Близость расстояния

Поразительно, как всего лишь одно сообщение способно заставить все внутри свернуться в толстые клочья. Пискляво раздавшись голосистым уведомлением, оно говорило о том, что тренировка на этот день, что защищала своей насыщенностью тяжелую голову от не менее тяжелых мыслей, оказалась отменена. В ответ Кагеяма отправил лишь негордое молчание, а сам с гулом припал к спинке стула, небрежно опрокинув голову назад. «Длительная разлука заставляла томиться любящие сердца в тоске и печали». Тобио находил это весьма поэтичным, но отнюдь не самым приятным для собственного восприятия — в подобной разлуке он ощутил себя сразу же, как посадил Шое на высоко парящий самолет, гул от которого до сих пор звенел в ушах. Громко, надоедливо, и какая-то необратимая злоба начинала кипеть внутри на безжизненную машину, что уносила его партнера в совершенно другую страну. И каждый раз, когда Хината отчаянно, ломав дрожащий голос, выдавливал «я буду скучать» тоном, словно они больше никогда не встретятся, Кагеяме и самому хотелось натянуть толстый рукав теплой толстовки и вытереть накатившую печаль с мокрых глаз; слезы невольно подступали к горлу. Расставание было худшей частью их приезда друг к другу. Его счастливым оберегом от неприятных мыслей всегда служили ежедневные тренировки, рутина, в которой утонуть было за радость. Она невидимым полотном обволакивала черепную коробку и ставила ее на замок. Этакая защита от всего плохого и неприятного. В ней время проходило достаточно быстро, и Кагеяма, унесенный подобным водоворотом, обычно и не замечал, как долгожданный вечер, наконец, наступал. Это было, признаться честно, чуть ли не единственным временем, когда он мог получить ответ на свои прежде одинокие сообщения в диалоге с Хинатой. Гигантская разница в часовых поясах заставляла скривиться. Словно огромное расстояние хотело доставить еще больше проблем, чем недостаток прикосновений и отсутствие любимого человека рядом. Тобио всегда интересовался: «ведь Шое чувствует то же самое? правда ведь? да?», однако ответом всегда служили подобные одинокие сообщения и от Хинаты, которые Кагеяма замечал лишь со своего раннего утра. «Чувствует. Определенно». Даже большие сообщения о том, как сильно Шое любил своего парня, не несли в себе полного значения этих громких слов. Хотелось сказать так много, вылить всю кричавшую, разорвав в кровь гланды, душу, но всего было мало. Ему не хватало этого, не хватало Кагеямы, не хватало времени, и круглые двадцать четыре часа чертовски хотелось расширить на еще примерно столько же. И непонятно, кому было хуже. Перед отлетом Хината успел преподнести занятный подарок. В маленькой коробочке, которую он протянул ему в ожидании самолета, уютно покоились два скромных браслета. Среди непрекращающегося трепета, доносившегося из уст его благоверного, Тобио понял, что они вроде как должны были передавать прикосновения на расстоянии, во что верилось, как отметил он сам, с неким трудом. Однако надежда на подобную вещичку загорелась вместе с ним, когда Шое, коснувшись его будучи уже в полете, раздал свое первое, яркое «я». С тех самых пор он не расставался с ней, периодически заряжав подаренную технику. Хината был из того же огорода — с ней он и вовсе засыпал. Тобио оглянул печально отброшенный на кровать телефон, который послужил вестником его разочарования. Ведь это все еще оставалось поразительным, как одно сообщение заставило все свернуться в толстые клочья, разрушить ежедневную идиллию, расписание, да что угодно. А вместе с этим и разорвать то самое невидимое полотно, защиту, которая оберегала от неприятной правды. Противно и точечно, подобно тараканам, мысли каждый раз просачивались внутрь, заполнив все пространство, и склизкое чувство одиночества проникало вместе с ними сквозь ребра, сосало под ложечкой. Кагеяма утопал, но уже далеко не в приятной и отвлекающей рутине. Правды ради, мысли не всегда были такими обидными. Скорее наоборот. Благодаря давно устоявшемуся образу, в голове Шое улыбался, кружился, что-то щебетал под ухом, ослеплял. Озорное тепло проникало прямо под кожу, на подушечках пальцев вертелось это мягкое ощущение родного тела, и внутри разжигалась жгучая похоть, когда в собственном сознании разбросанные по лицу и телу веснушки Хинаты окрашивались в приятный пунцовый, а его раскаленное желанием тело так отчаянно пыталось скрыть под крепкими ребрами быстрые удары сердца, что пробивалось, по сохраненным ощущениям на пальцах Тобио, будто бы наружу. Подобные мысли заставляли пульс усиливаться, руку же — предательски строить дорогу вниз и непослушно тянуться, напрягая собственные колени. Кровать в момент прогрелась под разгоряченным телом, скрипучая простынь помялась, а в ответ ей раздался звук громко расстегнутой пуговицы домашних шорт. В одинокой квартире каждый треск раздавался в ушах громким эхом, каждый свет ослеплял глаз, особенно если это тот, что мельтешил прямо под носом — надетый с утра браслет тихо дал о себе знать приятным розовым цветом на маленьком экранчике. Он не гас, это не было ошибкой — Шое действительно прикасался к нему. Но разве он не должен был спать? Не нарушит ли его чуткий сон Тобио