,,,
9 ноября 2024 г., 00:37
ангелы лики закрыли руками,
свет задыхается под облаками.
ангелы лики свои отвратили,
через мгновение все их забыли.
треснули стены, крошится дорога —
пепел стал заменителем бога.
Это город-призрак, это город теней. Игорь приходит в сознание резко — поясницу обжигает магмой, он дёргается и сцепляет зубы, подавляя стон. Всё тело жалобно ноет, голова гудит, в мозги с периодичностью в секунду втыкают иглы, и его куда-то волокут — переломанные запястные кости скрипят и режут плоть изнутри, и крепкая хватка чьих-то пальцев, сжимающих до перекрытия кровотока, не улучшает ситуацию. Он с трудом разлепляет веки, оглядываясь, и морщится от кажущегося слишком яркого света, на самом деле едва освещающего покрытые ржавчиной и конденсатом стены. На полу вслед за ним тянется тонкая кровавая линия, и боль в спине приобретает причины — видимо, он порезался обо что-то, и весьма сильно. Трусливое желание умереть от потери крови до того, как его дотащат до места назначения, проскальзывает тихой кошкой и впивается коготками в межрёберье, сворачиваясь клубком, давя на лёгкие, мешая полноценно вдохнуть. Или у него просто сломаны рёбра — это несущественно, в общем-то. Существенно то, что Юля и Дима мертвы — из-за него. Из-за его глупости, жажды справедливости, упёртости, неумения отступать и прислушиваться к другим, ведь предупреждали же не соваться, говорили, что любой, кто ступит в этот богом забытый город сдохнет, сгинет, не оставив и скелета. Хотя, кто вообще сунется на поиски, разве что такой же дебил как сам Игорь — и следом помрёт, разорванный на куски или порубленный. Ему хочется смеяться, но язык разбух, прилип к нёбу, остатки металлического вкуса сообщают, что есть повреждения либо рта, либо пищевода, и отстойны оба варианта, хотя он, конечно, рассчитывает на второй — чем больше ран, тем выше вероятность, что он умрёт прежде, чем его начнут пытать. В том, что его собираются именно пытать, он не сомневается — зачем бы ещё этому двухметровому мяснику нести его куда-то, когда его друзей он равнодушно разрубил своим гигантским ножом? Он видит красные волосы, налипшие на лицо, застывший восковой маской ужас и посмертные конвульсии обезглавленного тела — Юля умерла мгновенно, один короткий свистящий взмах и всё, глаза потухли, сердце перестало биться, и больше она не улыбнётся дерзко, не станцует под кальянный рэп, не выкурит тяжёлый Мальборо, не разоблачит очередного подонка, не заварит потрясающий травяной чай, не отчитает его за отсутствие стиля, не принесёт на ужин очередное блюдо из азиатской кухни с непроизносимым названием. Он видит пузырящуюся кровь на губах, протянутые в крике помощи руки, слышит хрипы и неразборчивый шёпот, и его тошнит — вывалившиеся внутренности наполняют воздух отвратительной вонью сырого мяса. Дима ползёт прочь на руках, плача и некрасиво кривя рот, очки сбились, и он знает, что это конец — тело, разделённое пополам, не сшить обратно никакому хирургу. И Дима больше не нарисует виды Питера, не принесёт шаверму, не расскажет о ветклинике сестры и породах собак, не ввяжется в проигрышную драку в попытке защитить кого-то. Потому что они мертвы — два движения ножом и их жизни оборвались, такие неожиданно хрупкие и ценные, но потерянные. И это вина Игоря — он жив, а они нет. Он ещё дышит, через боль и отчаяние, вдыхает ржавчину и ядовитые пары, теряет кровь преступно медленно, и скрежет металла об пол режет уши, вызывая липкий ужас, какого он прежде не испытывал никогда. Господи боже, он здесь умрёт, и никакое «думай, думай, думай» его не спасёт. Мясник пинком распахивает дверь, ударившуюся об косяк с громким хлопком, и вкидывает Игоря внутрь комнаты, открывая ему обзор на себя — накаченное