Хрусталь

      Аккуратно завернув к воротам, они прищурились от ударившего света фар таинственного автомобиля, завернувшего также к этим воротам с другого конца улицы, что оканчивалась обычно перекрестком, или же выездом на центральную городскую трассу. Художница сразу же узнала в плавном повороте машину своего отца. К сожалению подростков, он их также хорошо узнал и тотчас же притормозил с явными намереньем высказать все что, он только успел подумать о случившейся ситуации.       Нервно хлопнув дверью авто, разъяренный шатен буквально пулей вылетел навстречу пойманным на месте преступления. Шаг мужчины настолько был тверд, что, казалось, вот-вот под его ногами разрастется глубокая трещина в коре земного шара. А взгляд метал молнии то в юношу, то в дочь, отчего тем действительно хотелось провалиться сквозь землю, дабы не превратиться в кучку пепла.       — Черт, — пробормотала подруга гонщика, поспешно снимая шлем и выпуская из-под него фейерверк пестрых прядей волос, — нам конец.       — Он так быстро вернулся с работы? — Риторически высказал в полголоса обладатель обаятельно молодого лица с тяжелым предчувствием громкого скандала, если только не страшных воплей пришедшего в ярость Кэнана.       — Мистер Врен, — спешно заговорил парень, ступая вперед Сабины, — это не то, о чем вы сейчас подумали.       Однако первые пылко брошенные слова имели для смуглого мужчины свойство пустого звука. Мина, занявшая лицо взбудораженного родителя, была как никогда серьезной и устрашающей. Он становился буквально в пяти шагах от молодых людей и скрестил руки на груди, предвещая тем самым что-то ответить.       Ответ последовал незамедлительно и больно ударил обоих:       — Да? И что же я подумал? — грубо кинул в воздух разряд злобы изрядно уставший мужчина, — что я могу еще подумать, видя это: моя дочь в твоем омерзительном сопровождении около нашего дома, а на часах десятый час — на улице темно и безлюдно?       — Папа, — поспешно вступилась побелевшая от захлестнувшей ее гневности, — ничего не было ведь, и…!       — Кэнан Врен, мы всего лишь… — вмешался Эзра, заступнически держа хрупкую, но сильную девушку за плечо.       — И не будет! — обоих оборвал на полуслове, агрессивно взмахивая руками и кривя губами, — не пара он тебе, Сабина Врен, не пара! Ты сама прекрасно знаешь, в каких условиях он рос! И, говорю тебе как любящий отец, ничему хорошему такие люди не научены! Ты… Он загубит тебя и твою жизнь… Загубит тебя - как ты не понимаешь этого?! — С крика он перешел на металлический тон возмущения. — Я. Я тебе доверял, как себе, — ударяя раз за разом себя в грудь ладонью и обидчиво щурясь ругался высокий родитель, — а ты делаешь мне все наперекор, назло — специально. Тебе нравится, когда я злюсь, кричу на тебя, антидепрессанты пачками глотаю, потому что переживаю? Чего или кого ты хочешь добиться этим, его? — Он не стоит того! Никому не был нужен, а тебе на что этот хулиган и хам?       Обескровленные губы девушки жалостливо задрожали и сжались. Мутные опустошенные глазенки вдруг бросили на мужчину смертельно раненый взгляд — у того сжалось сердце и внутри сделалось как-то пусто и отвратительно. Он астматически втянул ноздрями воздух, который был бы намного приятнее, будь он отравленным. Его конечности похолодели и потеряли способность к любому движению. Хотелось вернуть слова назад, но было слишком поздно — он поддался эмоциям и сказал слишком много.       Достаточно, чтобы пасть не только в глазах дочери, но и в глазах свидетеля всей услышанной о себе скверной глубокой правды. Нутро Бриджера мерзко замерло. Слова старшего оказались слишком откровенными, чтобы получить достоинство быть услышанными. Парень без всякой обиды, однако разочарованно потупился на Кэнана, растерянного перед собственным поступком.       — Я знаю, в каких условиях он рос, — бесстрастно хрипло отразила художница, чьи ладони сжались крепкие кулаки, — и лучше тебя знаю, чему он научен и кому нужен. В мире нет никому ненужных людей. Даже такие бесчувственные как ты тоже кому-то нужны. — Она оправилась от едва потекших слезинок и ядовитым холодом парировала с такой же несдержанностью удар, болезненно пришедшийся уже по незажившим ранам отца. — Не видя перед своим носом ничего, ты сам меня медленно убиваешь, а не заботишься. Ты должен в первую очередь опасаться самого себя, а не Эзру.       Бриджер не промолвил ни слова, ни единого, зная, слова здесь отныне излишни — после сказанного делать дополнение вовсе не нужно было, ибо то была крайняя правда, впившаяся эхом в уши родителя. Эта нотка, прозвучавшая в приятном голосе художницы, была тихой, но кричала о многом, пронзая душу сраженного Кэнана. Он лишь с некой опаской за разбитую дочурку молчаливо глядел ей вслед, как она ринулась прочь домой со всех ног, воротя заплаканное лицо от обоих.       Парень и мужчина обменялись бессмысленными взглядами. Отец, каясь ей в спину, поторопился догнать, умоляюще кликая ее имя. И все было тщетно. Она успела повернуть ключ двери в свою комнату прежде, чем Врен настиг ее. За дверью послышалось едва ли слышимое хлюпанье в подушку и брошенные в пылу слова ненависти. Лишенный трезвости сознания Кэнан упирался лбом в стену и царапал ее ногтями, проклиная себя в который раз за непоправимую ошибку. Движимый лишь состраданием Эзра еще не раз оглядывался назад, колеся по мертвенно тихой трассе. Он знал, что вскоре семейная драма семейства Врен превратиться в нечто более страшное и леденящее душу, чему он никак не мог препятствовать, поскольку самого Бриджера в пожелтевшей от тоски и семейных дрязг квартире ожидала мама вот уже второй час.