звонком, по ошибке приняв это за жест приветствия? Попытаться стоило. Он подтянулся на гладкой постели повыше, затянув повисшие на бедрах шорты обратно. Положение было неловким. Да и время не самым подходящим, признаться честно. Пробежавшись по мобильной клавиатуре небрежно отшвырнутого ранее телефона уже заученными движениями пальцев, в ухо томно ударил громкий и протяжный гудок. Внутри все непривычно перевернулось и сжалось в узел, когда он, вопреки мыслям о том, что Шое, вероятно, видел третий сон, прервался. Кагеяма прочистил горло. В голове назойливо продолжали мелькать не самые приличные картины, и ладони неприятно потели, отчего включенный гаджет с доносившемся из него едва уловимым шумом норовил выпасть. Он неразборчиво шептал что-то на своем, телефонном, покрывая соединенную линию треском. Тобио выдохнул, сглотнул и окликнул: — Да? Шое?.. — …Ох. Привет! — долгожданный ответ поступил незамедлительно. По коже пробежались мурашки, отдавав едва ощутимым током: голос был любимым, приятным, юношеским, очаровывал неподдельной задорностью, и подобные качества, как казалось, сошлись на одном лишь Хинате и были присущи только ему. Кагеяма медленно сомкнул глаза. Он клялся внутри, торжественно заверял себе, что точно не сходил с ума, когда думал о том, что его голос, нечто нематериальное и лишь слышимое, парадоксально ощущался как мягкий бархат. «Самый мягкий в мире», — признавался он честно. И нет, он точно не сходил с ума. — Чего не спишь? — поинтересовался Тобио. — Не хочется… Совсем не могу заснуть. Снова это противное ощущение: глаза закрываю и лежу так до бесконечности, ужасно, ха-ха! И правда. Бессонница посещала его довольно часто, что самого Хинату отнюдь не радовало. Его рыцарь от всех ночных напастей находился в километрах от него, и защиты не оставалось ровным счетом никакой. Чувствуя себя совсем беззаступным, в кровати порой овладевал грозный холод, сражающий его по всему телу. С переменным успехом его сон достигал конечной точки, когда он, переутомленный от жары (проще сказать, получивший солнечный удар и откачанный ледовыми пакетами соседом в съемной квартире), кидался в объятия кровати и проваливался глубоко в мягкий матрац и уютное одеяло. Вот только где у него была батарейка — неизвестно, и добиться подобного результата было довольно сложно. Однако он старался оставаться оптимистичным, несмотря на неприятности у собственного сна, и Тобио этого было более чем достаточно, чтобы вновь провалиться из диалога в свои мысли. Своей спонтанной речью Шое гипнотизировал, и в голове невольно материализовывались прошлые мысли, отчего снова становилось неприятно душно. Свежая футболка начинала склизко липнуть к спине, и Кагеяма лег, сократив расстояние с мокрой тканью. Вот только трубку не положишь; причин было несколько, и одна из них — «прости, я перезвоню тебе через минут так пятнадцать, я тут мастурбировать собирался… понимаешь?» — звучала как минимум… Грубовато. Хотя Хината, возможно, был бы не прочь. — Мм… Да. Наверное и правда противное… — протянул темноволосый. Шое напрягся и поволочился на месте. Не то чтобы Тобио был человеком многословным (до Хинаты ему и вовсе было далеко), вот только его не покидало смутное ощущение, что что-то оставалось… Выбивающимся. В разговоре большую часть времени Кагеяма оставался активным; расскажи — не поверят. И ведь действительно: такая сторона была открыта только лишь для Хинаты, что было определенно радостной вестью, и когда он снова оборачивался в свое прежнее замкнутое одеяние и для него, то заметить это было делом несложным. Зато сковывающим точно — Шое знал его достаточно долго для того, чтобы по интонации, часто даже не сменявшейся, опознать, все ли было в порядке. — Ты чего? Так задумчиво звучишь, да, у тебя разве не тренировка сейчас? Кагеяма чувствовал, что говорил не так уж убедительно, и щипнул себя за щеку. Пытался вернуться к диалогу. Выходило, признался он честно, так себе. — Отменили. Я дома. — Типа внеплановый выходной тебе устроили? — на другом конце линии Хината усмехнулся в такт скрипнувшей на фоне кровати, на которой он устроился получше и облокотился на прохладную стену, заразив ее собственным теплом. — М-хм… — многозначительно изъяснился Тобио и сжал губы в тонкую полоску, ритмично щелкая ногтем по оттопыренной пуговице на шортах. — Если я тебя отвлекаю, так и скажи, бука! Хината заголосил пускай и игриво, но достаточно громко, чтобы Кагеяма поерзал головой на мягкой кровати подобно колоколу, когда тот ударяли чем-то тяжелым. Предположение своего неспящего парня он более чем оправдал. Не сказать, что тот был сильно чем-то занят, но и озвучить свои планы было довольно сложно. — Так я же сам тебе позвонил, дурак, — отозвался он более бодро, собравшись с мыслями и выдохнув полной грудью от морального напряжения, когда разгоряченное сознание отчаянно пыталось соединить, получив из глубин разума адекватный ответ, насущный разговор и недавние планы. — Хахаха, ну вдруг! Кто тебя знает, мистер загадка! Мм… — Хината сделал паузу, после которой слышимо хихикнул, — ты ведь мог просто написать мне, а ты прям позвонил, так приятно! Нечасто ты это делаешь так