to love or to be loved

—сонхун-хен, я могу задать тебе вопрос? тлеющая в руках сону сигарета обжигающим пеплом падает на оголенные не по погоде колени, когда они теснятся на старом, полуразрушенном балконе его дешевой квартиры. сонхун, сосредоточенный на поисках пледа в маленьком шкафу, перенесенном ими сюда из тесной для большого количества мебели комнаты, не оборачиваясь, бросает что-то на подобии "дерзай", что незамедлительно вызывает улыбку на посиневших от ноябрьского холода губах сону, усталую, изнеможденную, но отчего-то взволнованную. зима мелкими шагами постепенно подкрадывалась сзади, обжигая непривычным холодом бледную кожу, спрятанную за тонкими слоями изношенных толстовок, которые сону тайно, как он хотел думать, воровал у сонхуна, но легкое недовольство, явно вычерченному того на лице, сменяющееся на смирение после сотен попыток вернуть свое имущество в свой комод, говорило слишком громко о том, что сонхун знал, но ничего не делал. сону хотелось думать, что он мерзнет в минусовую погоду, одеваясь совершенно не по сезону, но холод был совершенно другим, исходящим из него самого, из глубин его сознания, покрывшегося коркой льда, надтреснутого, с паутинками царапин - зима внутри него тоже осторожно заглатывала все цветы и тепло, которые приносил с собой сонхун трепетными касаниями и обещаниями о терпкой любви, оседающей на языке возможностью быть навсегда, обещая обернуться страшной бурей, приносящей разлад. —ты остаешься со мной, потому что тебе нравится быть любимым или потому что ты любишь? сонхун, упорно вытягивающий плед из под горы заброшенных вещей, замирает, не оборачиваясь, и мягкая улыбка на губах сону тает вместе со снежинками на его коже. собирая по крупицам в своей памяти прошлое, сону может сказать, что он никогда не задумывался о глубоких аспектах человеческих взаимоотношений, предпочитая просто отдаваться тому, что преподносила ему жизнь, будучи по своей природе доверчивым и легко сближающимся с другими. для него это не было чем-то сложным, самой простой задачей, не нуждающейся в объяснениях и непонятных доказательствах: он любил людей, поэтому позволял им приходить и рано или поздно уходить, оставляя его на попечение кому-то новому. словно колесо сансары, поток окружающих в его жизни постоянно двигался, менялся, лица в его памяти бесконечно сменялись по разным причинам, но сону это не тяготило. потому что ким любил людей и любил, когда они были рядом, и неважно, как долго—он мог любить их все то время, которое они позволяли, и позже без сожалений отпускать их на следующий жизненный этап. это было частью его жизни, чем-то, чему его учили с самого детства наравне с банальными истинами: сону до сих пор прекрасно помнит тошнотворно сладкую улыбку на лице своей матери, которая изо дня в день продолжала повторять успевшую стать своеобразной мантрой одну и ту же фразу—"ты должен любить людей, сону, иначе они не будут любить тебя". и он безропотно следовал этому каждую секунду своей жизни, будто все его существование могло обернуться крахом, если он позволил бы себе хотя бы на мгновение снять с лица затвердевшую временем, словно цемент, улыбку - возможно, он мог остаться один. сону не любил одиночество. одиночества боялись все. возможно, именно поэтому круговорот людей в его жизни был таким бесконечно большим: им всем нужно было временное пристанище до тех пор, пока они не нашли бы свой окончательный вариант дома, в котором больше не будет одиноко. сону был промежуточной станицей на пути других, и если сейчас в силу множества болезненных обстоятельств он осознавал это как никогда ясно, то в те моменты ему казалось это правильным— в конце концов он тоже не был одинок, даже если никто не задерживался рядом с ним на тривиальное "навсегда и надолго". поэтому сону любил. любил каждого, кто хотел. потому что тогда не было страшного