***

      В темноте щелкнула входная дверь. Шаги крадущегося.       Свет горел только в зале, — смекнул синеглазый, — значит, мама тоже не спит. Несмотря на первые признаки отсутствия сна у матери в парне еще тлела надежда на обратное. Однако ее в миг убил щелчок и свет в прихожей, тут же обличивший прибывшего сына. Долговязый медленно подобрал взгляд с пола и прищурился от резко ударившей по глазам яркости. Перед ним в трех шагах от него стояла хрупкая, словно фарфоровая, фигура, преисполненная домашней женственности. Босая женщина, укутанная в ночной халат из нежно-голубого атласа, усеянного черными контурами цветов похожих на пионы или розы. Из-под халата пробивались узкие черные полосочки гипюра, коим была окантована пижама. Волосы светло-русого цвета приятно поблескивали на свету. Подобно бушующим морским волнам взвитые волосы едва касались лопаток. Лицо Геры, несмотря на ее возраст, имело по-девичьи прекрасные очертания, которые притом не делали ее похожей на девочку. И тем не менее сегодня оно не сияло приветливостью и добротой. За нее все сказали ее брови, сердито сближенные друг к другу, из-под которых блестели большие бирюзовые глаза. Ими она прочла все, что ей хотелось знать, по глазам высокого юноши.       — Значит, в свой дом, как вор, — назидательно строго выговаривала Бриджер, сложив руки на груди, — ночью, на носочках. Тебе не кажется, что это уже слишком?       Синевласый сглотнул тяжелый ком и робко пробормотал: «Я был в…»       — Я знаю, где ты был. — чрезвычайно спокойно, но не менее строгого проворчала мама, облокотившись спиной на угол небольшого шкафа. Ее губы искривились в укоризненной улыбке. — Иначе Кэнан Врен, свихнувшийся мастер своего дела, работяга-перфекционист бросил бы кипящую работу в самый разгар? Разве он помчался бы домой сломя голову, едва ли услышав по сотовому голос соседки, которая сказала, что свет в его доме не горит и никто на пороге их дома с самого утра не появлялся?       — Мам, — более уверенно заговорил Эзра, словно оживший после упоминания об отце Врен.       — Я жду объяснений всему этому беспределу.       — Мама, ты все неправильно поняла.       Ее любовь, питаемая к сыну, просто не могла затмить материнские переживания за единственного родного человечка. Потому-то она и была вне себя, узнавши о дурном влиянии со стороны Сабины на судьбу Эзры, и без того отягощенную воспоминаниями о его истинном прошлом. Гера не раз ограждала возлюбленного ею сына от всяческих контактов с весьма энергичной и раскованной дочкой напыщенного бизнесмена, однако то шло лишь во вред их семейной гармонии.       Эзра встрепенулся и собравшись духом негромко сказал лишь одно: «Я люблю ее». После чего оба молчали, казалось, долго. Женщина вдруг отвела смягчившийся взгляд куда-то в сторону и закусила губу, будто собиралась заплакать, вспомнивши пережитые ею сложные отношения с мужем, ради которого она всей душой и телом жила и боролась за возможность стать матерью, лечилась и надеялась на то, что все усилия не окажутся тщетными. И в нем она души не чаяла до тех пор, пока он не причинил боль, оставив ее один на один с ее чувствами, надеждами, страхами, страданиями.       Познав ничтожность и предательство, Бриджер не желала приемному сыну такого же познания о людях. И правильных должных объяснений сыну уязвленная однажды мать не находила.       Вспыльчивая мать незаметно сменила жалостливый взгляд на тень грустной улыбки. Ее взгляд обнаружил, как у парня дрожали руки с выпиравшими из-под кожи венами, в которых пульсировала горячая молодая кровь. Она получше укуталась в халат и прошла к нему босыми ногами по полу.       Удрученно вздохнув она по-матерински тепло обняла его, конечно же, привстав на носочки. Руками притянула к себе его голову и поцеловала в лоб. Потрепала его сапфировые волосы, отдававшие чернотой ночи, и неосознанно почувствовала, как юношу настигло угнетение совести. Он тоже обнял ее и виновато уткнулся носом в ключицу.       — Ох, Эзра, — отягощено втянула вздула женщина и, ощущая полностью своим нутром его робость перед ней, погладила его по широкой сильной спине и как можно мягче вновь заговорила, — не доведет избалованная девчонка тебя до хорошего. Она с тобой играется. А как наиграется — сделает больно… Это ее потребность — унижать, оскорблять, высмеивать. Она вся в своего отца… Пойми, я хочу только добра для тебя. После минутного молчания следовало бы ожидать детально рассмотренного нравоучения. Ан, — нет.       Женщина безмолвно отпрянула. Ее глаза блестели то ли от слез, то ли от блика ярко сиявшей люстры. Она откинула сбившиеся в воздушные локоны волосы, окропленные блеском. На ее треугольном лице сверкнула мимолетная улыбка, и она пригласила сына в кухню на поздний ужин, но прежде велела переодеться в теплую сухую одежду, подготовленную на кровати к его приходу.       В кухне послышался свист чайника и уютно загремела посуда, предвещая семейную беседу за столом. Как обычно, Эзра слушал саркастические жалобы Геры на работу и начальника, отнюдь глядел он на подвеску в форме половики сердца, подаренную младшей Врен. И на этот раз его занимали не мечты о новой волшебной встрече с музой души, а переживания за то, что сейчас с ней, как она…

