Попытайся спасти свою жизнь

Прогулка по коридору кажется сном, кошмаром. Изуку может слышать слишком много, чувствовать слишком мало. Его дыхание резко и громко вырывается из горла, когда он поворачивается к лестнице, перепрыгивая через две ступеньки в надежде почувствовать жжение в мышцах, но даже этого недостаточно. Ему кажется, что он задыхается изнутри, но он даже не может заставить свое лицо дёрнуться, когда останавливается перед дверью на крышу, протягивая руку, чтобы проверить ручку. Это здание, конечно, достаточно высокое, и Изуку честно не хочет никого видеть прямо сейчас, не с тем, как Каминари смотрел на него. Преданный. Раненный. Вот как бы они себя чувствовали, если бы узнали правду по-настоящему? Если я расскажу им, что я сделал? Изуку открывает дверь, ветер врывается с крыши и скрывает мягкий щелчок, который, как он знает, обычно был, когда он закрывает за собой дверь. На крыше одиноко, тихо, если не считать ветра. Изуку подходит к краю. Он слышит, как сердце бьётся у него в горле, стучит молотом, прижимаясь к коже. Он смотрит вниз. Наверное, лучше всего головой вперёд. Но разве на такой высоте это имеет значение? Изуку делает шаг, поднимает ногу с выступа крыши и делает шаг вперёд, закрывая глаза. Он ожидает, что ветер будет трепать его волосы, ожидает, что его сердцебиение ударится о кожу, но не ожидает ощущения жёсткой ткани, неподатливой и тугой на его коже. Изуку открывает глаза, моргая, когда его оттаскивают от выступа, оттаскивают от смерти. — Проблемный ребёнок, — рычит Айзава, когда Изуку приземляется на задницу на бетон. — Не двигайся, — Изуку снова моргает, его голова кружится, и он наклоняет голову назад, чтобы увидеть своего учителя, лицо тёмное, глаза прищурены, брови низко опущены. — С-сенсей? — бормочет Изуку тихим и слабым голосом. Ему кажется, что он почти выплывает из своего тела, как будто всё ненастоящее, и это снимает часть беспокойства, но не всю. Он чувствует, как его дыхание становится быстрее, тяжелее. — Если бы ты планировал покончить с собой, — бормочет Айзава, подходя ближе к Изуку и присаживаясь перед ним на корточки, его покрасневшие глаза смотрят прямо в глаза Изуку, — наверное, было бы умнее не говорить Незу, что ты хочешь умереть. — О, — его голос был ровным и тусклым. Айзава вздыхает, сжимая губы. — Мидория, — начинает он серьёзным тоном. — Ты должен быть честен со мной сейчас. Тобой кто-то манипулирует? Изуку моргает. — Ч-что? — он чувствует себя глупо, словно упускает главное. Глаза Айзавы ещё больше сузились. — Ты находишься под влиянием какой-то причуды? — спрашивает Айзава, и Изуку кусает нижнюю губу. — Н-нет, — говорит он, ёрзая от давления оружия захвата, когда оно обхватывает его, прижимая руки к бокам. — Ч-что вам сказал Незу? — он должен знать, потому что если Айзава не знает, что у него есть причуда, то, вероятно, есть выход; способ убедить его, что это не то, на что похоже. Изуку не уверен, но думает, что знает; думает, что сможет выбраться из этого, если постарается. — Что у тебя есть какая-то неопределённая причуда, и что вторым Незу предположил, что ты можешь быть каким-то шпионом или злодеем, потому ты попросил убить тебя, — говорит Айзава ровным голосом. — Почему ты ответил именно так? Изуку сглатывает, качая головой. — Эт… это не то, чем кажется, — говорит он, пытаясь вытянуться из захвата оружия, толстая ткань внезапно стала слишком тесной и слишком тёплой на нём одновременно. — Тогда объясни, — произносит Айзава, вздыхая. — Я ни на секунду не поверю, что ты какой-то злодей, во всяком случае, не по своей воле, проблемный ребёнок. Но мне нужно, чтобы ты рассказал мне, что происходит, чтобы я мог помочь тебе, — его голос немного смягчается в конце, и