Стеклянный дом

«Тот, кто живет в стеклянном доме, не должен бы бросаться камнями в других» Роберт Льюис Стивенсон

***

Первый раз он загремел по глупости. Ну, и по дурости тоже. Молодой был, любопытный очень. «Умом резвый» — сказали бы про него по другую сторону купола. А здесь, здесь считали природным сбоем. Но на первый раз срок присудили небольшой. Всё же молодой ещё, зелёный. Давали шанс исправиться. Да и преступление его было не самым серьёзным. Всё же кража яблок из сада Всезнающего — это вам не убийство или, не дай Разум, призывы против власти, дарованной Всемогущим. Вот за такое можно было сразу «вышку» схлопотать. Без права на апелляцию. Он помнил, как стоял первый раз перед высокой трибуной Судьи и отчаянно трусил, когда выслушивал слова приговора. — Именем Всемогущего и волей Всезнающего, на основании статьи одна тысяча триста тринадцатой пункт один дробь три приговаривается к одному сроку в колонии первого уровня. Это был мягкий приговор, очень мягкий. Спасибо адвокату, которого отец нанял. Не потому, что сильно любил сына, любовь к чадам у них вообще не в чести была, а потому, что надеялся, что его отпрыск всё же не генетический мусор, а просто глуп в силу своего юного возраста.

***

Димка смотрел, как на крышку гроба падают куски рыжей глины. Шмякаются, громко чавкая. На душе было мутно и тошно. Катька, конечно, дура. Разве можно было из-за такой глупости-то вены вскрывать? Подумаешь, парень бросил. Да и парень… Мажор чёртов. Смазливый и слащавый. Мысли в голове были медленные и противные, как скользкие рыбины в вонючем бассейне рыбозавода, где Димка работал. Ума-то поступить в колледж после школы не хватило. Не то что этот мажор. И при машине, и при деньгах. Вот Катька, дура, и соблазнилась. А ведь они с Димкой хотели расписаться. Вот ведь дура. Вены-то зачем?! Он бы простил… Подумаешь! Димка возвращался после похорон один, когда ранние осенние сумерки уже опускались на их посёлок. Шёл, почти не чувствуя, как за воротник заливаются холодные струйки дождя. Рядом затормозил автомобиль. — Парень, чего мокнешь? Садись, подвезу! Димка не поверил своим глазам: за рулём дорогого авто сидел тот самый мажор. Молча кивнув, Димка протиснулся в открытую дверцу. — Замёрз? Коньячку хочешь? — мажор улыбался и подмигивал ему, словно бы и не знал, что из-за него Катька… — А я на дискотеку в местный клуб собираюсь. У вас там такие нимфы встречаются, — мажор достал из бардачка бутылку, лихо скрутил пробку одной рукой и сделал глоток. — Ну, будешь, что ли? Димка сам не понял, как его собственные руки вдруг сомкнулись на шее мажора. Тот дёрнулся, пытаясь освободиться, автомобиль вильнул по мокрой дороге, откуда-то сбоку вдруг вырвался ослепительно яркий свет… Удара Димка уже не почувствовал.

***

Следующее заседание было скорым и каким-то рутинным. И вместо дорогого адвоката был общественный защитник. — Именем Всемогущего и волей Всезнающего, по статье шестьсот шестьдесят шесть часть один дробь три приговаривается к повторному сроку в колонии третьего уровня. Он вздрогнул. Третий уровень — это тебе не мирная жизнь в пусть и провинциальном, но довольно комфортабельном посёлке. Конечно, разнорабочий — это не манна небесная, но тут уж ничего не попишешь. По закону заключённым запрещалось иметь таланты, интеллект выше среднего или выдающиеся физические данные. Не для того преступников по ту сторону купола отправляли, чтобы они жизнью наслаждались. Он должен был прожить жизнь серенького туповатого мужичка. Работать, жениться на такой же серой мышке, нарожать детей — так же амёб, как он сам. И не совершать никаких преступлений. Но при этом — не помнить, что он отбывает наказание. Самоубийство приравнивалось к побегу. Убийство другого человека — отягощающий фактор.