внезапно, знаешь? Собственно, врать себе Шое не собирался: подобные жесты со стороны любимого давали знать колющим румянцем на щеках. На романтику он горазд не был, и пышных слов от него ожидать не всегда стоило — Кагеяма предпочитал выражаться действиями, что Хинате, привыкнув, определенно нравилось. Дурной повадкой он кокетливо покусывал собственные ногти, потирая друг о друга промерзлые коленки, и приятное тепло от отвечающего ему голоса из трубки, начиная с кончиков пальцев, разражалось по всему телу, повелевая ему едва встрепенуться. — Хах, в самом деле? — Да, звонил он нечасто. Обычно все звонки начинал Шое, что оставалось довольно привычным явлением. Рыжеволосый иногда любил шутить, что когда это делал Кагеяма, то вероятно скоро прямо в их жаркой Бразилии пойдет снег, за что Тобио грозился по приезде устроить ему нагоняев. — Ну… я соскучился по твоему голосу. А еще хотел спросить… Да, вот оно. Не клеящиеся кусочки разбросанного пазла встали на места. Будучи совершенно не в состоянии отогнать свой настрой, Кагеяма не придумал ничего лучше, как задать ему никак не вписывавшийся в диалог вопрос, после которого, быть может, Шое должен был бросить трубку, да и идея перестала казаться такой хорошей вовсе, стоило ему только начать эту тему. Руки запотели, сердце лихорадочно забилось, в животе все свернулось в стивидорный узел от предвкушения, и он нервно со сглотнувшей слюной затолкал всю неловкость вглубь, заставив себя только активнее поелозить на раскаленной постели. — Да-да? Что такое, — Хината окликнул его незамысловатым вопросом, когда Тобио перестал подавать какие-либо признаки связи, и, оглянув экран своего телефона и убедившись, что звонок все так же длил свой ход, продолжил: — ты тут? Тоб- Кагеяма перебил его вопросом: — Что ты представляешь, когда трогаешь себя? Он прикусил палец и зажмурился. На другом конце трубке повисло нелепое молчание, заставившее несколько раз пожалеть о сказанном, пересмотреть все жизненные взгляды и залечь на дно, пока Хината, наконец, не подал голос. — А? Погоди, чего? — невнятно переспросил он. Тихим шорохом внутри по телу обдало колкое чувство некой растерянности, и он сел на кровати чуть удобнее в ожидании. Разговор обещал быть интересным. По крайней мере, его начало предвещало неплохое развитие. — Не заставляй меня повторять, Шое… — едва ли не шепотом твердил Кагеяма, ломая пальцы на руках, будто боялся сказать что-то неверное или окончательно спугнуть своего собеседника. Он четко чувствовал каждый сантиметр своего подпалившегося алым цветом лица, когда произносил каждую букву, тихо и содрогавшись, хотя на самом-то деле хотелось вопить громким криком, что бушевал внутри костной клетки из ребер. — Мм, трогаешь… В каком смысле трогаешь? — наивно протянул Шое. От стыда хотелось провалиться сквозь землю. — Ты знаешь в каком… Просто скажи. — Нет-нет, я понятия не имею, о чем ты! Ну так что? — Хината радостно осклабился и поджал плечи. Он точно слышал, как Кагеяма довольно слышно цмыкнул ему в ответ. Прикидываться невинным было неправильно, особенно после безудержных просьб с его же стороны о том, чтобы, чуть подостыв после одного раза (или уж тем более двух), Тобио вновь заставил его кончить, но точно весело. Бесстыдный лишь хотел услышать все с уст своего дражайшего. Ну и что плохого? Чтобы не выдавать свое явное понимание, в чем было дело и что же его так неуверенно спрашивал черноволосый, Шое сдержал нагло вырывающийся смешок, и с неподдельной невинностью ждал грядущего ответа. Дразнить было у него в крови, да и сам Кагеяма никогда не был против лишний раз подстрекнуть Шое; здесь же он посчитал это несколько неуместным, в чем Хината с ним, очевидно, не согласился бы. Тобио прочистил горло и раздраженно повел бровью, кратко отчеканив: — Мастурбируешь. — Ох, вот что, — Шое довольно потянулся и распластался в улыбке, подобно коту, наслаждающемся утренними солнечными лучами, — что я представляю… С чего такие вопросы? Это так неловко! — Просто интересно. Мы никогда не говорили об этом… — Да, ты прав, хахах! — его голос зазвенел, и вся неприятная неловкость, гроздьями налипшая к грудной клетке, оттаяла, подобно мокрому снегу. Тобио всегда поражался, что способен был сделать с ним Шое, просто находясь рядом. Просто существуя. — Похоже, мне не отвертеться, да? Ну-у… Обычно я думаю, что это делаешь ты… Сидишь сзади, гладишь руками… — Хината с секунду остановился, а затем продолжил, — черт, они у тебя такие красивые, совру если скажу, что мне не нравятся одни лишь мысли о них! Это странно… Скажи? Его лепет постепенно приутих, догоняя последние слова, как бы опасавшись, что Кагеяма должен был согласиться, сказать что-то о нелепости его рассуждений и толкований, которые тот ему преподносил, однако полученная информация казалось любопытной. Тобио разгорелся и прищурился, словно мерил что-то: быть может, пытался понять, что конкретно должно было быть странного, а может то, что и он сам был странным, раз не посчитал это чем-то ужасным. — Руки?.. Что с ними? — переспросил Кагеяма, не скрывая своего любопытства. — У тебя длинные пальцы, ты замечал это? — Хината оживился, затараторив. — Они чуть кривоватые, как у деревьев