***

      Ее девственно прекрасная фигура виднелась на балконе. Пальцы тонких рук впивались в покрытые лаком перила. На каменном лице слезинки сливались с бьющим по нему дождем. Тысячи слов, тысячи фраз крутились в голове, едва ли не вырывались из ее уст. Взгляд устремлялся вдаль на распыленные в ночном мраке огоньки фонарей, реклам и окон. Листва на деревьях тревожно колыхалась, шелестела еще более болезненно для слуха, будто в утешение.       Судя по тишине по ту сторону двери комнаты отец спустился на первый этаж, где продолжал мысленное раскаяние перед ней.       Врен был на редкость интеллигентен и во всех смыслах этого слова культурным человеком, но сегодня что-то пошло не так. Об этом думал так и сам Кэнан, нервно выкуривая одну за другой сигареты. Казалось, сигарета в его зубах дымилась не хуже его собственной головы, забитой ненавистью к самому себе. С трудом к нему приходило полное осознание масштабов содеянного в этот вечер. Не примечая дрожавшей в его руках сигареты, он, скрипя зубами, принимал поражение прогремевшее, словно взорвавшаяся бомба замедленного действия. Больно было понимать крах тогдашним, полным добра и любви отношениям с дочерью, зная лишь одно: а ведь сейчас мы могли весело хохотать и забавлять друг друга нелепыми бытовыми спорами, играть в настольную игру...       И ведь все могло быть иначе, — повторялся ослабевший из-за борьбы за свою драгоценность отец, сидевший в полумраке, брошенном в столовую из гостевой. На против него стоял пустующий стул Сабины, глядя на который желал лишить себя жизни за столь глупую и смертельную ошибку, в миг разбившую семью вдребезги.