***

Адька сидел в погребе и молился. Главное, до вечера дотерпеть, а там, в сумерках, можно будет вылезти из тёмной, пахнущей сыростью и гнилой репой ямы. Размять ноги, сгонять до перелеска, набрать ключевой воды и ягод. Да и разжиться какой-нибудь едой посерьёзней. Когда уставшие солдаты в просолённых от пота рубахах уснут, выпив мутного самогона и закусив кашей со смальцем из общего котла. Вот тогда можно насобирать недоеденных кусков хлеба, выскрести подгоревшие остатки каши… Да и мало ли что ещё может обнаружиться в солдатском лагере. Их деревенька вот уже несколько месяцев находилась на рубеже. Почти ежедневно она переходила из рук в руки враждующих сторон. Кто был прав в этой нескончаемой войне, Адька не знал. Да и всё равно ему было. Жили они тихо с отцом и мамкой. Копали огород, пасли крохотное стадо коз и овец. Но угораздило же оказаться точнёхонько в самом сердце войны не пойми за что! Огород зарос бурьяном, а овец и коз сожрали солдаты. Отец и мать вместе с остальными жителями деревеньки собрали остатки своего нехитрого скарба и ушли. А Адька — остался. Почему — сам не знал. Не пускало его что-то отсюда. Держало крепко-накрепко. А может, дело было в странных снах, которые снились ему только тут, а вот в городе, например, нет. Бывал там Адька с отцом несколько раз. Даже ремеслу обучался у одного мастера, но сбежал. Тосковал по снам своим. Их было два вида. Один — радостный и лёгкий. В нём было много света, слюдяные пылинки, танцующие в солнечном луче, рыжий пушистый котёнок, бодающий крутым лбом его ладонь, и незнакомые люди вокруг. Но Адька их не боялся. Потому что они все были с открытыми, улыбчивыми лицами и от них исходили волны ласкового добра. И Адьку наполняло ощущение покоя и защищённости. Эти сны Адька про себя называл: «Я — дома», хотя ничего общего с их непритязательной убогой деревенькой в тех снах не было. У них даже котята были пыльно-серые и с младенчества дикие и жестокие. Как и весь мир вокруг. Второй сон был тревожный и муторный. И очень похожий на окружающую действительность. Чаще всего в нём была грязная вонючая вода и кишащие в ней рыбины, которых было так много, что под ними этой самой воды почти и не было видно. Реже — ослепительный яркий свет, с огромной скоростью несущийся прямо на Адьку. Первый сон Адька любил и ждал. Второй — просто терпел, он был зачем-то нужен ему. Адька подспудно это чуял. Он вынырнул из своих невесёлых мыслей и чутко прислушался. Что-то шумно сегодня было в лагере. Любопытство и страх боролись друг с другом. Любопытство победило. Адька по-беличьи шустро выбрался из погреба и серой мышью скользнул поближе к огромному костру, разожжённому за околицей деревеньки, от которого на всю округу аппетитно тянуло запахом жареного мяса. В освещённом неровным рыжим огнём круге металась девушка, а гогочущие солдаты ловили её, хватая за полы платья, иногда у кого-то из них оставался в руках кусок ткани. На душе стало муторно, как после сна с рыбинами. Адька прекрасно знал и понимал, что сделают с девушкой разгоряченные самогонкой и вседозволенностью мужики. Но какое ему до этого дело? Адьке же лучше, если всем им будет сегодня не до ужина, — ему улов побольше достанется. Он постарался отключиться от всех посторонних звуков, сосредоточиться на тихом шелесте ветра, представлял, как напьётся сейчас свежей холодной воды, потому что та, что он набрал вчера, к концу дня нагрелась, а тёплой водой не напьешься вдосталь… Адька остановился как вкопанный, удивлённо крутя головой. Он почему-то пришёл вовсе не к лесному ручью, а к своему схрону, в котором были надёжно припрятаны его нож и небольшой лук, с которыми он в редкие мирные дни охотился на зайцев или уток. Конечно, из ружья получилось бы сподручнее, но выстрелы хоть и были делом привычным на войне, всё же могли привлечь ненужное внимание военных. Адька зачем-то взял в руки лук, тронул тугую тетиву пальцем, нацепил самодельный колчан, сунул в голенище нож и крадучись отправился обратно к костру. Зачем — он и сам не понимал. Девчонка у костра уже не металась, а сидела на коленях у одного из солдат. Тот крепко держал её за плечи одной рукой, а другой пихал в плотно сомкнутые губы жестяную кружку. Остальные с жадным любопытством следили за товарищем, подбадривая девушку громкими возгласами, перемежающимися хохотом: — Пей, девка! Веселей будет! Потом самой понравится! Будешь за нами бегать да ещё просить. Адька шустро вскарабкался на корявую старую яблоню, вынул стрелу с хорошим металлическим наконечником и прищурился… Вжух! Голова девушки устало приникла к плечу держащего её солдата, а по щеке пополз тёмный тонкий ручеёк из треугольной ранки на виске. На секунду стало тихо — собравшиеся у костра люди не сразу поняли, что случилось, — но тут кто-то заметил худощавую фигуру, бегущую прочь. — Держи его! — солдаты быстро сообразили, что произошло, и через полминуты Адьку гнали как зайца. Адька, тяжело дыша и захлёбываясь неожиданно горячим воздухом, выскочил на крутой берег реки. Погоня была совсем рядом. Он сжал костяную ручку ножа — лук он уже где-то выронил, — затравленно оглянулся, а потом с разбегу бросился с кручи вниз. Утром его нашли. Он лежал на острых камнях с неестественно вывернутыми ногами, а правая рука всё ещё сжимала рукоятку ножа, торчащего у него из груди.