ветки, хахах! Тобио скептически повел бровью на такой крайне красноречивый эпитет и некстати поскреб ногтями липкую шею, сомкнув губы в тонкую полоску. — За ветки получишь, когда я приеду… — суровым тоном отозвался Тобио. — Ну все-все! Но потому они такие… сексуальные. Шое излагался категорически честно: у такого, как выражался Хината, потрясающего-отличного-неповторимого связующего (или можно просто его парня!), руки всегда были в идеальном состоянии, настолько, что наслаждаться их видом было одно удовольствие. Наблюдать за изящно скользящей по ногтям пилочкой было тоже своего рода странным увлечением. Но Шое нравилось, и даже очень. В какой-то необузданный для себя момент он понял, что может выразиться более горячими словами, невольно приходящими на ум, о кистях своего парня с длинными пальцами, посаженными на ней, что аккуратно обводили его тело с головы до ног, держали за лицо в поцелуе и просачивались сквозь волосы на затылке, с аккуратно выстриженными ногтями, и грубыми, повидавшими многое подушечками на кончиках, отдающими таким сладким зноем при прикосновениях. Подобные ощущения Шое не мог сравнить ни с чем — они были едины, неизменны. Несчетное количество ругав себя за такого рода чувства, он ловил себя на мысли о том, что подобное влечение казалось чем-то фетишированным и неправильным, и разговоры об этом по сей момент оставались лишь у него в голове. Шое замялся в ответ собственным рассуждениям. Он понимал, что разговор заходил совершенно не в ту степь, и в надетой свободной толстовке становилось некомфортно, как-то тесно, тело постепенно перегоняло естественную температуру. Он едва подтянулся у стены, уже раскаленной, принял более удобное положение и попридержал прислонившийся к уху телефон плечом, закатывая рукава одежды по плечи. Прижатая палящая трубка обжигала своим металлическим телом и без того горящие щеки, со скрежетом сводило загорелые скулы. За какое-то мгновение настойчиво крадущиеся пальцы очертили себе дорогу вниз — туда, где все кричало и выло в прикатившей истерии, стоило разговору так перевернуться. Переворачивались и внутренности, так сводящие от накала мыслей и эмоций, и Шое, дотянувшись до прилипших к телу трусов, что ныне аккуратно облегали мокрые бедра, сжал в кулаке припухший член. Рваный шмоток воздуха высвободился из легких, оставив грудную клетку в напряжении, где в заточении дыхание перемешивалось, укрощалось, учащалось. Приподняв край мешковатой толстовки, он прошелся большим пальцем по оголенному животу, щекоча кожу. Прикосновение к нему отозвалось по ногам выраженной дрожью, и Хината медленно переминал меж пальцев второй руки зажатый сквозь ткань орган, постепенно подгоняв вниз жаркую кровь. — Вот как, — ответил Кагеяма, вытянул руки вперед и с краткой периодичностью подтягивал их поближе к лицу, внимательно рассматривая, словно и вовсе наблюдал их впервые. Он ухмыльнулся и повертел перед лицом сжатой и разжатой в кулак ладонью, потирая, со слов Хинаты, длинные пальцы между собой, и в конечном итоге опустил ее на мятую ткань, что льняной скатертью облегала высокую грудь. — И что ты представляешь, когда думаешь о них? В ответ Шое едва вздрогнул. Считал он это достоинством или недостатком, с Кагеямой возбуждение накатывало шумной волной по определенно быстрым, порой неясным причинам: один лишь его голос заставлял все тело посыпаться и робеть самой крупной дрожью, сравнимой с той, что бывает от остужающего внутренности холода, стучащего прямо к сердцу. Но было тепло, сказать откровеннее — жарко, все внутри кипело, и дым от подобных жгучих потрясений выходил наружу в виде скользящего по телу пота. Однако даже подобная помощь собственного организма спасти его не могла, и сам Хината в подобном спасении не нуждался: таким всплескам хотелось лишь примерно сдаться, прибирая к рукам сладкое поражение. Стойкое чувство предчувствия чего-то вкусного и наступающего учащенно забилось внутри грудной клетки, перегоняя ритм собственного сердца. Тобио подобные ощущения разделял. Отсутствие интимной близости сказывалось на желании: все ощущалось острее, разгоралось жарким пламенем в груди, что так и кричало о том, что возбуждения слишком много, тело не выдерживало — нужна разрядка. Несознательно голос Шое возбуждал, заставлял трепетать птичьим лепетом, а низ живота так и сводило в противном тянущем узле склизкого предвкушения, крепко сводящем ноги. Кагеяма оттянул майку выше, оголяя конвульсивно содрогающийся живот, движениями повторяющий сбившееся дыхание, и пуговица шорт распахнулась шире, запустив под плотную ткань джинс ладонь. Какая разница, если говорить и дрочить одновременно — неправильно? Особенно под подобную интимную и аккуратную тему, которая раз уж пошла, то и продолжить ее нужно соответствующе. О неловкости можно будет задуматься уже потом; Хината посмеется, подразнит, привычно, задорно, с ноткой озорной улыбки и пошлых разговоров как следствие, а красный Тобио, отрицая первые минуты, потом продолжит да завалит в кровать. Такие последствия даже более чем устраивали. В первую очередь доставляло последнее, а голос сопроводителя подобных мыслей, звучавший на другом конце трубки, да еще и нахваливающий