на мгновение, всего на одно биение сердца, это заставляет Изуку немного расслабиться. Тот факт, что он снова напрягается почти сразу, ранит сильнее, чем это было бы, если бы он не доверял Айзаве в ту секунду, думает Изуку. — Она не важна, — говорит Изуку, его голос звучит слишком ровно и дрожит даже для его собственных ушей. — У меня есть причуда. Я солгал всем. Я должен быть наказан, — говорит он. — Я не убью себя, если вы меня отпустите. Не буду, Айзава-сенсей, — он ненавидит то, как в конце его голос поднимается, будто он умоляет. Потому что так и есть. — Конечно, — протягивает Айзава, выгибая бровь. — Скажи мне, в чём твоя причуда, — Изуку сглатывает и пожимает плечами. — Р-разве вы уже не знаете? — спрашивает он, и это рискованно, но ему пришло в голову, что Айзава должен складывать кусочки вместе, потому что очевидно, если Изуку говорит, что у него есть причуда предвидения. Он не хочет, чтобы этот человек догадался, если уже не догадался. — У меня есть теория, — говорит Айзава. — Ты знаком с линчевателем по имени Эйс? Он примерно твоего возраста, примерно твоего роста и примерно твоего телосложения, — Айзава многозначительно прищуривается. — У него есть причуда предвидения, которая, похоже, и у тебя, по мнению Незу, тоже. Странное совпадение, — Изуку сглатывает. — Логично, нет? — спрашивает он слишком высоким и громким голосом. — В-вы знали? До этого? — Нет, — вздыхает Айзава. — Честно говоря, следовало бы, — он встречает пристальный взгляд Изуку. — Я думаю, ты прекрасно знаешь, что я не могу отпустить тебя при таких обстоятельствах. Изуку моргает, пока слова осмысливаются, затем быстро и яростно качает головой. Теперь, когда последние остатки этого странного тумана покинули край его сознания, он ясно это чувствует. Его мозг гудит от беспокойства, его сердцебиение становится быстрым, тяжёлым, когда он начинает бороться с оружием захвата с новой силой, шипя сквозь стиснутые зубы, и он отрывает руки от холста. Ему требуется всего одна секунда, чтобы взмахнуть запястьем, вытаскивая один из ножей из подлокотников, и ещё одна секунда, чтобы ударить по захватному оружию, разрезая материал и посылая куски шарфа, трепещущие на бетоне, бесполезно. — Чёрт, Мидория, прекрати… — говорит Айзава, протягивая к нему руку, но Изуку отскакивает назад, отчаянно рубя воздух вокруг. Изуку видит точный момент, когда срабатывает причуда Айзавы, когда тёмно-коричнево-чёрные радужки его глаз горят изнутри, сияя рубиново-красным, который светится даже в ярком солнечном свете на крыше. Изуку застывает, подставка для ножа перед ним, и холодный пот бисером выступает на его спине под костюмом. Он пытается сглотнуть, но его горло кажется слишком полным, и он качает головой, страх поднимается в нём, как волна. — Н-нет, — говорит он, делая ещё один шаг назад. — В-вы не можете так со мной поступить. Отпусти меня, п-пожалуйста, — бормочет он, слова вылетают из его рта без его разрешения, без его воли. — А-Айзава-сенсей, пожалуйста, отпустите меня. Я… я вернусь, клянусь, мне просто н-нужно… — он обрывает себя рыданием, которое душит его изнутри, превращая конец его мольбы в жалкое хныканье. Изуку снова качает головой, видя, как морщатся брови Айзавы, боль на лице учителя. Его волосы развеваются, а глаза всё ещё ярко-красные. Каблуки Изуку упираются в край карниза, угол бетона давит на заднюю часть подошв его ботинок. — Мидория, — говорит Айзава успокаивающим и низким голосом, будто он не имеет права быть в этой ситуации. — Ты в порядке. Мне нужно, чтобы ты сделал шаг вперёд, хорошо? Только один шаг, — его руки подняты, словно он показывает Изуку, что безоружен, что ни к чему не тянется. Изуку ненавидит это. Именно чужие глаза представляют реальную