***

Рецидивист. Это было несмываемое клеймо. Вернуться к нормальной жизни тут, под куполом, шанс был минимальный. Вечное ограничение в правах. Но пока шанс ещё существовал. Последний. Самый последний. И судили его на этот раз не в Зале Суда, а на этапе. Выездная сессия, триумвират. Защитник даже речь не произнёс, лишь молча подписал протокол. Впрочем, и ему самому тоже последнего слова не дали. А ведь у него были смягчающие обстоятельства! Были! Но никому до этого не было никакого дела. Суд был скорым и безапелляционным. Ему дали последний шанс. Самый последний. Колония тринадцатого уровня. Дальше — только высшая мера. Он сжал кулаки в бессильной ярости. Ну как так-то? Наверное, именно от злости и отчаяния он ничего не сказал судьям и адвокату про странные сны, что снились ему по ту сторону купола. Хотя, может, так и надо было? Чтобы он сильнее тосковал по дому? В общем, он решил молчать. И ещё — что он постарается, очень постарается вернуться. Он выдержит. Ведь там, по ту сторону купола, — ад. А тут — рай и счастье. Настоящее счастье. И он не позволит никому себя его лишить.

***

Вадим барахтался на дне глубокой ямы. Вставал, оскальзывался на вонючей жиже и падал снова. Грязь забивалась под одежду, противно чавкала в ботинках и просачивалась между пальцами. Он глубоко вздохнул, пытаясь собраться с силами, но вместо желанного глотка воздуха втянул внутрь зловонный кисель. Горло перехватил спазм. Вадим закашлялся, отплёвываясь, и, раскрывая рот, как выброшенная на берег рыба, попытался вздохнуть снова, всхрапнул забитым носом… и проснулся. Вокруг было темно, только под дверью светилась тонкая тусклая полоска. Он судорожно захлопал ладонями рядом с собой, всё ещё находясь во власти кошмара. Потом быстро сунул руку под подушку и немного успокоился, нащупав костяную рукоять ножа. Сел рывком, сжимая в одной руке верный нож, а другой с силой проводя по вспотевшему горячему лбу, отгоняя последние крупицы сна. Который уже давно не приносил облегчения, лишь давая короткую передышку уставшему мозгу. Вадим вздохнул и зябко передёрнул плечами, чувствуя, как между лопатками бежит ручеёк ледяного пота. Встал, на ощупь нашёл старый ватник, валявшийся возле дивана, накинул его на плечи и шагнул к двери. Взялся за ручку и замер, прислушиваясь, тревожно и чутко, пытаясь понять, что ждёт его там, за дверью. — У Лукоморья дуб зелёный, златая цепь на дубе том… — надтреснутый женский голос декламировал стихи, настолько неуместные здесь и сейчас, что Вадим вздрогнул, а потом облегчённо выдохнул и расслабленно опустил плечи. Во всяком случае, Настя жива. А остальные… Вадим решительно повернул ручку и распахнул дверь. Он окинул цепким взглядом просторную комнату, освещённую подслеповато мигающей керосиновой лампой, разгоняющей мрак только на небольшом пятачке возле стола. В дальних углах прятались тени, тревожные и мрачные. И люди, собравшиеся здесь, были тревожные и мрачные. Все, кроме Насти. Вадим несколько секунд молча смотрел на девушку, сидящую дальше всех от неверного, колеблющегося света керосинки. Она не обращала внимания ни на только что вошедшего Вадима, ни на людей, находящихся в комнате. Впрочем, и остальные словно не замечали невысокой измождённой девушки в грязных, разорванных на коленях джинсах и вытянутом свитере отвратительного бурого цвета. Тонкие пальцы с обломанными ногтями, на которых ещё можно было рассмотреть остатки перламутрового розового лака, сжимали потемневший приклад охотничьего карабина, лежащего рядом с ней на старом пледе. А сама девушка смотрела точно перед собой, покачивалась из стороны в сторону и негромко