испещрённое шрамами тело, кожаный фартук до стоп, непонятная железная пирамидоподобная штука на голове (вместо головы) и полное отсутствие звуков дыхания, а ведь он должен был запыхаться, таща и свой нож, и Игоря. Но нет, от мужчины не исходит ни вздоха, он просто замирает на пороге статуей из изуродованной плоти, и его грудная клетка остаётся неподвижной — он не дышит. Но почему тогда он жив? Игорь сглатывает горькую сухую слюну, приподнимаясь, и оглядывается — здесь всё такое же, как и везде, ржавчина на стенах, клубы пара, болезненный жар, стискивающий со всех сторон, проникающий сквозь поры и отравляющий организм, тусклое освещение и въедливый запах гари и горелой плоти. Омерзительно до тошноты, но он сцепляет зубы, удерживая скудное содержимое желудка на месте, и разворачивается, пытаясь встать, краем глаза следя за мясником, который всё ещё не шевелится, словно телодвижения Игоря его ничуть не волнуют. Что происходит? Ментовское чутьё вопит благим матом, завывает сиреной и собачьим скулежом, и Игорь нетвёрдо становится на ноги, замечая кровать, занавешенную изорванными простынями, капельницу и старые поломанные приборы, и понимает, что его приволокли в больницу, в чью-то палату, и, о господи, он различает в прорези на грязных простынях тело — человеческое взрослое тело. Вероятно, это пленник мясника, очередная, одна из множеств, жертва, и сочувствие к несчастному, запертому тут неизвестно сколько времени омывает позвоночник вместе со страхом — что, если его уложат следующим? Игорь воровато оглядывается, сделав шаг вперёд, но мясник не меняет положения, и он решительно подходит к постели, подрагивающим локтем отодвигая занавес, старательно не тревожа сломанные запястья, и в нос ударяет вонь горьких мазей, мускуса, крови и мочи, он морщится и осматривает человека, и всё отвращение покидает рассудок — на него в ответ смотрят изумительно синие глаза, такие тёмные и чистые, глубокие и бездонные, разумные и сосредоточенные, с робкой неуверенностью в зрачках и интересом на радужке. Какие-то мгновения он не видит ничего, кроме этих глаз, потерявшись и словно утонув, и весь ужас смывает прохладной океанской волной, и всё вдруг пропадает, сужается только до этого океана напротив, и он почти ощущает на языке привкус соли — а океан радостно шумит и пенится, взволнованно переливаясь блеском. А потом он отвлекается на всё остальное и не сдерживает поражённого вдоха — всё тело в обрывках бинтов, которые давно стоит сменить, кожа гладкая и влажная, кое-где виднеются широкие полосы белёсых шрамов, волосы полностью отсутствуют. Игорь точно знает, что способно так изувечить, и его пронзает жалость к парню — быть сожжённым живьём мучительная агония, пытка, отнимающая разум и возможность нормально жить. И этот парень навечно прикован к кровати, наверняка зависимый от множества препаратов и едва ли способный самостоятельно передвигаться. Но почему он вообще жив в условиях абсолютной антисанитарии? Повязки пропитались потом и бог знает чем, бурые от грязи, повсюду витает яд, и пусть кожа зажила, обновившись, но навряд ли для неё полезно открыто контактировать с горячим воздухом, и кто меняет капельницы, кто кормит и ухаживает, даёт лекарства? Явно не мясник, значит, есть кто-то ещё, кто-то человекоподобный, знающий медицину — хотя какая к чёрту медицина, здесь должно всё кишеть личинками и вредными бактериями от грязи. Но в Сайлент Хилле, очевидно, обычные законы не работают вовсе, и умереть можно только если кто-то из его обитателей позволит. И этому мальчишке со столь юными и несчастными глазами определённо подобная роскошь не дозволена. За спиной раздаётся шорох и каркающий смех, и Игорь дёргается, резко оборачиваясь, не обращая внимания