Эхо ветра

Ветер обитал в степи, колыхал море трав, носился наперегонки с юркими ящерками и большими нелетучими птицами, иногда заглядывал к кочевникам, поиграть с оберегами у входов в их лёгкие жилища, открытые летом любому из его братьев-ветров, позвенеть крохотными медными колокольчиками у колыбелей — люди считали, это к счастью, — благословение ветра. Но зимою тёплому южному ветру было зябко — и он, оставляя степь старшим северным братьям, улетал в пустыню, греть спинку, к окружённому тремя стенами древнему городу, что не сдавался великим пескам. У города было семь врат, а время здесь измеряли циклами песчаных бурь и верили, что у Великой пустыни есть Сердце, здесь любили поспорить — просто из любви к искусству, любили хорошие песни и древние вещи, и плели истории из шёлковых шнуров. Ветер радостно ввязывался в людские споры, сдувая с голов прижатые узорными обручами платки важных купцов и принося с собой немного специй, прихваченных на шумном рынке, где торговались так, что всякий разговор такой можно было слушать как историю-небывальщину, — спорщики начинали чихать, ну а потом и спор забывался; передразнивал юрких мальчишек, носящихся ватагой, слушал истории сказителей и купался в волнах мелодии цитры старого музыканта, дышал дымом благовоний (и тем был сыт), ласкал прозрачными ладонями бока курильниц, и старые, изъеденные временем, покрытые узором щербин, ветру были куда интересней, чем самые изысканные творения, только вышедшие из рук мастера. Нежный перезвон вплетённых в волосы стеклянных бусин и множества браслетов на руках и ногах — ветра любят музыку ничуть не меньше, чем слушать истории, и Ветер всегда с удовольствием веял по улочкам этого города, сердца юга. Ветер не может обладать ничем, но у него есть всё. Старшие ветра, когда снисходят из своих небесных высот, говорят иногда, что весь мир — песня ветров, все эти сплетённые воедино обрывки историй, чей-то смех, низкое пение барабанов, неторопливое журчание цитры, как чистого ручейка, и пронзительный плач флейты, и звон колокольчиков на браслетах танцовщицы, полосатой от узоров из хны, как экзотическая кошка, — тот мир, в котором существуют люди, и живёт мир до тех пор, пока веет хоть один ветер в нём. Ветра поют — и Ветер тоже пел, пел средь стен домов, в узких, по змеиному извилистых переулочках, впадающих в широкие прямые улицы, звенел песком о крылья медных далекоглядящих птиц, украшавших собою навершия семи врат, стучал длинными подвесками из колокольцев и бусин, которыми завешивали дневные проёмы. Он пел о пряно пахнущих крошечных переулках, где таились лавочки торговцев специями, живущих с семьями тут же, на втором этаже крохотных домишек, об украшавших стены домов барельефах, запечатлевших деяния людей или просто видение мастера, о резных куполах храмов, которые так здорово обтекать, кататься с них этаким призрачным растрёпанным драконом, о мозаиках на стенах внутри, о выщербленных пустынными ветрами каменных истуканах за стенами нынешнего города... Жители города не делали статуй из камня, эти истуканы остались от иных времён, когда пустыня была куда дальше, чем сейчас — тогда ей не слагали песни, не молвили о ней легенды те, кто слышал вечный зов песков и биение Сердца. Истуканы же — чутко дрожали под касаниями ветряных ладоней, едва слышно стонали в пору песчаных бурь и, стоя близ города этаким полукругом, глядя незряче в пустыню, вроде бы хранили и его. Может, они и вовсе были когда-то людьми — может, когда люди перестают быть текучи внутри, они могут обратиться камнем, как древние драконы, о которых шептали пустынные братья?.. После заката лишь ветра выбирались за городские стены — ни один человек не ступил бы на песок, а песчаные охотники — ну так им вся нечисть, что ночами выбирается, ближайшая родня! А пустыня звала, шептала песчаными волнами, будто всё ещё помня, что так давно, когда этого ветра ещё не было, плескалось здесь море; пела, манила призрачными голосами, и билось где-то в невообразимой дали Сердце. Едва ли ветер может дружить с человеком, но Ветер запоминал тех, чьи истории любил слушать, и помнил, как звучат их потоки.