бормотала себе под нос: — Немного лет тому назад, там, где, сливаясь, шумят… Вадим знал: потом пойдёт «Василий Тёркин» и «Чёрный человек». И всё — в одном ритме, почти без выражения и эмоций. Настя не была сумасшедшей, во всяком случае Вадим в это верил. Просто… Просто ей так было легче. Первое время остальные ворчали, недовольно скалились и даже срывались на Настю, но со временем привыкли и перестали обращать внимание. Человек вообще быстро ко всему привыкает. И к удушливой сладковатой вони, пропитавшей одежду, еду, воду, даже стены домов. И к отсутствию чистой одежды и горячей воды. И к рухнувшему в одночасье миру. Или дело в том, что все были подспудно готовы к этому? Та, нормальная, безвозвратно канувшая в лету, жизнь словно готовила их к такому финалу. Фильмы, книги, а потом — первый звонок, пандемия. Первая волна начиналась на истеричной ноте. Людей кидало от отчаянья к безумному веселью. От полной изоляции к пиру во время чумы. А потом… Потом все привыкли. Вторая волна сделала маски и перчатки частью повседневности. После третьей — карантин стал обыденностью, чихающий человек не вызывал больше косых взглядов, приступ кашля не разгонял соседей по очереди. Все равнодушно смотрели на лихорадочно блестящие глаза коллеги по работе. Ну, подумаешь… Все переболеем, иммунитет выработаем. Тем более, вон, вакцину разработали — прививки сделаем… Если постоянно кричать: «Волки, волки!», то их перестаёшь бояться. Тем более что они вроде и не такие страшные. И когда пришли настоящие «волки», никто не обратил на них внимания. Зараза, как в старом анекдоте, спокойно спустилась с горы и начала резать людей как скот. Методично и планомерно. Не обращая внимания на маски, висящие на подбородках, и перчатки в карманах, позаимствованные в овощных отделах сетевых магазинов. Ей было плевать на прививки и тесты. Она равнодушно взирала на противовирусное и дезинфекцию каждые два часа в общественных местах. Новому вирусу удалось то, что не вышло ни у одной из революций, — он уравнял все социальные слои. Да, именно так. Зомби-апокалипсис пришёл незаметно и буднично. Постепенно. Поэтапно. И эмоции нарастали так же. От равнодушия к легкому беспокойству и тревоге. Этот этап длился довольно долго, как вяло текущая гонорея. Неприятно, но не смертельно. Вроде что-то беспокоит, но настолько смутно и неопределённо, что не стоит и внимания обращать. Есть более важные дела. А это… Это само рассосётся! И когда люди поняли и очнулись — было уже поздно. Человечество разделилось на две части. Живые и неживые. И вторая часть стремительно росла в геометрической прогрессии. Вот тогда-то и пришла паника. Обжигающий страх. Животный ужас. Сметающий последние крупицы морали, стирая с обезумевших лиц остатки человечности. Это было всего месяц назад, этого было тяжело не помнить, но Вадим прятал воспоминания глубоко в подсознании. Тёр их кожаной перчаткой с обрезанными пальцами, забивал поглубже прикладом винтовки, которую раздобыл в разрушенном стрелковом клубе, отшвыривал ногой в тяжёлом пыльном берце, как отстрелянную гильзу. Если помнить, то может стать незачем жить. А так нельзя. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Вадим прикрывал глаза и проваливался в сон. И снова барахтался в глубокой яме с жидкой мерзостью на дне. Но это было лучше, чем вновь переживать тот момент, когда он стоял перед закрытой дверью, ведущей в гостиную их квартиры. Их с Леночкой квартиры. Замирая от первобытного ужаса, вслушивался в аппетитное чавканье, доносящееся из-за двери, вглядывался в изломанные цветной мозаикой фигуры и боялся войти. Он до сих пор не знал, что же на самом деле происходило там, в уютной просторной комнате с диваном, накрытым бежевым пушистым пледом, и светлой новенькой мебелью, привезённой на заказ. Его бурное и богатое воображение рисовало кадр из какого-то низкосортного фильма ужасов. Вновь и вновь прокручивая чёткую картинку. Нечто, когда-то бывшее человеком, поднимало от бесформенного куска окровавленного мяса чёрные бездонные глаза, с фиолетовых губ тянулось что-то прозрачное и склизкое. Жёлтый, неестественно огромный язык ловко слизывал прилипший кусочек плоти с заляпанного кровью подбородка. Он даже не знал, кого представлял в таком виде. То ли белокурого ангела Леночку, то ли её маму, Светлану Олеговну, неплохую, в принципе, женщину. Он бесконечно долго тянул дрожащие онемевшие пальцы к круглой дверной ручке, почти уже коснулся её, когда в комнате стало пугающе тихо. С мокрым шлепком на пол упало что-то тяжелое и объёмное, и кто-то направился к двери. Странно шаркая и словно припадая на одну ногу на каждом шаге. Вадим смотрел на сюрреалистически искажённый силуэт и чувствовал, как вдоль хребта бежит ледяная струйка липкого пота. Стоял, не в силах ни отвести взгляд от приближающегося кого-то, ни двинуться с места. Неизвестно, чем бы всё закончилось, если бы в прихожую не влетел вихрь из нескольких человек, сметающий всё на своём пути. Сколько их там было — Вадим тогда не понял, как и не понял, как эти люди сюда попали и, главное, зачем. Гораздо позже ему рассказали: это была случайность, ошибка. Настя перепутала этажи. Но в тот момент человеческий поток закружил Вадима, кто-то схватил его за плечо, потащил к выходу. Кто-то быстро вскинул карабин и выстрелил прямо через дверь в нечто, приближающееся к ним. Кажется, попал. Вадим помнил, как его затылок обдало горячим ветром, смешанным со стеклянной крошкой. И следом за оглушительным выстрелом уши заложило от нечеловеческого пронзительного визга на грани ультразвука. Тогда Вадим ещё не знал — так визжали неживые, если попасть им не в голову. Запахло порохом и сырым мясом. На самом пороге он обернулся. В их двери, которую Леночка с любовью выбирала по каталогу, зияла огромная дыра с острыми краями разноцветных стёкол. Больше никого и ничего не было видно. Он так и не узнал, кто кого съел. Леночка Светлану Олеговну или же тёща схомячила свою дочь. Остаток дня выпал из его памяти безвозвратно. Он только помнил огромные голубые глаза в обрамлении светлых пушистых ресниц и бесцветный голос, монотонно декламирующий:  — Это было у моря, где ажурная пена… Потом он узнал, что Настя — бывший учитель литературы из муниципальной школы. И она не говорила ничего, только читала стихи. Все подряд. Без выражения и эмоций. Стихи не несли никакой смысловой нагрузки, не имели никакого отношения ни к происходящему, ни к самой Насте. Просто — были. Что случилось с девушкой, Вадим не спрашивал. У них не было принято вспоминать прошлое. И сам Вадим тоже — не вспоминал. Старался не вспоминать. Чаще всего у него получалось. У них был потрёпанный джип Чероки, на котором он, Пётр, Михаил и Юрка делали вылазки за город, где ещё остались не полностью разграбленные магазины, заправки с остатками горючего, а если им везло, то и аптеки. Это было сложно и опасно. Неживые разительно отличались от классических киношных зомбаков. Им было всё равно, день или ночь на улице. Они довольно быстро передвигались и неплохо управлялись с оружием и автомобилями. Умели думать и строить довольно хитроумные ловушки. И ели живых. И это было единственное, что совпадало с мрачными предсказаниями фантастов. Впрочем, ещё их можно было убить. Второй раз, навсегда. Стоило