прохождение сквозь огонь

Айзава Шота — герой, но он не любит драться. Это необходимость; он хорош в этом, потому что должен быть — есть люди, которые нуждаются в его помощи, его защите. В любом случае, в его жизни не так уж много источников радости, и причинять кому-то боль, на самом деле, не входит в список. Сдерживание и рассеивание ситуации до того, как она имеет шанс взорваться, является предпочтительным методом Стирателя. Когда он моргает, возвращаясь в сознание, ему кажется, что он входит в дверь. Иногда ваши чувства меняются. Вы чувствуете прохождение, границу; вы находитесь в одном пространстве, а затем в другом. И иногда, на долю секунды, вы забываете, почему вообще перешли границу. Шота прижимает руку к затылку и пытается понять, почему он не может вспомнить. Пальцы болели. Он одёргивает руку, и костяшки его пальцев кровоточат; Шота проводит большими пальцами по гребням и долинам и ищет в своем сознании отпечаток. Оставшееся эхо его руки, сжатой в кулак, воспоминание о ударе — или о многих, но ничего не приходит. Драка. Шота делает шаг назад. Оценивает. Он не в UA, а в каком-нибудь глухом переулке. Прохладное прикосновение вечера убаюкивает его, и когда Шота поднимает взгляд, вокруг него начинает сгущаться прекрасная темнота. Его оружие захвата пропало. Тупая боль в боку, странные царапины на запястьях, но никаких других повреждений. И последнее, что он помнит… ну, первое, что он помнит — то, что он ничего не помнит. На самом деле он не помнит. Почему здесь. Бой. Покидая территорию кампуса для патрулирования, он помнит. Что-то шевельнулось в его памяти. Фигура, ожидающая у ворот, кривая улыбка. Потом ничего. Значит, злодей. Шота прочёсывает разум. Кое-кого из прошлого он разозлил, но в последнее время не больше, чем обычно. Причуда манипуляции с памятью, возможно, достаточная, чтобы застать его врасплох и вытащить из UA, чтобы… чтобы сделать что? Втянуть его в драку и оставить стоять? Бросить его здесь, в тумане собственного сознания, гадая, какие следы он оставил? Он похлопывает себя по карманам. Его телефон тоже исчез, и Шота подавляет стон. Значит, он вернётся в UA один и сам во всём разберется. Найдёт замену его орудию захвата. Проверит канал безопасности. Ещё одна ночь без сна. Он оглядывает окрестности, но ничего особенного не замечает: ни злодея, ни заметок, ни улик, и уж точно никакой неоновой вывески с надписью «восстанови свои воспоминания сейчас!», как бы это ни было мило. Вспышка памяти. Тёмнота, и звук плача; Шота проводит языком по зубам, а потом чувствует шероховатость там, где укусил щёку изнутри. Старая привычка — не давать себе кричать. Шота поворачивается на каблуках и уже собирается уходить, когда слышит его. Вдох. Он едва дышит, на самом деле, больше похож на хрип, чем на что-либо еще, но Шота вращается. Он поднимает кулаки — единственная защита, которая у него осталась. — Эй? Его взгляд скользит по переулку. Наверху никого. Никого… но тут Шота ловит скрюченную у стены фигуру, скрытую в тени и легко принимаемую за груду вещей или, возможно, мусора. Он делает шаг, потом ещё один, и человек на земле шевелится. Маленький, — первая мысль Шоты, а за ней — юный. И боль — третья, когда Шота подходит ближе и присаживается на корточки… Чьё-то лицо выплывает на свет, и Шота едва удерживается, чтобы не отпрыгнуть назад, когда пара испуганных глаз медленно моргает и смотрит на него. Копна тёмных непослушных волос, веснушки под синяками, знакомые губы двигаются, словно пробуя слова на вкус, прежде чем произнести их, и в конце концов складываются в нечто вроде улыбки. Руки Шоты парят. Он протягивает руку и чувствует движение, словно сквозь воду. Он не может сложить кусочки вместе, но в конце концов его ладонь натыкается на тёплое плечо. Мидория вздрагивает, когда они соприкасаются. — Мидория, — говорит он. Он охвачен неистовым желанием: встряхнуть своего ученика, схватить его и потребовать ответов на вопросы, которые он ещё не придумал. Шота просовывает руку под бок Мидории и пытается понять, что случилось. Гражданская одежда. Порванная и грязная, и есть кровь, но не так много видимых повреждений. Мидория вялый