одиночества, которое медленно прокрадывалось в его жизнь с тех пор, как мать перестала обращать на него внимание, отдавая его на попечение самому себе—любовь к другим была хорошим заменителем полноты в жизни, словно заменитель сахара вместо настоящего сахарного песка, но проблема была в том, что сладость была совершенно не той, какой хотелось бы ощутить на языке. сону не до конца уверен, когда, казалось бы, его идеальная картина мира начала осыпаться и утекать, словно песок сквозь пальцы, который он больше не мог ухватить. просто в какой-то момент вся та крепкая истина жизни, которой он придерживался большую часть времени, начала обнажать наэлектризованные концы оборванных проводов, готовых ужалить смертельным током—обратная сторона всех его жизненных взглядов, скрывающая правду, была слишком опасной для его хрупкого мироздания. в один момент все начало разрушаться под ногами, словно части земли под каждым шагом сону таяли на пути к чему-то настоящему, чего он истинно желал с самого детства, когда люди, словно в быстрой перемотке, проносились перед ним, и он даже не успевал запечатлеть их на своём радаре и внести в папку драгоценного, потому что он ни для кого таким не был никогда. и казалось, что никогда не станет. впереди виднелись только провалы, огромные трещины и пропасти, в которые, раз оступившись, провалиться навсегда без шанса вернуться обратно на ровную землю, чтобы продолжать свое путешествие по жизни в поисках своего счастливо и навечно, и нога сону была в жалких сантиметрах от темнеющей дыры перед ним—одно неверное движение, и он останется пустым звуком для мира, не успевшим создать свою историю с кем-то правильным, подходящим только для него. сону в свои двадцать с чем-то ещё отчётливо помнил, как в старшей школе на выпускном все громко плакали, сожалея о многих вещах и о том, что их общая история заканчивается, но скрепляли друг друга обещаниями продолжать оставаться рядом всеми возможными способами, а он был лишь второстепенным, статичным персонажем на фоне, который со стороны наблюдал за всем этим, потому что он был для них всех никем, лишь промежуточной станцией, которую они преодолели. в нем было несколько литров пунша, смешанного с дешёвым пивом, и на вкус это было редкостным дерьмом, но почему-то ощущалось, что единственной отвратительной вещью, находившейся в сону, был он сам. одинокий, пустой, использованный десятками людей для ощущения любви, но не нашедший своей собственной. и если раньше он был рад делать других счастливыми, то сейчас все его мироздание рушилось под попсовые песни об одиночестве, потому что он понимал, что его никогда не любили. он любил всех, кто просил его быть рядом, но его не любил никто. и это осознание пришло слишком поздно, чтобы что-то менять, потому что единственное, что хотелось сону,—это броситься в темноту улиц и истошно кричать до сорванного голоса и больного горла, чтобы хотя бы на секунду высвободить тонны разом накатившей боли, копившейся с самого детства, с той самой фразы матери о том, что он должен делать людей любимыми. но никто не хотел помочь сону почувствовать себя любимым, и это было той истиной, с которой ему пришлось смириться. —что ты имеешь в виду?—аккуратные брови сонхуна в замешательстве хмурятся, и сону находит это очень милым; он даже позволяет себе уронить крохотную улыбку, чем вводит пака в ещё большее недоумение. сону чувствует, как холод все ещё медленно скользит своим дыханием по его спине под тонкой одеждой, и старается как можно незаметнее натянуть толстовку на голые колени, но сонхун оказывается быстрее. пушистый плед в его руках быстро оказывается накинутым на кима, и сону с лёгким удивлением рассматривает сосредоточенное лицо старшего, оказавшееся так близко к нему, когда тот аккуратно расправлял теплую ткань так, чтобы младший оказался полностью закутанным. —теплее?