а сейчас вдруг стал нормальный?.. Или они окончательно провалились в зазеркалье? — А волки? — в голову приходит мысль, что это он не дружит, похоже, со своей кукушечкой, а не Разумовский, раз его сейчас волнует именно эта и никакая другая вещь. Сережа поводит плечом, поднимает взгляд, ломает брови: — Какие волки? Олег облизывает пересохшие губы — воды бы, а лучше — водки, — и поясняет: — Что уходят в небеса. Ты же ненавидишь русский рок… Сережа усмехается как-то нехорошо, кривит губы. Почему-то кажется, что он сейчас заплачет, это Разумовский-то, что убил толпу людей и даже не вздрогнул. — Ненавижу. А волков — еще больше. Эта песня у меня на звонке стояла, когда ты был… там, — он не говорит «в армии», но подразумевает «в аду», — и пока ты мне часто звонил, я радовался, даже выучил ее, напевал постоянно. А потом ты стал звонить реже, еще реже… И я тебя потерял. А сейчас я узнаю от Леры, что ты хочешь опять меня оставить, и мне… Олег пытается сделать вдох, и все шрамы начинают ныть разом. А больше всего — сердце: — Сереж… — он не знает, что сказать. Ну кроме того, что… — Я никогда тебя не оставлю, если ты меня не прогонишь, никогда, пока я тебе нужен. И если я тебе нужен… Сережа не дает договорить, шепчет глухо «мудак», а потом буквально накидывается с поцелуем. С поцелуем, больше похожим на хорошую трёпку, которую, впрочем, Олег, пожалуй, заслужил…***
— Лера, — Олег окликает уже переодевшуюся и торопящуюся к выходу Макарову. Она тормозит, оборачивается, вопросительно вскидывает брови вверх. — Есть еще пять минут? Девушка кидает быстрый взгляд на часы, потом на Олега, кивает, возвращается. Олег показывает на стул, на котором обычно восседает Разумовский, сейчас стоящий у окна и пялящийся на улицу, где опять — да что ж за дебильная зима! — идет дождь. Лера садится, Олег тянется к Сережиному ноуту, быстро что-то набирает, и по залу разносится мелодия, динамики не очень, потому — тихая, но в тишине зала вполне себе различимая. Лера что-то хмыкает, а Олег быстро идет к Сереже, замершему, словно статуя, едва зазвучали первые ноты, кладет руку ему между каменных лопаток, другой тянет за плечо к себе и спрашивает: — Потанцуем? Сережа оборачивается, вздергивает подбородок, косится на Леру, шипит: — Сдурел?.. Олег усмехается, мотает головой, притягивает Сережу властно к себе за плечо и за талию, оттаскивает от окна: — Нет. Исправляю мудаческие поступки. Зал есть, зрители, — он кивает на Леру, что выглядит так, словно очень хочет провалиться под землю, — есть. Я тебя облапаю, как ты и хотел, а ты можешь… — Олег склоняет чуть голову, открывая шею. Сережа тут же прячет там свой нос, глухо всхлипнув и прошептав короткое «мудак». Олег прижимает его к себе теснее, топчется на одном месте покачиваясь… Совсем как почти двадцать лет назад, только, наконец, с Сережей. Дверь хлопает с последними нотами — Лера ушла, для любви тут теперь место, а Макарова — лишняя. Олег ласково касается губами макушки Сережи, и мир, наконец, перестает быть странным и становится чертовски хорошим, несмотря на льющий стеной среди января дождь.