на секундное помутнение в глазах и звон в ушах, и замечает в углу нечто тёмное, непроглядное и смеющееся. Он хмурится, сосредоточенно пытаясь разглядеть очертания незнакомца, но не выходит, в углу словно образовалась чёрная дыра, поглощающая любой свет. — Здравствуй, Игорь, — говорит темнота, поднимаясь, и ступает под лучи света ламп. Темнотой оказывается молодой парень двадцати лет, с волосами цвета апельсина, чёрными перьями по всему телу и расцветшими одуванчиками в глазах. Игорь шокированно замирает, рассматривая нечто, и иррациональный ужас накрывает с головой — нечто не страшнее мясника, не выглядит опасным и сильным, но от его оскала и хищного прищура поджимаются кишки и приливает кровь к ногам, в центре черепа красным светится сигнал тревоги и заглавные буквы «БЕГИ», но двинуться не получается, даже пальцем дёрнуть — он просто смотрит в густую вязкость чужих глаз, проваливаясь в болото, увязая в зыбучих песках, и горячечный жар лижет загривок. Где-то вдалеке мелькает хвостом кометы мысль, что тварь знает его имя. — Это Серёжа, — нечто кивком указывает на парня на кровати, не разрывая зрительного контакта с Игорем, и склоняет по-птичьи голову к плечу, шире растягивая вишнёвого цвета губы, придавая лицу неестественные пугающие черты. Игорь молчит, Серёжа сдавленно хрипит, будто пытаясь что-то сказать, и нечто реагирует мгновенно, отвлекаясь от Игоря и широким шагом подходя к постели, раздвигая порванные лоскуты с шуршанием. Игорь заторможенно поворачивается, и интимность представшей картины режет диафрагму — нечто ласково гладит безволосый череп, что-то любовно неразборчиво ворча, а синие глаза о чём-то безмолвно просят. Ему хочется отвернуться, он словно застал двух любовников за чутким сексом, и сравнение отдаёт сумасшествием, но он переводит внимание на мясника, всё ещё стоящего в дверях, не сдвинувшегося ни на миллиметр, и понимает, что это подчинённый нечто, ручной монстр, и список причин для паники пополняется дополнительным пунктом — нечто стоит на высшей ступени местной иерархии, и встреча с ним априори не может кончиться хорошо. Игорь думает, что хочет лежать разрубленным рядом с Юлей и Димой. Носа касается ментол, и Игорь озадаченно вдыхает, удивляясь, откуда взяться этому запаху, а на плечи ложатся ладони, обжигающие через одежду, ментол проникает в лёгкие и наполняет альвеолы, горячее дыхание опаляет шею — нечто жмётся к спине, скользит руками ниже, обнимает поперёк груди, клокочет тихо, посмеиваясь, и ментол мешается с серой, отчего-то унимая панику. — Ты нравишься Серёже, — доверительно шепчет нечто с нотками восторга, а Игорь пугается. Серёжа не жертва — Серёжа принцесса в башне, охраняемая драконами, и главный дракон осыпает его драгоценностями и всем, чего тот пожелает, даже если это люди. И дракону доставляет удовольствие баловать свою принцессу, исполнять прихоти, сам факт того, что принцесса чего-то желает — и теперь желает Игоря. Мокрый язык проходится по шее, шершавый и огненный, и Игорь вздрагивает, слыша тихий смешок — нечто забавляют его реакции. — Меня зовут Птица. Игорю плевать, как кого зовут, у него по позвонкам ползают опарыши и грызут хрящи, мысли неповоротливые и тяжёлые, футболка и штаны неприятно липнут, запястья пульсируют болью, разбухшие и делающие кисти бесполезными. Не то, чтобы у него был шанс и со здоровыми руками выйти отсюда. — Тебе нравится Серёжа? — спрашивает Птица, царапнув живот когтями и разрезав футболку, и он окончательно перестаёт понимать, что происходит и что будет. Ему не нравится Серёжа, ни в каком плане, ему его чуть-чуть жаль, но и только, хотя полицейский внутри задумчиво выстраивает теорию, что огонь, опаливший Серёжу, возник не случайно, и оттого весь город