Разные

У Антона выдаётся не самый простой день. Ранний подъем, куча людей, много съёмок и совсем мало отдыха. Он более чем вымотан, но засыпать без Арсения все равно упрямо отказывается. Когда глаза начинают уже болеть, он откладывает телефон в сторону. Антон был бы счастлив, если бы дело было только в усталости, но не может не ощущать, как одним краем, уголком, махоньким кусочком, но чувство ревности все же его цепляет. В глазах Арсения он абсолютно точно не хочет выглядеть героем драмы, обиженным и оскорбленным. Ревнивым уж тем более. Антон в принципе считает себя здравомыслящим человеком, но сердце филигранно от этих самых здравых мыслей уворачивается. И вот уже кажется — за рёбрами упрямый собственник топает ножками и кричит: «Не кажется!», — что Арсений мило улыбается всем кому надо и не надо («никому не надо!»), и что вот флиртовать было же, наверное, необязательно? («вообще ни разу!») Антон сам понимает, насколько глупо, господи, — но что поделать, если внутренний зверь сходит с ума? — и тяжело вздыхает: работы над собой… непочатый край. С этими мыслями Антон топает на кухню. Спустя четверть часа он слышит, как наконец возвращается Арсений, но продолжает греметь посудой, не особо уверенный, зачем вообще пришёл: то ли достать её, то ли убрать, то ли поесть или просто занять руки. Арсений подходит, обнимает его со спины, чуть приподнимается на носочках и оставляет невесомый поцелуй на шее. Запрещённый приём. — Ну ты чего, Антох? — считывает, конечно же, всё и сразу, не отпускает, сжимает в объятиях чуть сильнее. И что Антон, Антон уже и ничего. В руках Арсения в лужу превращается, расслабляется, кладет свои ладони сверху, но молчит упрямо. — Это из-за съёмок, да? Анотн пытается сказать «да» и «нет» одновременно, поэтому получается невнятное мычание. Арсений разворачивает его к себе лицом и настойчиво целует, прогоняя из головы все глупости. — Это же несерьёзно всё. Вот он я — только твой, ты же знаешь. Антон ведёт кончиками пальцев по скуле и снова касается его губ: — Знаю. И это правда. Они так и стоят в обнимку пару минут. Арсений чуть отстраняется, кивает на посуду. — Есть-то будешь? — Антон мотает головой. — Тогда пошли, — и тянет его за руку, как ребёнка непослушного. Антон не сопротивляется: здесь и сейчас он хочет побыть с Арсением немножко слабым. — Уставший ведь совсем, ложись давай, я в душ и сразу к тебе. Арсений делает шаг, но Антон задерживает его: — Арс, — тот поворачивается, — спасибо. — И нежно сцеловывает его довольную улыбку. Когда Арсений добирается до кровати, Антон тянется к нему, обнимает основательно, чтоб не выбрался. Как будто вот так — дышать им — недостаточно. Хотя он и так весь его. Ничего Антон с этой тягой сделать не может. Если снимает сторис, то обязательно задержит камеру чуть подольше. Если Арсений стоит рядом на сцене, то сделать еще полшага к нему жизненно необходимо. А потом — катастрофа, потому что стоит оказаться настолько близко, и взгляд отвести невозможно. И пока Арсений что-то там вещает в рамках игры, Антон зачастую забывает «держать лицо». Вот и сейчас — смотрит и думает, что до встречи с Арсением не представлял, сколько в нем самом может быть любви и нежности к одному человеку. Поэтому касание, взгляд, смех — все искреннее до надрыва в груди. «Я люблю тебя» — в каждом повороте головы. «Я люблю тебя» — в каждом мягком объятии. «Я. люблю. тебя» — в каждом ударе сердца. Но все равно: Антону Арсения — недостаточно. Он думает, что сильнее чувствовать уже и некуда, но Арсений смотрит на него в ответ с этим невероятным, самым волшебным сиянием в глазах, и Антон понимает — да есть куда, конечно, с ним по-другому не бывает. И тонуть в нем с каждым днём всё больше — не страшно. В конце концов, у них целая вечность впереди.