—нежные глаза сонхуна обращаются к сону, внимательно рассматривающему озабоченное лицо старшего, и он тянется тёплой ладонью осторожно убрать растрепанные волосы кима ему за уши, надолго задерживаясь пальцами на холодных щеках, которые под чужими касаниями заметно краснеют.—эй, твоё лицо такое красное? ты совсем замёрз, сону, я же говорил тебе никогда не выходить на холод в такой тонкой одежде, потому что ты легко простужаешься. даже этот глупый плед оставил специально в шкафу, если ты вновь выбежишь на балкон в чем-то лёгком. сонхун продолжает отчитывать притихшего сону, но все это сливается для последнего в сплошной шум; он просто не сводит взгляда с серьёзного и немного обиженного лица старшего, который от досады дует губы и пытается хмуриться, чтобы выглядеть более строго, и все, о чем может думать сону,—это то, что пак сонхун перед ним теплее любого дурацкого пледа и любого лета, ведь ничто из них не может потушить холода и бурь внутри сону так, как это легко делает старший лишь одним мельком брошенным в его сторону взглядом, в котором ласка сплетается с бесконечным сиянием, будто сонхун смотрит на кого-то, кто развесил все его любимые звезды по небу. сону знает, что сонхун будет ещё больше возмущаться, когда поймёт, что его не слушают, но ничего не может поделать с тем, что все его внимание сосредотачивается на таком открытом лице старшего, полном различных эмоций, и все это только для него, для сону; каждое чувство сонхуна открыто только для него, он полностью наг перед ним, и это та награда, которую сону желал получить за всю отданную безответно им любовь другим. пусть сонхун думает, что сону краснеет под колючим холодом, но сам сону всегда будет знать, что он нагревается под теплом сонхуна, потому что только он знает, как правильно растопить лёд в нем. —так, любить или быть любимым, хен? с первыми осенними нотами студенческой жизни сону ощущает, как остатки летнего тепла превращаются в тонкий слой льда по всем его внутренностям. сотни взглядов, направленных на него, когда он ступает по коридорам университета остаются жгучим холодом на его коже, и он сильнее кутается в слои одежды, чтобы вновь почувствовать тепло, но каждый миллиметр тела словно покрылся коркой снега, который невозможно растопить. на первом курсе университета, когда он держится на грани, пропадая в саморефлексии, и в шаге от красного диагноза в карте пациента с жирным депрессия, сону встречает сонхуна, такого же холодного и отчего-то разочарованного, и это отзывалось в замерзшем сердце кима неровной дробью, словно давно забытый орган снова вспоминал, как правильно работать. возможно, потому что сонхуну было плевать на него, и каждый раз, когда они сталкивались за одним столом на общих лекциях, тот показательно отодвигался от него на другой край стола так, чтобы между ними оставалась большая пропасть, и сону хотелось бы, чтобы она была хотя бы материальной и настоящей, а не пропастью между их сознаниями и сердцами, сону смотрел. смотрел на извечно насупленные брови и плотно сжатые губы, никогда не разжимающиеся в его присутствии; смотрел на выженные краской пряди и думал о том, как ему хотелось бы помочь этим испорченным волосам вновь найти свою жизнь(и он никогда не признавался себе, что волосы были лишь отвлечением и глупой метафорой, потому что сонхун выглядел тоже как тот, кто нуждался в том, чтобы снова почувствовать себя живым, как и сону); смотрел, как чужие щеки надувались в сосредоточенности, и сону видел, как они иногда покрывались красным—бледная, холодная кожа казалась тёплой и не мёртвой. сону знал, что это было против заново установленных им правил; он клялся себе, что ни за что не оглянется вновь на людей рядом, потому что он больше не желал быть тем, чью любовь выбирают из него по крупицам, собирая все его тепло себе в руки и отдавая чужим, оставляя