и тихий. — Мидория, — повторяет Шота, и ученик оглядывается на него. Шота не может расшифровать выражение его лица. Облегчение, думает он, и усталость. И страх, намёк на него. Мидория облизывает губы, сглатывает и произносит: — Сенсей… — Кто… — его голова кружится от вопросов, вопросов и вопросов. Шота осторожно переворачивает Мидорию и осматривает — везде синяки. Мидория судорожно втягивает воздух, и Шота тихо просит разрешения прикоснуться к нему, мягко надавливая и чувствуя припухлость, резкую дрожь боли. Сломанное ребро, а может, и больше. Эта мысль оставляет кислый привкус во рту. — Ты можешь идти? — вот его первый вопрос и качание головой вместо ответа. — Тогда я понесу тебя, проблемный ребёнок, и мы пойдём в ближайшую больницу. Ладно? — плечи парня слегка трясутся, но Мидория не протестует, только скулит, когда Шота поднимает его и встает. — Не спи, — приказывает Шота, и Мидория кивает. Вокруг рта у него капелька крови. — Что случилось? Злодей? — Д-да, — хрипит Мидория. Шота начинает идти. — Я был там, — говорит Шота, нащупывая слова, прежде чем заговорить, — но не помню? Мидория закрывает глаза. — Нет, — соглашается он, — конечно, нет. Но… но вы… были там. Со… мной. Они вступают в мягкий круг уличного фонаря, и Шота вынужден остановиться, потому что холодный жёлтый свет падает на лицо Мидории, скользит по нему и падает вниз, когда он ловит слёзы. Шота шевелит руками, и голова Мидории поворачивается, обнажая темнеющее кольцо пятнистых синяков на шее. Мидория дёргает Шоту за рубашку, и их взгляды встречаются. — Кто тебя ранил? Мидория качает головой. — Не помню, — шепчет он, и грудь Шоты сжимается так сильно, что он почти верит, что в легких что-то есть. — Ты… не помнишь? — спрашивает Шота. Если его мысли о причуде памяти верны, то, возможно, тот, кто покопался в памяти Шоты, сделал то же самое с Мидорией. Никаких следов. Ничего не осталось. Всё стёрлось. — Нет, — говорит Мидория, и начинает плакать. — Не помню, сенсей. Шота не понимает, что это значит. Не помню. Что-то уже просачивается в его сознание, отвергнутое чувством, что он несёт своего ученика, болью в костяшках пальцев и тупостью в ногах, что означает, что он бежал. Не помню. Но оно… он не помнит, но его тело помнит. Его тело помнит сражение. — Ты хочешь, чтобы я забыл? — спрашивает Шота и снова начинает идти. Улицы начинают перестраиваться, обретая смысл. Они близко к Мусутафу, близко к дому. — Почему… ты хочешь, чтобы я забыл? Мидория дышит. Он слегка задыхается от боли. — Вы… вы… вы защищали меня, — выпаливает он, и его голос эхом отдаётся на улице. — Вы просто пытались… вы защищали меня, вы не сделали ничего плохого. Вы защищали меня! Он такой яростный, такой убеждённый, что Шота вынужден ему поверить. И всё же в этом есть отчаяние — край его слов умоляет и плачет кровью. — Хорошо, Мидория, — бормочет Шота. — Я хочу защитить тебя. Он узнаёт нужду в глазах Мидории. Шота должен принять это как истину — и нет никаких оснований верить в обратное. В любой ситуации ученики на первом месте, а Шота — на втором. И всё равно сначала ученики, а потом Шота. Они добираются до больницы. Шота не хочет покидать Мидорию, но ему не разрешают идти с ним. В глазах Мидории читается какой-то ужас и какое-то облегчение, которое он пытается скрыть, поэтому Шота обещает своему ученику, что навестит его, когда сможет, и позвонит Мидории Инко, и Всемогущему, и остальным. Шота вынужден сам пройти обследование. Он борется с этим, но это проигранная битва. Серьёзных травм нет. Повреждений нет. Но он спрашивает о своей памяти… — Возможно, эффект, вызванный причудой, — говорит доктор. — Возможность, которую мы не можем исключить, — никаких признаков того, что его треснули по голове достаточно сильно, чтобы забыть последние два дня. — Память вернётся? — Трудно сказать. Всё, что связано с умом, трудно определить. Но… вы можете и не захотеть вспоминать Рот Шоты сжимается в тонкую линию. Это не тот ответ, который он ищет. — Я хочу, — выдавливает он. Он хочет знать, что случилось. Он хочет знать, кто это сделал… кто привёл его сюда, кто привёл сюда Мидорию . Последний раз он ясно видел Мидорию