его в странной манере, прибавлял очков к силе острых зубов, что нетерпеливо кусали губы. Кагеяма кое-как приспустил за резинку трусы, потянув и шорты за ними, и обжигающими кончиками пальцев провел от головки по длине члена до места под яичками, растирая выступивший вязкий предэякулят. — Как ты… Ну… — Хината замялся и сдержал тяжкий выдох, дабы не раздаться неприятным шумом в динамик телефона, стоило ему оттянуть тонкую кожу полового органа вниз и раскрыть виднеющуюся головку. — Как трогаешь меня, когда это делаю я сам… Словно это твои руки делают это. Это так… Мгм… Заводит, Тобио… Фантазии как эта просачивались действительно часто. Какое-то особенное чувство вызывали такие мысли, как-то по-особенному заставляли поджимать в коленях ноги. Под кожей опрометчиво, бурным потоком протекала кровь, разнося за собой нескончаемый жар, так опыляющий липкое тело. Шое пускай и старался говорить обычным тоном, но сбивчивые интонации давали знать, что все шло определенно не в ту степь, голос дрожал и сбивался, а речь насыщалась частыми паузами. Кагеяма хищно облизнулся, покосился в сторону и сквозь зубы наполнил легкие воздухом, прежде чем продолжить. — Заводит, значит. Ох… И как именно ты делаешь это? Водишь по стволу и гладишь большим пальцем головку? — под стать своим мыслям, Тобио физически повторил собственные рассуждения; проверил, точно ли подобное будет приятным, и прикусил изнутри щеку, когда, сконцентрировавшись на всех ощущениях снизу, грубой подушечкой пальца надавил на небольшое отверстие уретры. — Потому что именно я бы так и сделал. — Мм… Я запомню. Извращенец, — с ухмылкой процедил Хината в ответ и поджал губы в тонкую полоску. Он едва прошипел, пылающей ладонью пережав член у основания так, что невольно перехватило дух, а на мягкой коже руки ощущался отдающий в нее пульс набухших вен. Выдержав небольшую молчаливую паузу, Кагеяма покривил взгляд в сторону трубки и закрыл глаза, для лучшего внутреннего представления всей картины на сомкнутых веках спросив: — …Ты в кровати? — Да. Тобио… — вздохнул Шое. — Уф… Что на тебе сейчас надето? — Что же ты там делаешь, хахах! — невинно отшутился Хината, безуспешно возвращая потерянную в неравном бою карму. — На мне… Твоя толстовка. Белая такая, помнишь ее? «Ах, да, припоминаю», — донеслось где-то в глубине сознания. Толстовка, что недолго осталась жить у Кагеямы в квартире, и уж тем более в дальнейшем нечасто мелькала на нем самом. Та самая, которую Шое так незаметно, но так нагло, по-собственнически присвоил себе, утащив ее (как и еще перечень вещей из шкафа Тобио) с собой в далекую страну, бурным штормом унося и воспоминания о них из головы Кагеямы. Облитые флаконом его одеколона по уезде, они смирно покоились в самой ближней к кровати полке — чтобы далеко не тянуться. Ведь нужное всегда должно быть под рукой, правильно? — Уже забыл о ней, как будто у меня ее никогда и не было, вор, — Хината сопроводил его ответ серебристым смехом и выдохнул. — Ты что… спишь в ней? — Да! Она такая уютная, теплая… Ах… — Шое прислонил запотевший экран телефона к щеке, сжал в кулаке подогнутый вверх край толстовки, переминая ее меж пальцами, и поднес мокрый воротник к лицу, мечтательно вкушая кроткий вдох. — Она все еще пахнет твоим одеколоном. Создается ощущение, словно ты рядом, и мне не так одиноко. Мх… А еще… — он ненадолго остановился. Перевести дыхание или собраться с мыслями — уже было неясно, неважно, внутри все било с новой силой, кровь отливала с головы в твердый член, соображать было трудно. С вещами Кагеямы, что пахли так знакомо, таким родным и близким ароматом, становилось намного лучше. Спать, сидеть в обнимку. Существовать. Иметь что-то, физически напоминающее о любимом человеке, когда по тем или иным обстоятельствам его рядом не было — все, о чем желал Шое, и даже если Тобио недовольно рычал на него, хмурил брови при взгляде на очередную ускользавшую в чемодан, очевидно не его, вещь, так бессовестно взятую с его же шкафа, то он понимал, что рыжеволосый просто скучал по нему. Знал, как будет скучать, понимал на себе как одиночество сворачивало желудок изнутри, и как становилось лучше, обнимая краденую майку на размера этак три меньше, пропажу которой опрометчивый Хината, к счастью для Кагеямы, так и не обнаружил. В такт подымающейся грудной клетки, Шое, укрощая сбившееся в тучные комья дыхание и сопровождая их движениями рук, мягко водил пальцем вокруг головки, размазывал по всей области проявившееся предсемя и всхлипывал, когда задевал небольшую уздечку. После куцего молчания, он дополнил: — Хах, нет, наверное это будет слишком откровенно! — Говори, раз начал. Продолжай… — пленительно протянул Кагеяма, с большей силой сжав ствол члена в ладони. И как после томной речи, дыхания, что обжигало щеку, даже не ощущая его на себе, можно было отказать? Да и негоже было пытаться разговорить Тобио на развязные темы, а самому поджимать хвост, даже пускай было неловко. Даже пускай это было слишком откровенно — нечестно это! — Мне нравится… Ум… Надевать ее, когда я трогаю себя, — рвано признался Шое. Тобио учащенно заморгал; участилось и шумное сердце. Хината не льстил, обозвав свои мысли