сону с пронзительным холодом внутри, но в сонхуне было что-то другое. словно они были частями одной загадки, которую в одиночестве они не могли разгадать. сонхун был обжигающим летом и жгучим теплом под бледной кожей, когда сону был толстыми слоями льда и кусающим морозом, и они, по теориям нормальных людей, не должны были быть совмещены, но никто из них не хотел работать по правилам, потому что для них были собственные условия для жизни. именно поэтому жара и холод столкнулись вместе, образуя умеренное тепло, поддерживающее их существование. потому что сону сдался первым. на очередной совместной лекции, когда стул сонхуна все ещё был на большом расстоянии от него, ким смело сдвинулся в его сторону, не пропуская, как пак рядом с ним заметно напрягается. —это обязательно?—робко лепечет сону, подмечая, как сонхун продолжает не обращать на него внимание, но его рука замирает над тетрадью.—такое расстояние между нами? сонхун упорно молчит, сжимая ручку в ладони, и сону чувствует, как напряжение между ними бурлит, словно температура поднимается до предела кипения. он настойчиво подаётся в сторону сонхуна и едва касается на пробу одним пальцем чужого плеча, пытаясь привлечь внимание. —мы уже месяц делим с тобой одну парту, но ты продолжаешь упорно игнорировать меня,—сону смущённо дёргает ухо, борясь со стыдом.—я тебе не нравлюсь? —ты из тех, кто предпочитает любить,—едва слышимый шёпот касается ушей сону, и он сначала непонимающе морщится, думая, что ему показалось, но косой взгляд сонхуна, на секунду брошенный в его сторону, говорит о том, что ему не послышалось. —прости? я не понимаю?—сону неосознанно подаётся вперёд, едва ли касаясь ладонями бедра сонхуна, но тот резко дёргается и недовольно хмурится.—извини, но что ты имеешь в виду? —я говорю, что ты из тех, кто предпочитает любить кого-то,—сонхун побежденно выдыхает, слегка оборачиваясь на кима, и в его остром взгляде купается усталость и мольба, такая отчаянная, что сону словно поражает разрядами электричества.—тот, кто отдаёт свое тепло, и я предпочитаю держаться от таких подальше, потому что мне давно некуда девать все подаренное мне тепло. сону замирает, чувствуя, как в грудной клетке на срывах бьётся давно забытое сердце, и он прикладывать холодную ладонь к груди, чтобы проверить, не слышится ему шумный гул. и оно действительно там, неритмично стучит, словно в такт словам сонхуна, который отворачивается от него и продолжает записывать лекцию, не обращая больше внимания на находящегося к нему так близко кима. —но у меня больше нет тепла,—едва различимо роняет сону, и ручка в руке сонхуна с громким звуком ломается. его резкий взгляд быстро сдвигается с тетради на притихшего сону, и пара внимательных глаз медленно скользит по бледному лицу кима, будто проверяя, не послышалось ли ему это, не солгал ли человек рядом с ним. —повтори?—сонхун мечется взглядом по сону, и его сжатые от напряжения губы приоткрываются в ожидании. —я больше не чувствую тепла,—признается сону, сжимая ладони в кулаки до синяков, будто бы что-то плохое и позорное срывается с его губ, что-то, за что его будут осуждать.—только холод, вот здесь. ладонь сону ложится туда, где сердце, и он стыдливо прикрывает глаза, боясь, что пак посмеется над ним, над жалким парнем, который ни разу не был любим и был только промежуточной станцией для других, но тот молчит. в его глазах нет ни грамма насмешки, только некое понимание и сострадание, едва заметное, но сону удаётся уловить и его, когда чужое лицо немного приближается к его собственному. сону нервно сглатывает, проверяя не обращает ли на них внимание профессор, но все его волнения выбивает из него мягкое касание тёплых рук к его холодным ладоням. сонхун на пробу несколькими пальцами обхватывает чужие и зажимает губу между зубов в напряжении, словно что-то проверяя. —что ты делаешь?