угрозу, они пугают Изуку, заставляя его сердце содрогаться в грудной клетке и биться в лёгких. Изуку думает, что его сейчас вырвет. — Я… я сделаю шаг вперёд, если вы уберёте свою причуду, — говорит Изуку дрожащим голосом, и глаза Айзавы сужаются, не закрываясь. — Нет, — отвечает он. — Сначала шаг вперёд. И брось нож, — говорит он, напоминая Изуку о лезвии в своей руке. Изуку моргает, затем подносит нож к своему горлу, вдавливая холодный край лезвия в пространство между твёрдым хрящом дыхательного горла и тонкой мышцей сбоку шеи. Он чувствует, как лезвие колет поверхность кожи, чувствует, как капля крови поднимается и скатывается по коже. — В-выключите свою причуду, — говорит Изуку. — Или я покончу с собой, — его руки дрожат, но это не имеет значения, потому что он не заботится о том, чтобы случайно сделать рану, не тогда, когда он все равно умрёт. Айзава не моргает, но хмурит брови. — Не думаю, что ты это сделаешь, — говорит Айзава почти неуверенно. — Зачем тебе понадобилась причуда, чтобы покончить с собой? Что я упускаю? — Изуку знает, что последний вопрос адресован самому Айзаве, но он не может не чувствовать горечи. Что вы упустили? — думает он, и истерический смех подступает к горлу. Что вы не упустили, Айзава-сенсей? — Просто дайте мне умереть, — вместо этого говорит Изуку, стиснув зубы. — Просто позвольте мне! — кричит он хриплым голосом, срываясь. — Почему вы мне не позволяете? Так будет лучше для всех! Айзава шипит на это, бросаясь вперёд резким движением, хватаясь за руку, которую Изуку не прижимает к горлу. Изуку не может сдержать тоненького визга, который выходит из него, когда рука Айзавы обхватывает его запястье, отбрасывая его от выступа в тело Айзавы. Он чувствует, как другая рука дёргает его за другую руку, отталкивая клинок от горла, прорезая тонкую линию на коже. Изуку точно видит, как Айзава моргает, но, хотя он дёргается в объятиях учителя, он ничего не может сделать: не может освободиться, не может приставить нож к горлу. Не то чтобы это сработало в любом случае, — понимает он. — Чтобы истечь кровью, требуется больше секунды. Мне пришлось бы прыгать, никакой другой способ не сработал бы достаточно быстро. — Мидория, — говорит Айзава, его голос слегка дрожит, а руки сжимают Изуку. — Пожалуйста, поговори со мной. Что бы ни происходило, я могу помочь. Мне всё равно, что я должен сделать, и мне всё равно, кто это сделал, но мне нужно, чтобы ты позволил мне помочь тебе, — его пальцы впиваются в бицепсы Изуку, где он их держит. — Пожалуйста. Изуку качает головой, на глаза наворачиваются слёзы. — Я… я всё испортил, сенсей, — говорит он, зажмурив глаза, чтобы не видеть боли на лице Айзавы. — Я в-всё испортил. Мне просто нужно уже умереть, просто н-нужно вернуться, — он знает, что говорит слишком много, но также знает, что это не имеет значения. Айзава не сможет держать его вечно. Айзава не сможет смотреть на него вечно. Изуку убьёт себя. — Что ты испортил, Мидория? — спрашивает Айзава мягким, умоляющим голосом. — Скажи мне, что это. Мы можем это исправить. Изуку скулит, глубоко в горле, как животное , и он бьёт головой вперёд, верхняя часть его лба врезается в нос учителя. Он чувствует брызги крови прежде, чем видит их, и он бросается назад и прочь от своего учителя ещё до того, как хватка на его руках ослабевает. Это причиняет боль, жжёт его мышцы, когда он тянет себя назад, но это не так больно, как видеть выражение глаз Айзавы, чистый ужас, когда Изуку отступает назад, двигаясь к выступу. — Не надо! — кричит Айзава, бросаясь на него, но Изуку прыгает через край, не оглядываясь. Он чувствует рывок на своей руке, как запоздалую мысль, почти бледнеющую по сравнению с облегчением, которое чувствует от