проклят и покинут ангелами — Игорь видел жестокость, знает, на что способны фанатики, а учитывая то, что основателями были охотники на ведьм… — Они думали, что он ведьма, представляешь, какая глупость, — отвечает на его мысли Птица, забираясь ладонями под одежду и укладывая на солнечном сплетении. — У него были рыжие волосы, веснушки, потрясающий ум и не было родителей, и они посчитали, что он последователь Дьявола, что он тайком проводит тёмные ритуалы и трахается с Сатаной по ночам на узкой койке в приюте, хотя ему всего девять. Они посчитали, что сожжение очистит его душу, вознесёт в рай, но огонь не очищает, Игорь, он коптит дочерна, и теперь его душа тёмная, покрытая сажей, и теперь он трахается по ночам и разговаривает с Дьяволом. Ну разве это не смешно? Игорю не смешно — Игорю страшно, потому что к нему прижимается Сатана и шепчет на ухо, потому что гнев на ублюдков, сотворивших такое с ребёнком, безвинным и одиноким, страдающим всю жизнь, бурлит, вскипает, испаряется и оседает в лёгких, и привычная ненависть на отмороженных сволочей, думающих, что они лучше и имеют право творить что угодно покрывает кости металлом, придавая сил и вызывая желание, потребность пойти и начистить им рожи — только вот они уже заплатили за содеянное, расплатились за причинённую боль заточением в ожившем кошмаре. Игорь не сочувствует им, но сочувствует случайно забредшим в город, невинным и заблудившимся, просто любопытным, не заслужившим такой участи. Птица довольно хмыкает, отстраняясь, и мясник приходит в движение, ломано приближаясь к ним и скрежетая ножом, волочащимся следом по полу — Игорь напрягается, делает шаг назад, но в лопатки упираются чужие руки, не давая отойти дальше, парализуя мышцы. Игорь моргает, а мясник уже рядом, пышет всё тем же токсичным жаром, угрожающе нависая, и он понимает — всё, конец, его разрежут на части, законсервируют в банках и поставят на полочку, и не будет больше ничего, и не исправить ничего, потому что это конец, конец, конец… Ни одна молитва не приходит в голову — но это и не важно, их некому слушать, здесь уже давно нет Бога. — Именно — здесь есть только Серёжа и я. Мясник хватает его за шкирку как щенка, легко поднимая в воздух, и Игорь может только беспомощно пихать его локтем в грудь, прекрасно осознавая бессмысленность — тело мясника твёрдое подобно камню, и навряд ли даже пуля в упор смогла бы причинить существенный вред. Ему кажется, что темнота по углам сгущается, будто бы предвкушая представление, и почему будто бы — им наверняка по вкусу кровавые шоу. Но взгляд цепляется за Серёжу, лежащего на замаранной постели, и Игорь задумывается, понравится ли ему видеть человеческие мучения. Учитывая произошедшее с ним, пожалуй, ответ «да», он мог озлобиться и возненавидеть всё человечество, превратиться в садиста без сердца, но в то же время — Игорь видел его глаза, и у безжалостных маньяков таких не бывает. И Серёжа ведь знает, что такое боль, какой безумной и всепоглощающей она может быть, и неужели он бы обрёк на неё кого-то, непричастного к его трагедии? Но ведь в городе как раз это и происходит, любой ступивший за черту погружается в мучительный кошмар, выбраться из которого невозможно. Ответ очевиден и он положительный — Игоря усаживают на деревянный стул, похожий на электрический, и ремешки сами обвивают запястья, стискивая до острых прострелов. — Прости, мы же не хотим, чтобы ты сбежал, — извиняющееся произносит Птица, плавно подходя и слитным движением опускаясь на колени. Игорь скрипит зубами и старается максимально расслабить кисти, придав неподвижность, но горячая пульсация не уменьшается, злобно набухая. Птица приковывает его щиколотки, затягивая, и он думает, что скоро лишится и стоп — кровь определённо не будет поступать в нужном объёме, скоро ноги онемеют, и если ничего не изменится последует омертвение тканей. Хотя какая разница, ему не покинуть город ни живым, ни мёртвым. Птица коварно ухмыляется, подняв взгляд из-под бровей, и скользит ладонями по голеням вверх, оглаживает бёдра, нажимая когтями, и призывно сверкает ядовитой желтизной радужки. Игорь глубоко дышит, призывая всё своё спокойствие, но Птица откровенно пошло облизывается, и в голову начинают закрадываться смутные сомнения — а точно ли пытать его собираются? Птица ведь сказал, что он нравится Серёже, и из этого всё может развернуться как угодно — его могут накачать наркотиками, залезть в разум и перемешать как вздумается, поломать психику психологическим насилием и специальными пытками, заточенными для подчинения человека чужой воле. Желание сдохнуть вырастает и он не уверен, что испытывает что-то помимо этого. — Не бойся, боль будет слабой, но зато после… Птица не оканчивает предложение, а Игорь не спрашивает — не имеет значения, что будет после, всем ясно, что ничего хорошего, что боль будет невыносимой. Птица фокусником взмахивает крыльями и обнажает две капельницы — одну с мутно-белёсым раствором, другую — с прозрачным. Игорь не медик и не знает, что внутри, но желудок скручивает до тошноты, тело прошибает пот и ужас липко облепляет кишки, совершенно понятно, какой вариант был выбран. Его накачают какой-то дрянью и привяжут к дозе, к этому месту, к единственному поставщику — типичная схема, используемая сутенёрами в проституции. — Ну, Игорь, не думай обо мне так плохо. Неужели действительно считаешь, что всё настолько примитивно? Птица наигранно оскорбляется, но глаза выдают, хитро сверкая сотней лезвий — он кивком приказывает мяснику содрать рукава куртки и вводит иглы в вены на обеих руках, довольно выпрямляясь и оглядывая Игоря. Игорю страшно. — Ну что же, начнём. И крутит колёсико регулятора, запуская яд.***
Вороны чёрным вихрем летают в затянутом тучами небе, оглушительно каркая и смеясь — они ликуют, как и рассеявшиеся по улицам монстры, и Гром наблюдает за ними, думая, что вот-вот пойдёт кислотный дождь, который смоет всю кровь и людскую грязь с асфальта, очистив город от мерзкой вони и вернув абсолютную свежесть, какой ещё не было. Но лишь до тех пор, пока очередная машина не пересечёт черту, пока дыхание очередного человека не испортит воздух, а биение сердца не нарушит тишину. — Уже предвкушаешь? Он оборачивается на Птицу, улыбающегося и довольного сверх обычного — неудивительно, сегодня наконец они покончили с последними жителями города, и теперь здесь только безликие чудовища, Олег, Птица, вороны и Серёжа. Идеальный безопасный город, и через жёлтые глаза за миром наблюдает Серёжа, запертый навеки в палате, способный чувствовать лишь через Птицу — Гром жалеет, что присоединился так поздно, что первое поколение, участники трагедии уже мертвы и ему их не достать. Он бы сполна отплатил им за то, что они сотворили, но прошлого не переписать, и остаётся лишь ждать следующих наглых идиотов, сующих свои носы куда не следует, желающих нажиться на случившимся, и Птица каркающее смеётся, обнимая его со спины и целуя в шею. Всё так, как должно быть, и Гром накрывает чужую ладонь своей, мягко сжимая и поднося к губам — Серёже нравятся нежности и трепетные жесты с флёром старины, а Грому нравится всё, что нравится Серёже. Олег скрежещет тесаком по асфальту, намекая, что пора, что черта пересечена, и Гром устало выдыхает, ведь блаженное затишье было таким преступно коротким. Щёлкнув пальцами, он пускает по ладони Птицы электричество, призывая отпустить, и Птица напоследок обнимает крыльями. — Постарайся ради нас. Словно может быть иначе.