—пораженно выдыхает сону, прослеживая, как сонхун сжимает и разжимает их пальцы. —действительно холодный,—задумчиво произносит сонхун и переводит взгляд с их скрепленных рук на застенчивое лицо сону, обращая его к в удивлении распахнутым глазам сону.—ты не должен был позволять людям пользоваться твоей любовью, потому что от тебя почти ничего не осталось. шоколад в глазах сонхуна немного теплеет, тает под слоями понимания, и сону с болезненным замиранием сердца наблюдает за тем, как он отстраняется от него, и без чужих тёплых рук вновь становится холодно. —я сонхун, но ты, наверное, знаешь,—уголок губ сонхуна изгибается в намеке на улыбку, и сону взволнованно кивает в ответ.—в тебе осталось слишком мало тепла, сону, ты отдал почти всю свою любовь другим, но тебе повезло, что ты встретил меня. —что это значит?—сонхун на его вопрос только качает головой с едва заметной улыбкой и возвращается к лекции, оставляя сону по-детски дуть губы от обиды.—ты все равно расскажешь мне, теперь ты не отвяжешься от меня, сонхун. сонхун ничего не отвечает, но сону все равно улыбается, потому что чужой стул все ещё близко к его собственному и он больше не отодвигается. между ними повисает пауза, и в этот момент сону начинает жалеть, что решил затронуть их самую больную тему, которой они старательно пытались избегать все время, чтобы не задевать ещё окончательно не зажившие раны друг друга. руки сонхуна медленно падают с щёк младшего на плед, и он немного мнется, жуёт нервно губы и будто подбирает слова, чтобы звучать как можно аккуратнее, чтобы не задеть ни одной корки младшего. —ты чувствуешь сейчас себя тепло, сону-я?—сонхун мягко улыбается, тёплыми руками обхватывая одиноко лежащие на коленях ладони сону, и придвигается ещё ближе, так, что их оголенные колени соприкасаются. сону, не раздумывая, кивает, наслаждаясь волнами тепла по телу от чужих касаний, и внутри него бурлит самая настоящая весна, наплевав на холодный ноябрь за окном, потому что в глазах сонхуна плещется настолько безграничная забота, обращенная только к сону и никому больше—это все, что ему нужно, чтобы существовать в этом мире. —а я чувствую, как бешеный жар во мне превращается в успокаивающее тепло. прямо сейчас, на старом, захламленном балконе и в минусовую температуру, совсем не из разряда бульварной романтики, которой сону обчитывался в детстве, сонхун окончательно открывает сердце. все ключи от множества замков, которые пак создавал для других, рушились под руками сону, под его касаниями и мягкими губами, которые едва касаются сонхуновского лба в жесте явной привязанности. сонхун перед ним уязвим в своих чувствах, и сону чувствует, как безграничный восторг поглощает все его тело, потому что его хен такой только для него и никого больше. настоящий, чувственный и с оголенной душой, находящейся в руках кима. пак сонхун только для ким сону. —даже сейчас продолжаешь говорить загадками, знаешь ведь, что я не понимаю их,—наигранно сердито шепчет сону, но все равно не может сдержать улыбки, когда сонхун закатывает глаза и недовольно цокает языком, подыгрывая.—что это значит? сонхун в задумчивости дует губы, и на его лбу проступают морщины, к которым тут же тянется согретая ладонь сону. старший неосознанно льнет к прикосновению, едва ли не жмурясь как довольный кот, и от пенящейся искренности в его глазах сону переполняет весна изнутри, распускаясь тысячами цветов под лучами тёплого солнца, и киму кажется, что ещё немного—и при каждом его выдохе из него будут выходить лепестки, которыми он осыплет сонхуна за то, что тот сменил сезоны в душе сону. внутри сону больше не было холода, потому что в глазах сонхуна таились безграничные забота и обожание. это было любовью? —как ты думаешь, ким сону? почему нам обоим теперь тепло? сону и сонхун сближаются, и кажется, что старший больше не избегает кима, даже наоборот