откровенными. Но оттого они так били по грудной клетке и звучали специфически горячо, приятно, особенно для обладателя этой же одежки. Сказать честно, от самого факта того, что на Шое, как влитые, лежали его же вещи уже натуго сковывало мышцы. Ему чертовски сильно шли эти большие майки, гигантские для него кофты, а Кагеяма каждый раз чертовски сильно старался справиться с желанием благотворительно отдать ему весь свой гардероб, чтобы наблюдать подобное куда чаще. — Это типа дополнение к тому, что ты сказал до этого? Звучит, хах… Соблазнительно. «Соблазнительно» — мягко сказано. По крайней мере, кишащее в грудной клетке вожделение, песчаной бурей покалывая кожу снаружи и затмевая и без того мыльный взгляд, определенно точно не выразилось бы так. Оно прочеканило бы мысль пошлее, вылязгивая слова как острые ножи точились друг о друга, но в задурманенной густым туманом голове все путалось, терялось, точно в лесу. — Соблазнительно? Я думал о том, чтобы заняться сексом в твоих вещах, — зачастил Шое в откровенностях и воодушевился, позволив себе осветить и это, — но мне казалось, умгм… Что ты посчитаешь это странным. — Мы могли бы попробовать. Хах… Только не называй меня извращенцем после такого предложения, — как бы некстати намекнул Тобио. Внутри заклокотало безудержное сердце, пальцы на руках поджались до видимых белых костяшек, что выглядывали из-под тугой кожи. — Хаха, договорились! Эй… — едва слышно отозвал его Шое, заставив Кагеяму прижать жгучий кожу телефон к уху затекшей рукой сильнее, словно вслушиваясь, в страхе пропустить что-то важное, вроде еще одной нелепой или грязной фразочки, брошенной в уже привычном неловком тоне. — Это мы, получается, занимаемся сексом по телефону? «Это так называется?» Жар прошелся по всему телу, когда Тобио прогнал донесшуюся фразу в голове вокруг, и горьковатый привкус, что остался от нее на языке, обсушил горло и рот, горящий в смущении. Осознание донеслось в мыслях эхом, и от него не становилось лучше — стало куда душнее, тело покрывалось жаркой завесой, от понимания всей картины закладывало уши. Для Кагеямы, как для человека, который еле печатал пальцами что-то вызывающее, а еще реже отправлял, с большей вероятностью стирая колкие заявления и отбивая удары по лбу и подпалившимся щекам, такая ситуация казалась и вовсе невозможной. Написать что-то пошлое? Ох, нет. Нет-нет! Зато Хината вынуждал. Вынуждал, молча оставляя голые фото в переписке (но Тобио знал, что по ту сторону Шое злорадно хихикал, ставя его в такое неловкое положение, особенно когда от любопытных носов партнеров по команде приходилось прятать экран телефона в карман со случайно открывшейся перепиской именно в этот прилюдный момент!), вынуждал, когда заводил такие темы и так или иначе подначивал Кагеяму на ответ, который он уже не мог сдержаться или не отправить сообщение, торопливо удаляя пальцем обжигающие сетчатку и лицо в неловкости буквы, вынуждал, прикидывавшись невинным. Вынуждал, просто будучи рядом, когда угомонить тревожное сердце удавалось с трудом, а оно так и стучало по ушам с заявлениями сделать что-то откровенное. Это все было влиянием Хинаты, ведь, разгоряченно и нетерпеливо, Тобио ожидал подробностей. — Да? Да, выходит так… И как ощущения? — неуверенно произнес он. — Когда я сказал это вслух, сделалось только более неловко, да? Уф… Так странно, скажи… — смаковал Шое каждое слово с особой страстью, на каждое ставил свой особенный акцент, что заставлял Кагеяму покрыться едва ощущаемой расслабляющей дрожью. — Все внутри сводит. Эй, тебе там в динамик не сильно шумит? — усмехнулся он со свистом. — Хах, я дышу сильнее, чем когда делаю это один… — Мм… Неужто из-за меня? — обольстительно протянул Тобио и оттянул сжатые в ладони яички, так, как предпочтительно хотел сделать при встрече с собеседником на другом конце линии, чье прекрасно слышимое дыхание, такое завораживающее своей непостоянностью, искристо било в ухо. Сказать, что оно шумело в динамик — неправильно, скорее обязывало завидно и клятвенно пообещать, что под самим Кагеямой он будет куда жаднее глотать так не хватающий легким воздух, чем от одной лишь дрочки. — Определенно из-за тебя! — Хах… Гм… Знаешь, это действительно… Странно, — с трудом закончил собственную незамысловатую мысль Тобио. Черствое горло предательски пересыхало, судорожное сглатывание, как ни странно, делало ситуацию только хуже, а и без того невнятную речь — замедляло. В голове игриво проносились мысли о том, что чужая слюна была бы как никогда кстати, и он подтянул кожу члена вниз в ответ, раз и второй, покрывая ею влажную головку, и ускорял движения руки, украшенную узловатыми напряженными венами, когда ощущения заметно заострялись. — Ох… Но я совсем не могу сопротивляться этому, каждый раз, когда я начинаю просто думать о тебе… Это кончается именно так. Шое, уф-ф… — Ты ведь скоро приедешь, да? — вопросил Хината и подавился воздухом, таким недостающим и жарким, что обжигал горячим паром легкие изнутри, сдавленный голос больше походил на хриплый писк. — Правда?.. Ах!