попасть в голову — зомбак погибал, расползаясь по земле зловонной чёрной лужей. Самое страшное, что механизма заражения до сих так никто и не понял. Были первичные признаки, по которым можно было определить заразившегося: экстремально высокая температура, сухой кашель, лихорадка и учащённое сердцебиение в первые дни болезни. Потом человеку становилось лучше, он приходил в себя, но у него абсолютно пропадал аппетит, зато преследовала постоянная жажда. Заболевшие пили литрами воду, не могли напиться и… на третий день впадали в анабиоз, состояние похожее на смерть, или и вправду — умирали. Чтобы через несколько часов стать неживыми. Но каким образом происходило заражение, так и оставалось неизвестным. Одно точно — укусы неживых тут явно были ни при чём. Раны от их зубов гноились, плохо заживали, но причиной заразы были не они. Вакцины от болезни не было, лекарств тоже. А в последнее время люди стали замечать ещё один удручающий и тревожный фактор. Неживые начали организовываться. Вадим вздохнул. Твари вот-вот объединятся в боевые отряды, а у них, людей, — никакой информации о том, что происходит в радиусе чуть больше тридцати километров. Связь с другими группами живых отсутствовала, помощь от правительства и армии — тоже. Да и было ли это самое правительство ещё и где та армия?.. И росло количество самоубийств. Вадим, просыпаясь утром, боялся двух вещей. Первое — что его товарищи стали зомбаками, и второе — что они не выдержали и дружно суициднулись. Поэтому он каждый раз, прежде чем выйти из комнаты, замирал, прислушиваясь. Если Настя читала стихи — все живы и проживут ещё один день. Так себе Вадим загадал. Сам он сдаваться не собирался. Вадим будет жить. Всем зомбакам назло! А если погибнет, то с собой не одну тварь заберёт. Одного он боялся — заразиться, перейти на ту сторону. Но тут вся надежда была на боевых товарищей. Они научились распознавать инфицированных. И принимать меры. Вадим задумался так глубоко, что не сразу понял, что происходит. Первое, что он услышал, — рёв мотора большой грузовой машины и страшный грохот. Второе — во дворе истерично лаяли собаки, срываясь на визг. Их хор распадался на отдельные голоса и становился всё тише и тише. Вадим вскочил на ноги, передёрнул затвор винтовки, досылая патрон в патронник, и бросился к окнам, закрытым ставнями. За ними была чернота. Даже звёзд не было видно. Всё играло против них, даже погода. Вадим не услышал, а скорее почувствовал — там, за хрупким прозрачным стеклом, есть что-то тяжёлое и большое. Его много, оно везде. — Зомбаки! — придушенно вскрикнул высокий белобрысый парень. Вадим не помнил точно, как того зовут. Вроде Павел. Парень пришёл к ним совсем недавно, да и не старался Вадим запоминать имена. Они стали такой же условностью, как и прочие атрибуты жизни до. Вадим хрипло выругался и закусил губу. Да, всё против них. Твари могли их видеть, а вот они их — нет. Он быстро оглянулся назад и крикнул: — Тушите лампы! Он заметил, как кто-то наклонился над керосиновой лампой и быстро крутанул вентиль. Беспокойный язычок пламени метнулся внутри закопчённой колбы, надсадно выпустил облачко чёрной вонючей копоти и умер. Люди быстро, но организованно занимали места возле окон и дверей. Вадим удовлетворённо улыбнулся. Всё же команда у них была почти одним целым. В мозгу сам собой всплыл нелепый каламбур из прошлой жизни про спаянных и споённых… Слабаки и особо нервные у них надолго не задерживались. Он опять мысленно усмехнулся: не приживались. Вадим снова повернулся к окну, до рези в глазах вглядываясь в чернильную темноту ночи, и чуть не заорал от ужаса. Всё видимое