в общей комнате общежития, смеющегося. — Я хочу вспомнить. — Не давите на себя, — предупреждает доктор, и Шота старается не закатывать глаза. — Если мы закончили, мне нужно позвонить. И я хочу видеть своего ученика. Они не отпускают его ещё час, чтобы убедиться, что его мозг не взорвётся больше, чем обычно — а это совсем немного, говорит он им, потому что он отвечает за двадцать учеников, которые иногда намеренно пытаются усложнить ему жизнь. Но Мидория из какой-то другой комнаты подтверждает, что здесь замешана какая-то причуда, и это посылает Шоту на серию тестов, которые не приводят ни к чему, кроме разочарования. В конце концов, ему разрешили уйти с некоторыми осторожными инструкциями… Шота их не помнит, но это выбор. Сначала он звонит Незу. Все ученики на учёте; только Мидория, единственный ребёнок, который не может поймать передышку и который не дал бы себе передышки, даже если бы от этого зависела его жизнь. Он звонит матери Мидории вторым звонком и сквозь слёзы выслушивает её благодарность, а затем ещё один звонок детективу Цукаучи. Закончив, он сидит в больничном коридоре, уставившись на свои руки и поворачивая их. Чистые и перевязанные. Под бинтами его кожа шевелится и покалывает. Что-то возвращается к нему, как плёнка, проявленная с пятнами. Он держит Мидорию, тело его обхватывает ученика, как щит. Он не помнит, что говорит. Несмотря на то, что Шота хочет увидеть его — увидеть Мидорию — в его памяти есть что-то такое, что заставляет его остановиться. Он переворачивает руки. Затем сжимает пальцы в кулаки, встаёт и замахивается рукой вперёд. Его кулак цепляется за мягкую кожу, и Шота безжалостно бьёт и бьёт. Его противник не сопротивляется. Шота почти видит злодея. Он почти видит форму их рта, когда из него вырывается слово, и Шота не слышит воспоминания, но заставляет свой рот двигаться точно так же, и слово, он пробует его на вкус, и… Он тупо смотрит в стену, пока его собственный рот шевелится и тянет слово «сенсей» в открытую. На руках Мидории, на его избитом теле — синяки; под ними скрываются раны похуже; кольцо отпечатков на шее — Шота, охваченный какой-то мыслью, закатывает рукава, к горлу подступает желчь, он отшатывается и ударяется о стену. На его запястьях царапины, как от ногтей, и у него нет памяти, но она ему не нужна, чтобы представить, как его собственные руки обхватывают шею Мидории. Отчаянные пальцы вцепились в запястья Шоты, в его руки. — Мидория спрашивает вас. Шота смотрит на медсестру, которая остановилась, наблюдая за ним. — Он просил передать, что очень хочет вас видеть. — Я не могу. Часть его откликается, но остальная часть его просто… остальная часть его не может… — Этот ребёнок нуждается в утешении, — кивает медсестра. — Ему нужны вы. — Вы не понимаете. Я не могу. Они оба смотрят на дверь. Шота делает шаг, и это больно, но это не может быть так больно, как если бы кто-то, кому ты доверяешь, причинил тебе боль. Он делает ещё один шаг. Он хочет бежать. Он хочет кого-то обвинить, но вина всегда, кажется, возвращается в виде петли, чтобы накинуть её на собственную шею. Шота проходит через дверной проём. Это как моргнуть, чтобы осознать. Пробуждение себя от глубокого тумана. Иногда ваши чувства меняются. Вы чувствуете вход. Вы находитесь в одном состоянии, а затем в другом. Для Шоты это страх, уступающий место правде; в тот момент, когда он входит в комнату Мидории и они видят друг друга, Шота знает. — Это не ваша вина, — говорит Мидория. Шота заметил, что такие вещи даются ему легко — чистая ложь, вещи, которые должны быть реальными, но просто стесняются этого. Но обычно это происходит, когда Мидория говорит: всё в порядке, и почти искренне, или я не ранен; это была не твоя вина, — это ложь, и они оба это знают, и она корнями уходит в землю. — Это… ты не имеешь права так говорить, — Шота делает паузу, а потом говорит. — Я причинил тебе боль. — Нет. — Я причинил тебе боль, — снова говорит Шота, делая шаг вперёд, и он видит, как Мидория вздрагивает, и они оба замолкают от этого небольшого движения. Это подтверждение. — Нет, — наконец говорит Мидория. Он борется, потом садится; чистый и залатанный, он