— Из динамика донесся ясный стон, и Кагеяма, содрогнувшись ватным телом, пережал корпус телефона вокруг. Кончики пальцев на нем заметно побелели, ногти вцепились за едва ощущаемые края — казалось, что еще немного, и ни в чем неповинный аппарат разломится надвое под натиском растревоженных пальцев, так неутолимо сжимающихся мертвой хваткой в нетерпении. На затылке ощутимо крутились скопившиеся капли пота, что пропитывал мокрую подушку, скатывался с висков, покрывал все тело. В шумной голове кружились как в танцах лихорадочные мысли, отдавая пульсом в больной лоб, в животе все тревожно суетилось с каждым движением сильной руки, оттачивавшей поступательные движения на твердом члене с большей скоростью. Уже не прощупывались затвердевшие вены на нем, не главной была аккуратность — внутренняя ненасытность взяла верх и так алчно выталкивала дух наружу, оставляя внутри только колкое и раздирающее все органы ощущение предвкушения, несравнимое с тем, что преследовало Тобио в начале разговора. — Правда… Мы сделаем, ах… Все, что захотим. Где угодно… — заикаясь, Кагеяма размазывал слова тонким слоем в сознании Хинаты, пропитывая ими насквозь. Кожу, напряженные и разгоряченные мышцы на руке — все до единого, заставляя только плотнее прижаться к горячей стене мокрой спиной, измазанной в страсти кишащего разговора. Каждое слово, произнесенное Тобио, отзывалось судорогой в подогнутых ногах, мысли перемешивались в одну сплошную нечленораздельную кучу. Расплывчатый взор закрывала налипшая челка, пропитанная влагой — заметна была лишь мелькающая рука меж ног, что мучительно сладко скользила по всей длине пылающего в жаре ствола, и Шое опрокинул голову к потолку, в томном слухе не различая, что доносилось из горла. Сорванные стоны, перебивавшиеся нечеткой одышкой, заполонили одинокую комнату, в которой ныне покоился лишь голос настенных часов с непоколебимо шагающими стрелками на них. Всегда в ровном темпе, чего не скажешь про нагретую ладонь, что так тесно облегала возбужденный член вокруг. — Когда я думаю, что ты возьмешь меня… Тобио, я совсем… — Хината сбился с мысли и всхлипнул, когда пах начал заплывать жгучим чувством, с каждой секундой немея. — Когда я думаю, что мы занимаемся этим с тобой, я совсем не могу остановиться… И я кончаю… Хах, это происходит довольно быстро, признаться честно. Я так возбужден… Лепет Шое пробил по ушам как антикварные часы с четкой мыслью: Кагеяма был на пределе. На пределе был и сам Хината, когда отдаленно чувствовал, как мышцы живота спазматически сжимались, рука уже не ощущалась как часть собственного тела, а по всей длине стоящего члена растекалось из яичек до самой головки колкое, нетерпеливое ощущение; оно пережимало все внутренности в крепкий узел и только сильнее оборачивало тугой веревкой всю грудную клетку и напряженное горло, что плавилось в этом болезненно-сладком ожидании. — Кончишь ради меня? — поспешно спросил Тобио и ускорил речь, возводя колени верх и учащая движения ноющей руки, оцепеневшей в кипучем плечевом суставе. — Шое… Сделай это, со мной… Уф, я не могу больше… Мм! Кагеяма отклонил телефон в сторону и положил его экраном вниз; грудь в одно мгновение поднялась и наполнилась тяжёлым воздухом, когда дрожащего живота коснулись капли вязкой спермы. Он в последний раз провел вымазанным в ней кулаком по стволу и скомкал ногами уже мятую в порыве эмоций простынь, вытягивая ноги вперед. Чувство долгожданного расслабления окутало тело мягким одеялом, жар покалывал на щеках, и режущая изнутри разрядка визгливо раздалась в организме, била по ушам. Она расталкивала все вокруг, и голова трещала по швам — не больно, приятно. Тобио вытер выступивший холодный пот со лба и грузно выдохнул. Лицо крепко и пагубно горело, глаза заплывали жидкими слезами, через которые Кагеяма с трудом сумел разглядеть на приподнятом телефоне, как тот продолжал считать секунды и время разговора — Шое был все еще на линии. — …Ты кончил? — донеслось из динамика телефона в ухо, когда раскаленный аппарат оказался вновь у лица и задевал кипятком покалывающие щеки. — Да? — Тобио пытался догнать и распределить все произошедшие события в прояснившихся мыслях, поочередно потирая глаза тыльной стороной свободной руки. Вопрос дошел до сознания только через пару мгновений, когда Кагеяма был способен отдышаться и привести кишащий всем возможным спектром эмоций организм в норму. — Хах, да. Ты?.. — Хахах, да, вроде того, — Хината весело отозвался и оглядел правую ладонь: яркий свет просачивался в выступившей сперме и окрасил кожу в неестественно белый, толстовка, к его огромному счастью, вымокла лишь в липком поту, однако все равно нуждалась в стирке примерно так же, как Шое нуждался в паре салфеток, — это было так хорошо. Я совсем не мог этому сопротивляться. — Да. Безумно хорошо… — Кагеяма лениво перекатился на бок и аккуратно выдвинул кончиками пальцев отдел прикроватной тумбы, самый верхний, в котором так ответственно и предусмотрительно умиротворенно лежала открытая пачка салфеток. Одну из бумажных тряпочек он вымазал в мутной жидкости и нахмурил брови, когда непрерывная ныне связь более не давала о себе знать, а звонок так и отсчитывал на запотевшем электронном экранчике ровным маршевым строем цифры. — Алло? Эй, ты что, спишь? — торопливо окликнул его Тобио. Было, конечно, хорошо — с этим он не спорил. Но ведь не до потери сознания, да? — Блин, прости! — громко отозвался Шое и неловко замялся на постели, обтирая руки и испачканный живот во взятое бумажное полотенце. Он чувствовал, как все тело таяло, ноги переставали слушаться и тянули за собой за грань комнаты занятые руки, с трудом удерживающие телефон — плечу уже было попросту больно, все затекало в потрясающе быстром расслаблении, и сил его останавливать совсем не осталось. Они покоились где-то на убранной салфетке, в витающем вокруг душном воздухе, но только не в собственном теле, что заметно проваливалось в кровать все глубже. — Это было так… Ахахаха! Меня потянуло в сон… Чувствую себя медведем. Все тело ужасно обмякло, ты колдун, слышишь? — Неужели ты поспишь, как хорошо, — в голосе Кагеямы было слышно, как он расплылся в невесомой мягкой улыбке. Подобно теплому цокающему огню костра, она лишь сильнее растапливала доныне закоченелое тело Хинаты, и когда Шое снова притормозил с ответом, он продолжил: — Блин, ты не шутишь, да? Не покидай меня так быстро, хаха. — Мы же спишемся попозже, да? — игристым тембром уже более живо раздался голос собеседника и тут же потускнел в выражениях. Похоже это больше было на неспособный работать более одного меткого момента мотор, что с трудом выкашливал темные клубни дыма, когда его тревожили. — Я совсем обомлел… Уфф, ну все, я под одеяло. Я так перегрелся, что сейчас и вовсе холодно стало! — Да? Давай укройся скорее, дурак, — в трубке зашумела ударяющая слух волна воздуха, зашуршала мягкая ткань, — окна закрой. — Закрыты! — уверенно заголосил Хината в ответ. — Блин, почему я должен укрываться, когда у меня есть парень… «Справедливо», — произнес Кагеяма где-то в отдаленных мыслях, плотно облепленных по стенкам тяжелой головы. Он ответил ему негромким смехом, пропустил сквозь ветвистые пальцы влажную челку и опрокинул ее на макушку, обращая чувствительные зрачки глаз в миниатюрные бусы под ярким светом солнца из незанавешенного шторой окна. — Эй, не смейся, я просто хочу тебя обнять, это несправедливо! — наигранно просипел сияющий в улыбке Шое и слабо, но слышно прихлопнул по кровати ладонью. Звук отпечатался в динамике, а до головы он доходил уже картиной детского непослушания. Вот только Хината ребенком уже не был, и совсем не в отнятой крохотной вещице было дело, но если бы тот стоял, то, как подумал Кагеяма, точно топнул бы ногой. Он устало выдохнул и удобно распластался на кровати — в народе это называлось, если Шое не ошибался, «поза морской звезды». Неторопливо шевеля губами, он продолжил: — Ну все-все, говорю из последних сил, они покидают меня… — Ну как, белый свет в конце туннеля заметен? — отшутился Тобио. — Я засыпаю, а не умираю! — Хорошо-хорошо, да… — Кагеяма устало выдохнул залежавшийся в легких прозрачный воздух и покачнул головой. — Спокойной ночи, Шое. — Царство сна взывает ко мне… — жадно зевнул в телефон Хината. Шое любезно сопроводил смешком второй подобный, крокодилово большой, со стороны Кагеямы; он это не оценил и ответил рыком. Что сделаешь — зевки были заразительны! Хината вытянулся на кровати и довольно пропищал, запоздало донеслись в трубку скрип кровати и мерные шаги, звучно щелкнул выключатель. — Спокойной ночи, извращенец! — Не называй меня так! — пристыдился Тобио и подскочил на кровати. Он притянул стуженные колени поближе и подбоченился — так просчитал его действия Хината, знал наперед, отчего усмехнулся и поправил мягкую подушку под головой. Однако стало заметно прохладнее — пускай у Тобио была совершенно не поздняя ночь, но после подобного эмоционального скачка, что испытал нетерпеливый организм, потомившийся в жарком желании, слабый ветерок давал телу чувство более грубого холода. Пылающая одежда остудилась, под кожей умиротворенно текла кипящая кровь, не заливалась ошалелым потоком по васильковым венам. — И я тоже извращенец, хаха! — Шое подбадривающе качнул усталой рукой под одеялом. Каждый вдох просачивался под ребра и умиротворял тело, топил под тяжестью шелковистого полотна. Лицо его вновь разразилось в улыбке, более развинченней предыдущих, однако она все еще четко читалась в растянутых фразах. — Чтоб тебе не одиноко было, слышишь? — Иди спать, а. — Иду-иду, люблю тебя и пока! Не умри там со скуки до вечера. — Очень постараюсь, но ничего не обещаю, — Кагеяма раздался шелковым, едва слышным смехом в ответ, и пускай от скуки тот умирать не собирался, но уже точно знал, что ощущение неполноценности должно было нагрянуть в любом случае. Вот он положит трубку, нажмет на эту раздирающую глаза опасным красным кнопку, и под легкими снова окажется засасывающая, черная, как смоль, пустота, склизко поражая на своем пути что попадется. Однако подобный разговор, искренний, откровенный, заставлял проснуться заново в хорошем свете, под корень сбривая на пути острые ставни неприятный мыслей, что томили в одиночестве свободное от тренировок и рутины время, когда Хинаты рядом не оказывалось. Огня, тепла, от которого Тобио, ничуть не прискорбно признаваясь, зависел. Не в плохом смысле, нисколько. Вкладывая в речь все родные чувства, напоследок он произнес бархатисто: — Люблю тебя.