пространство двора, от самого крыльца до сломанных ворот, было забито зомбаками. Они стояли молча, плотной толпой, которая чуть колыхалась, словно дышала. Но это была иллюзия. Зомбаки дышать не могли, они же давно дохлые! От открывшейся картины у Вадима, который думал, что видел уже всё, подкатил комок к горлу, во рту стало противно и кисло. Ноги будто в вату превратились, а руки с винтовкой опустились сами собой. — Их тут сотни две, не меньше, — опять заговорил Павел (или Пётр?). Он сплюнул на пол, как-то суетливо затёр плевок и вскинул взгляд на Вадима. Глаза у него лихорадочно блестели. Скривил обветренные губы в тонких чешуйках засохшей кожи и надломлено усмехнулся: — Ну что, старшой, окропим снежок красненьким? И Вадим как-то сразу успокоился. Значит, так тому и быть. Значит, вот так оно и кончится. Он молча кивнул и ударил стволом винтовки по стеклу, так же молча сгрёб рукавом куртки осколки стекла и прижал приклад к плечу. Вот бы луна выглянула, чтобы хоть одной твари точно в кумпол попасть! Словно услышав его мысли, ветер разорвал плотную завесу облаков, и в образовавшуюся прореху выглянула полная луна. Вадим прицелился и выпустил первую пулю. И злорадно ухмыльнулся — выстрел вышел очень удачным: у одной из тварей прямо посередине лба появилась чёрная дырочка. Но тварь даже не покачнулась, осталась стоять — настолько плотная толпа зомбаков заполонила двор. Справа послышался звон разбившегося стекла, выстрел и довольный смешок Павла. А через полминуты выстрелы слились в одну нестройную канонаду. В короткие секунды затишья Вадим слышал невнятное бормотание Насти: — Не довспомнивши, не допонявши, точно с праздника уведены… Наша улица!.. Уже не наша… Сколько раз по ней… Уже не мы… То, что твари никак особо не реагировали на уничтожение своих собратьев, было не особо удивительно. Эмпатия и сочувствие для них не существовали, даже обычный и привычный человеческий эгоизм был им чужд. Да и инстинкт самосохранения практически отсутствовал. Наверное, оставшиеся неживые по-своему даже радовались устранению конкурентов. Людей мало — на всех не хватит. Но довольно скоро толпа зомбаков недовольно заворчала и мутной волной тронулась с места. То ли голод погнал неживых вперёд, то ли они сообразили, что получить пулю в лоб — совсем не та цель, ради которой они выносили ворота. Они двигались молча, не слишком быстро, таща тех, кого люди успели обезвредить. Слишком много их было, чтобы пару десятков выстрелов всерьёз изменили ситуацию. Вадим сначала увидел, как толпа молча затекла на крыльцо, а потом и услышал, как трещит входная дверь под напором мёртвых тел. Почему-то совсем не было страшно, какое-то чёрное и обжигающе горячее чувство заполняло его изнутри. Вадим оскалился и развернулся ко входу. У него ещё было чем встретить этих тварей. Вдруг совсем рядом грохнул выстрел, левую щёку обдало жаром и тут же забрызгало чем-то липким и тёплым. Вадим непонимающе оглянулся и увидел лежащую на полу Настю. Вернее, то, что секунду назад было Настей. Вместо лица у неё было кровавое месиво, из-под головы растекалась красная лужа. Вадим поднял глаза и увидел Павла, перешагивающего через её труп. Павел мельком глянул на Вадима сухими блестящими глазами и спокойно бросил: — Ей так лучше. Если хочешь, то последний патрон я потрачу на тебя. Вадим подумал секунду и покачал головой: — Нет. Потрать его с пользой. А мне?.. Он не успел договорить, Павел перебил: — Нет, заберём с собой побольше тварей. Павел встал рядом, держа карабин на уровне груди. Вскоре в коридоре грохнуло — упала на пол выбитая дверь, и на пороге показались первые неживые.