придвигает свой стул немного ближе, так, что их колени при малейшем движении соприкасаются, и даже, если это было некомфортно, сону молчал, потому что ощущение того, как нога сонхуна задевала его собственную и кожу жгло даже через ткань брюк, было слишком трепетным и захватывающим, чтобы отказываться от него. и появление сонхуна впервые ощущается самой правильной вещью для сону, и, когда он признается в этом самому себе, это является искренне правдивым фактом, потому что он видел сотни людей, любил десятки, и никто из них не был настолько значимым для сону, как пак сонхун, способный одним своим взглядом жаркого лета заставить оживить мир в сону, давно застывший под слоями льда. конечно, сону помнил, что он был обычной промежуточной станцией, тем, кто помогал ощущать себя любимым, и это было тем, что занесло всю его жизнь снежными бурями, но сонхун казался другим. не тем, кто был готов бездушно забирать все тепло кима, затем исчезая так же внезапно, как и другие, оставляя сону в колючем холоде. нет, сонхун казался настоящим спящим вулканом, ожидающим пробуждения; холодный и равнодушный снаружи, но под бледной кожей, казалось, горел огонь, бурлила лава, готовая выйти за края и коснуться ледников сону. —эй, ким сону, ты позвал меня с собой, чтобы не обращать на меня внимание? сонхун жалобно дуется, и в его потеплевших со временем глазах клубится все та же мольба, но не такая отчаянная, как в их первый день, а игривая, такая щенячья, будто обделенный вниманием щенок пытается завлечь к себе хозяина, и этот факт безумно греет душу сону, потому что для него нет ничего такого, чтобы вызывало такой сильный восторг, как то, что пак больше не был таким отстраненным и потерянным рядом с ним. теперь, благодаря упорной работе сону и их заискиваниям перед друг другом, они доверяли, привязывались и, возможно, влюблялись. —я не звал тебя, хен, потому что мне надо было закончить задание, ты пришёл сюда сам,—сону отвлекается от учебников и, несмотря на то, что сонхун является сейчас большой проблемой для его успеваемости, так же ложится на стол, вытягивая руки, чтобы соприкоснуться пальцами с паком, который неотрывно продолжал наблюдать за младшим.—что? ты не можешь провести без меня и минуты? сону ехидничает, довольно улыбаясь, потому что дразнить старшего стало для него излюбленным занятием—нет ничего очаровательнее, чем сонхун, который дует щеки от недовольства и тихо бубнит под нос, пытаясь скрыть свои краснеющие уши от взгляда младшего. но в этот раз все немного по-другому, потому что старший мгновенно замолкает, пристыженно опуская взгляд на их почти соединенные ладони, и краснеет всем лицом, которое пытается спрятать в сгибе локтя. для сону это становится чем-то волнующим; он чувствует, как внутри него все трепетно дрожит, и сону ничего не может поделать с тем фактом, что он полностью очарован эти сонхуном, который откровенно смущается перед ним и кажется уязвимым, будто ким попал в какую-то чувствительную точку старшего. сону уверен, что его глаза—сосредоточение всего мирского обожания, и все оно направлено только на пак сонхуна. —прекрати говорить такие бессмысленные вещи,—успокоившись, ворчит сонхун, но все ещё не осмеливается поднять взгляд на сону.—я просто подумал, что тебе обязательно нужен рядом кто-то, кто будет тебя раздражать. —верно, я ни о чем другом и не мог подумать,—легко парирует сону, пытаясь прикрыть ладонью широкую улыбку, возникающую только из-за стеснительного сонхуна.—но ты милый, когда смущаешься, хен. что отмечает для себя сону с новой стороной сонхуна, так это то, что ему определённо хочется ужасно покрывать крошечными поцелуями каждый миллиметр горячей кожи старшего, сцеловывать весь румянец с него и заставлять гореть только под его собственными прикосновениями. и не то что бы это шокирует его, он просто удивлён. удивлён тем, что так легко позволяет себе вновь любить кого-то, когда, казалось бы, он ставил табу на все чувства к другим, считая это бесполезным и выматывающим для себя. почему-то с сонхуном он не чувствовал себя промежуточной станцией. он чувствовал, будто его тоже любили. —ты так и будешь избегать моего взгляда, хен?