того, что наконец-то выбрался с края. Изуку моргает, ошеломлённый в воздухе, когда понимает, что не падает. Он смотрит вверх, туда, где ощущается давление на запястье и боль в плече, и видит Айзаву, растянувшегося на краю крыши с головой над краем, протянувшего одну руку и крепко — так крепко вцепившегося в запястье Изуку. Изуку моргает. — Отпустите меня! — кричит он, отбиваясь и бросаясь к стене здания. — Пожалуйста, сенсей, дайте мне умереть, — умоляет он, запрокидывая голову и ударяясь ею о стену здания. Может быть, я сумею проломить себе череп, — отстранённо думает он, и паника в его жилах притупляет контроль над собственными мыслями. Он извивается, корчится, и хватка Айзавы становится только сильнее. — Я не позволю тебе умереть, Мидория, — рычит Айзава. — Через десять лет ты будешь радоваться, что остался жив. Ты станешь героем, и у тебя будет длинный, длинный список жизней, которые ты спас, — его слова быстрые, громкие. — Ты будешь потрясающим, проблемный ребёнок. Пожалуйста, не сдавайся здесь, — его голос срывается, болезненный и чистый. На секунду в мире воцаряется тишина, если не считать ветра, который колышет здание. Изуку пристально смотрит на своего учителя. — Отпустите меня, — шепчет он едва слышно. — Сенсей, я вернусь. Но вы должны доверять мне. Вы должны отпустить меня, и вам не стоит смотреть. Не смотрите, — Айзава начинает качать головой, открывает рот, но Изуку перебивает его: — Вы не можете смотреть, сенсей. Обещайте, что не будете смотреть. — Что ты говоришь, Мидория? послушай себя, что ты имеешь в виду, ты… — Айзава моргает, сглатывая, его кадык подпрыгивает в горле. — Да… твоя причуда, — шепчет он, широко раскрыв глаза. — Моя причуда, — соглашается Изуку, глядя на него снизу вверх. — Вы должны позволить мне. Если вы сотрёте её, я умру по-настоящему, — Айзава хмурит брови и качает головой. Он смотрит на Изуку широко раскрытыми темными глазами. — Я тебе не верю, — говорит он дрожащим голосом. — Ты самоубийца. Ты умоляешь меня позволить тебе умереть, — он на мгновение зажмуривается, потом открывает глаза. — Ты не можешь убить себя. Только не так. Изуку сглатывает, дёргает запястьем. Второй нож из нарукавника скользит в его руку. Он знает, что Айзава видит это, может сказать по тому, как его глаза слегка расширяются, как его губы начинают раздвигаться, будто он собирается закричать, будто он собирается умолять Изуку остановиться. Изуку крепко сжимает рукоять ножа в руке, материал тёплый от близости к его телу, заправленному в костюм. — Простите, сенсей, — шепчет Изуку, вытягивая руку, чтобы прижать лезвие к другой. Он не может дотянуться до того места, где его держит Айзава, но надеется, что этого будет достаточно, потому что Айзава держит его за запястье поверх рукава, длинного рукава, который, как был уверен Изуку, был у его костюма. Изуку разрезает ткань, и с каждым грязным, неровным кусочком он режет и немного кожи. Кровь начинает стекать по его руке, плечу и спине, но Изуку не останавливается. С каждым порезом он опускается немного ниже, его рукав растягивается и рвётся там, где он истекает кровью. — Мы ещё увидимся, — тихо говорит Изуку. Айзава покачал головой, слёзы выступили у него на глазах и потекли по щекам. — До свидания, — говорит Изуку, слишком подавленный, чтобы говорить. Последние нити его рукава рвутся, и на ужасную секунду Изуку думает, что Айзава будет держать его в своей хватке даже с разрезанной тканью. В следующее мгновение, однако, Изуку падает, внезапно и тихо. Падая, он наблюдает за лицом Айзавы, за тем, как глаза его учителя сжимаются, и за болью, которая распространяется по его лицу. Изуку может только найти в себе силы быть благодарным за то, что он не умрёт по-настоящему.