выглядит ещё хуже. Или, может быть, это просто знание того, что Шота сделал это. — Вы… пытались защитить меня. — Ты не хотел, чтобы я вспомнил, — он не хочет, чтобы это прозвучало, как обвинение. — Это не… — на глазах Мидории выступили слёзы. — Это были не вы! Это не ваша вина! — Я пытался убить тебя, — говорит Шота, злясь, что Мидория хочет защитить его, потому что Шота этого не заслуживает. — Не говори мне, что это не моя вина. — Вы не контролировали ситуацию, — кричит Мидория. — Это были не вы. Вы бы этого не сделали. Раньше вы пытались защитить меня. В-вы пр-просто, когда мы попытались, они думали, что это не вы. Шота не знает, как это исправить. Он не знает, что делать. Драка… Мидория не стал бы сопротивляться, и он позволил бы Шоте убить его — Шота тоже не стал бы сдерживаться… — Ты должен был остановить меня. — Я не хотел причинить вам боль, — говорит Мидория. Он поднимает руки, и его губы дрожат, пытаясь найти улыбку. — Верно… Я не могу причинить вам боль. Я мог бы это вынести. Возьми это. Принимай удары. Мидория силён, но он всё ещё ученик. Маленький, насмешливо подсказывает его разум, юный. — Нет, — он сплевывает, чувствуя вкус яда, — нет. Лучше я, чем ты, Мидория. Ты меня понимаешь? — Вы не слышите меня, — говорит Мидория, и Шоту тянет к нему. Его тело двигается прежде, чем он может сказать ему не делать этого, но это не причуда. Когда он подходит ближе, то видит вспышки воспоминаний, от которых у него болит голова, и он думает о том, как его кулаки били его ученика, и как Мидория, должно быть, сделал себя беззащитным, должно быть, тоже был без причуды. — Сенсей, пожалуйста. Сенсей, пожалуйста. Звон в ушах. — Я больше не причиню тебе боль, — обещает Шота, потому что это единственное, что он может. Его от этого тошнит. Это заставляет его кости дребезжать, как будто они знают что-то, чего он не знает; как будто он даже не может дать это обещание. Больше — означает, что он уже ранил Мидорию; больше — означает, что уже слишком поздно. Мидория протягивает дрожащую руку. Шота не может заставить свои руки двигаться, потому что он… он боится, что они сделают что-то, чего он не хочет. Но Мидория ждёт; Шота поднимает руку, чтобы сжать их ладони. — Вы не… — по щеке Мидории катится слеза. — Сенсей, вы… вы обещали, что защитите меня. Слова пронзили его грудь. Он не заслуживает того, чтобы быть здесь. Шота этого не заслуживает; он хотел бы вырезать что-нибудь из себя, например, отдать часть себя, чтобы компенсировать боль. — Вы помните? — шепчет Мидория. — Когда мы были… там, вместе, вы держали меня и говорили, что будете защищать меня. Теперь он вспомнил. И ещё несколько вещей, которые следуют за этим, ещё несколько кусочков, которые встают на свои места. Но это всего лишь напоминание о том, что Шота потерпел неудачу. Он нарушил своё обещание. Он не выполнил свой долг — как герой, как учитель. Есть ошибки, над которыми вы должны работать всю оставшуюся жизнь, чтобы получить прощение; это одна из них. — Этого не должно было случиться, — говорит он, — и я… очень сожалею… что подвёл тебя… Пальцы Мидории переплетаются с его пальцами, и он сжимает их. — Вы защищали меня. — Нет… — Вы остановились, когда я это сказал, — говорит Мидория. Его глаза ищут взгляд Шоты. — Мы… дрались, и я сказал, что вы обещали защитить меня, и вы остановились. — Я не… — Пожалуйста, — говорит Мидория. Это убеждённость. Это отчаяние. Это вызов и борьба. — Вы сражались за меня. И вы остановились. Довольно, сенсей. Пожалуйста. — Нет, — отвечает Шота, качая головой, — этого никогда не будет достаточно. — Для меня, — говорит ему Мидория и тянется к человеку, который причинил ему боль. Мидория берёт его за рубашку и притягивает ближе, затем кладёт голову на грудь Шоты, доверяя изгибу шеи Шоты. Шота поднимает руку и кладет её, тяжёлую, на спину Мидории. — Для меня этого достаточно, сенсей. Шота не думает, что когда-нибудь поверит в это; есть так много неизведанного и необъяснимого, так много кошмаров, ожидающих, чтобы появиться, так много воспоминаний, покоящихся вне досягаемости. Но рука Мидории остаётся, держится, и Шота удерживает его и не смеет отпустить.