—сону не может удержать умиленного смеха, когда голова сонхуна резко взлетает вверх, и он выглядит таким очаровательно возмущенным и воинственно настроенным, что все баррикады к сердцу внутри кима рушатся.—неужели я заставляю тебя краснеть? сонхун фыркает, раздражённо закатывая глаза, но младший улавливает, как кончики его ушей вновь краснеют, и это не может не улучшать его настроение. рядом со старшим сону всегда чувствует себя легко и как-то счастливо. так, как он не чувствовал себя ни с кем. —не бери на себя слишком много, ким сону, здесь просто слишком жарко,—бубнит сонхун, вновь растягиваясь по столу, и начинает неосознанно играть с пальцами сону.—возвращайся к своим учебникам, маленькая заноза, я подожду, когда ты закончишь. ...подожду, когда ты закончишь. сону как никто другой знает, что сонхун излишне занят из-за выбранных им факультативов, и обычно свое свободное время он предпочитает тратить на сон и только сон, но сейчас он сидел в тихой библиотеке, когда стрелка часов переходила за девять вечера, и сонхуну надо было проехать около часа до остановки у его дома—все это было только ради сону. сонхун тратил свое драгоценное свободное время и нужный ему отдых на сону, потому что он не мог позволить младшему возвращаться так поздно домой одному, даже несмотря на то, что ким живёт в противоположной стороне, и от дома сону паку придётся добираться ещё дольше до своей квартиры. и пусть сонхун не говорил это вслух, предпочитая играть роль цундере, вместо того, чтобы признаться, что он волнуется за сону и хочет провести с ним время параллельно, сону знает это только по тому, как пак смотрит на него. с безграничной заботой и чем-то ещё таким нежным, что сону боится спутать с любовью. и сону будет честным, он не будет лгать, что его грудь не переполняет вся эта безграничная любовь к старшему, который любой незаметной, как он думает, мелочью заботится о киме. именно поэтому, поддавшись нахлынувшим чувствам и нежности, он тянет сонхуна за ладони на себя так, что паку приходится встать со стула и согнуться над столом, близко-близко лицом к улыбающему сону. в глазах сонхуна лёгкая паника; сону внимательно следит за тем, как от нервов и неожиданности, тот облизывает губы, заставляя младшего мысленно сокрушаться из-за того, что он не может помочь паку с увлажением, например, собственными губами, и лукаво ухмыляется. —хен,—сладко, нараспев тянет сону, тоже придвигаясь ближе к старшему, так, что ещё одно лишнее движение—и их носы соприкоснутся.—хочешь посмотреть на моих бабочек? —у тебя есть бабочки?—сконфуженно отвечает сонхун, хмурясь от задумчивости, кажется, переваривая новую информацию, и сону остаётся только широко улыбаться на это, почти любовно.—бабочки—это здорово, сону, я обязательно загляну на них посмотреть. какие виды у тебя есть? сону звонко смеётся, отпуская смущённого и растерянного сонхуна, который садится обратно, ничего не понимающий, и молча возвращается к учебникам. учиться снова не получается, потому что через десять минут сонхун начинает жалобно стенать о том, что он голоден, поэтому сону ничего не остаётся, кроме как сплести их пальцы вместе, засовывая сцепленные ладони в карман его куртки, и отвести в забегаловку, оставшийся вечер довольно наблюдая за счастливым паком, который на прощание даже оставляет горящий поцелуй на щеке младшего и, смущенный, быстро сбегает на остановку, ссылаясь на подъезжающий автобус. сону находит его очаровательным в неизвестно какой раз и тоже смущённо хихикает, пряча глупую улыбку в вороте свитера.