Та девушка, что всякий цикл высыпала в тяжёлое каменное блюдо резные звонкие бусины для него (их было так весело, так звонко перекатывать, всякая бусина пела по-своему!), стала спустя много бурь тяжело дышать, и голос её историй стал не так ясен и певуч. Лишь браслеты и ожерелья её по-прежнему оставались звонки. Ветер нашёл её в дворике одного из храмов; легонько подул, отчего по тяжёлой, вязкой жидкости в старинной каменной чаше с дивной узорной резьбой, нехотя пошли круги. — Анньен, — тихонько рассмеялась новая главная жрица, ловя принесённый ветром пучок трав, пушистых колосками, — дар степи. У ветров нет имён — они слишком текучи, чтобы хоть какое-то имя могло удержаться. «Анньен» — так певуче и звонко звучало его прозвание на одном из наречий жителей этого города. Ветер дружелюбно скользнул ладонями по её голове, покрытой нынче платком с крохотными колокольцами по краям (ах, когда-то так весело было звенеть бусинами в её косах, когда она танцевала танец огня!), свистнул, совсем как пустынные охотники, гордый и недоверчивый народ, оседлавший бескрылых земных драконов, песчаных зубастых ящеров, — о, одним свистом каждый из них мог на расстоянии объяснить другим почти всё! Жрица, что когда-то пела и танцевала для других, расстегнув звонкую узорную латунную застёжку, раскрыла книгу, позволив листать Ветру тяжёлые от пропитки и красок дивной работы гравюр-иллюстраций страницы, предупредила только: — Будь бережнее, братец Анньен. Ветер благодарно дунул на неё ароматом степных трав. Он не был одним из братьев, чьё безумие поёт с бурей, срывающей крыши и ломающей редкие деревья, и умел соизмерять дуновение. Старые тяжёлые листы шуршали восхитительно, и в шуршании их слышались те истории, что люди сумели заключить в тело книги. Ветер был по меркам своих братьев совсем юн, а потому ещё больше любопытен, и любопытнее всего ему были люди. О, ветра совсем не видят так, как видят люди, их мир — призрачен и текуч, их мир вечно пребывает в движении и поёт. Люди же — переплетение потоков, текучесть в неподвижном, и это очаровывает ветра. Те — любопытны, и вечно норовят сдвинуть неподвижное — просто потому, что текучи сами, текуч их мир, а потому они (даже камень немножко текуч, просто потоки его очень уж медленны, не всегда и заметишь!) не понимают неподвижности. Но старые вещи людей, особенно созданные мастером, с касаниями времени (оно тоже — текуче, мудрено ли, что всё в потоке его тоже обретает рано или поздно текучесть!) тоже обретают потоки, линии-ручейки внутри, за неподвижной оболочкой, а потому такие вещи особенно ветрам приятны. Ветра чувствуют, ощущают прикосновения времени к предметам, те становятся от этого восхитительно шершавыми и шепчут достаточно явно для умеющих слышать, рассказывая свою историю, но ветра не слишком хорошо понимают, как касания времени влияют на людей, и отчего их потоки-в-неподвижном замирают навсегда. Пустыня яростно пела, как пела перед бурями (люди говорили, что таких бурь давно не бывало, будто Великая пустыня прогневалась за что-то на них), и ветер, пометавшись близ городских стен, притаился в извилистых переулках, потихоньку выдувая, выщербляя светлый камень, из которого сложены были дома. Быть сердцем бури, что несёт в себе звонко шуршащий, поющий песок, нестись с ликующим кличем и свистом, поддаться безумию… и так легко при том потерять себя, забыть себя, а веять потом беспамятным ветром, которому интересно лишь разрушить и унести, — нет уж! Ветер был юн, а потому недолго смог бы помнить себя, став сердцем бури. Рассыпавшая бусы для него жрица ушла в пустыню на закате, ступая так, что пески не пели под её шагами — почти как те охотники. Ветер, что услыхал людские разговоры, развернул призрачные кольца (о, он мог бы принять почти любой облик из тех, что встречал, но облик был бы прозрачен и текуч), метнулся следом,. Догнав, попытался остановить, цепляя длинный подол странно лёгких, больше не украшенных шершавым шитьём одежд, оплетая ноги призрачными кольцами, трепля непокрытые расплетённые косы, дуя в лицо. Людям не место в пустыне, люди такие хрупкие, а ночами пустыня — иная, она как море, что ветер видал однажды, но куда старше, опаснее… Ветра не умеют любить, но Ветер не хотел терять звон бусин в каменном блюде, знакомый голос, пусть растерявший звонкость, угощенье из сожжённых ароматных трав, певучее «анньен». Не хотел видеть, как она станет неподвижна — совсем. — Нет, останься, останься, не уходи никогда! — бросил ей ветер в лицо подхваченный где-то когда-то обрывок фразы. Жрица — шла. Скользила, почти перетекала, и молчали все колокольчики — больше не было браслетов. И она пела, не размыкая губ — пела в тон песне песков. Вдали сперва едва слышно, потом всё громче, всё более властно билось громадное сердце. Жрица шла — и ветер отступил в растерянности, не решаясь следовать за ней туда, откуда веяло опасным — и скалил зубы уже совсем недалеко безумный пустынный вихрь, будто страж сердца пустыни, куда не было хода ему, Ветру. У ветра был весь мир — но не могло быть одного человека. Ветер долго ещё метался возле незримой границы, едва успев несколько раз увернуться от зубов пустынных вихрей-стражей (старшие братья говорят — все вихри безумны; они летали в сердце бури и не сумели удержать себя), звал на разные голоса, свистел, как степные птицы, но так и не получил ответа, лишь песок шелестел звонко. А потом пришла буря.