сонхун: эй, ким сону ты придурок но мой ответ—да

loml<3 «да»? ты про что?

я не буду писать это, это стыдно и неловко забудь

ну хееен <3 скажи скажи скажи что мне сделать, чтобы ты сказал?

ээ не знаю, может быть, эм...

просто скажи это «сону-я, поцелуй меня, и я все расскажу»

поцелуй меня в задницу, придурок теперь я точно не скажу тебе придётся жить с этим вечно, и ты даже на смертном одре умрёшь в муках, пытаясь понять, на что же я тебе ответил

клянусь, иногда ты такой невыносимый но ты все равно мне нравишься, хен сону чувствует, как его сердце предательски быстро бьётся, готовое остановиться, когда его соскользнувший палец замирает над кнопкой «отправить» и маленькое признание горит прочитанным в диалоге со старшим. он уверен, что сонхун просто посмеется над ним и ответит что-то язвительное, принимая сообщение младшего за шутку, и это почти успокаивает сону, пока телефон не пищит от нового смс, и ким дрожащими руками открывает переписку.

да, ты тоже мне нравишься, сону и снова да, я был бы не против посмотреть на твоих бабочек рамен я, кстати, тоже никогда не откажусь поесть а вообще заканчивай смотреть столько дорам, хотя это было оригинально спокойной ночи, ддону

сонхун аккуратно поправляет съехавший с плеч младшего плед, когда тот елозит и придвигается к паку ближе, так, чтобы тот легко переместил его к себе на колени, и с ласковым хихиканьем сдувает несколько порядок с лица кима. что-то нежное пузырится в согретом воздухе, и это заставляет сону чувствовать себя по-настоящему счастливым. он даже забывает, что они прячутся на промерзшем балконе, потому что сонхун умудряется топить любой холод внутри и вокруг сону. —когда я впервые тебе сказал, что не хочу иметь общее с теми, кто умеет только любить, я имел это в виду,—спокойно произносить сонхун, погружаясь в прошлое.—в моей жизни было слишком много таких людей, и из-за них я переполнен теплом, которое не мог отдать в ответ, потому что не знал, как любить. ты был тем, кто умеет только любить, поэтому я держался подальше от тебя. —значит, я не знал, каково быть любимым, а ты не знал, как любить,—подводит черту сону, хмурясь от сосредоточенности, и сонхун с мягкой улыбкой чмокает младшего в нос в качестве награды за сообразительность.—что тогда поменялось со мной? —ты сказал, что в тебе больше нет тепла, ты слишком много любил тех, кто не любил тебя в ответ, сону, —в голосе сонхуна тень печали, и сону не может не улыбнуться, зная, как старший принимает близко к сердцу прошлое кима, иногда злясь на тех, кто использовал младшего.—тогда я почувствовал, что я наконец нашёл того, с кем могу поделиться тем жаром внутри меня. лицо сону светлеет, когда он, кажется, понимает, к чему клонит старший, и ещё ближе жмется к сонхуну, зарываясь лицом в его шею. —ты научил меня любить, сону, я учу тебя быть любимым,—нежно шепчет сонхун,—я не могу выбрать между "потому что люблю и потому что хочу быть любимым", потому что хотя бы без одной составляющей уравнения я могу потерять себя и тебя. и если сонхун чувствует, что его кожа становится влажной, он ничего не говорит, только оставляет крохотный поцелуй прятаться в макушке сону, который тихонько шмыгает носом и в ответ целует шею старшего. —я с тобой, потому что я люблю тебя и потому что мне нравится быть любимым тобой, сону, никакие отношения без одного из этого не могут быть здоровыми. ты больше не одинок, ты больше не промежуточная станция,—сону плевать на ноябрь за окном, на тонкую одежду на нем и кусачий холод, потому что сонхун—палящее солнце для него, согревающее даже в самые сильные заморозки.—ты человек, сону, любящий и любимый.