***

Солнечный луч тронул его лицо, прокрался сквозь плотно сжатые веки. Он дёрнул носом, вдохнул тёплую пыль, оглушительно чихнул и резко сел. Рядом никого не было, только сквозь щелястый потолок пробивалось утреннее солнце. Где-то в доме натужно застонали старые ступени. Он упруго вскочил на ноги, похожий на хищника из семейства кошачьих, и чуть пригнулся, словно готовясь к прыжку. Дверь дёрнулась, надсадно кашлянула рассохшимися планками и открылась. На пороге показался Павел. Заметив насторожённо замершего Вадима, усмехнулся: — Ну, старшой, выспался? Вадим секунду помедлил и кивнул. Павел вздохнул, внимательно заглядывая ему в глаза, и негромко спросил: — Вспомнил? Всё? Вадим молча наклонил голову. Воспоминания штормовой волной накрыли его с головой. Вадим вспомнил всё. Как они с Павлом удирали от зомбаков. Сначала через подвал, а потом были какие-то подземные коммуникации. Откуда Павел знал, куда идти, Вадим на тот момент не задумывался. Он вообще тогда не в состоянии был хоть что-то соображать. Бездумно бежал, потом брёл тёмными туннелями, а затем — снова бежал, пока они не добрались до какой-то заброшенной лесной лачуги, где и упали практически без сил, не особо заботясь о своей безопасности и возможных преследователях. Что стало с остальными, Вадим не знал. Белыми размытыми пятнами в памяти мелькали перекошенные лица боевых друзей, кровавые ошмётки на стенах, приторный запах сырого мяса и пороха. За ними не пошёл никто. Почему-то в этом Вадим был уверен на все сто процентов. Он и все свои предыдущие тюремные сроки вспомнил, и свою последнюю жизнь. И то, что он так старательно скрывал сам от себя. Не было никаких зомбаков. Или, наоборот, были. Все они, все без исключения. Они все были больны. И охотились друг на друга. Только старательно тёрли это из памяти. И жену свою Леночку вспомнил. Как вгрызался в её плоть, как стекала и капала алая кровь по его подбородку. А вот куда делась тёща, Светлана Олеговна, неплохая, в принципе, женщина, он не знал. Скорее всего, сбежала, и примкнула к какой-то из группировок, обманывающих самих себя. Или не успела и её слопал кто-нибудь. Кстати, возможно, сама Леночка. Прежде чем стала ужином Вадима. Одни зомби ели других зомби. Изощрённо охотясь и убивая, чтобы потом жрать друг друга и забывать об этом, справедливо полагая, что чудовища не они, а те, что сидят в соседнем доме, на соседней улице. Иногда — в соседней комнате. От этих воспоминаний замутило, и Вадима тут же вывернуло наизнанку. Он еле успел добежать до прямоугольного проёма в стене, который раньше, скорей всего, был окном. Рвало его долго, под конец желудок лишь конвульсивно сжимался, уже не в состоянии что-то выжать из себя, но и успокаиваться не хотел. Казалось, во рту теперь навсегда поселился мерзкий кисловатый вкус желчи. Вадим обессиленно опустился на пол, привалился затылком к шершавой стене и закрыл глаза. Они все тут были обречены с самого начала — выбраться, заслужить прощение просто невозможно. Интересно только, они тут все заключённые или есть и мирные жители, местные, так сказать? Павел молчал. Вадим чуть пошевелился — желудок вроде немного успокоился. Вадим рискнул открыть глаза и встретился с сочувственным взглядом Павла. — А ты, — Вадим сглотнул вязкую горькую слюну и вытер рукавом рот, — давно вспомнил? Зачем тогда Настю застрелил? Павел покачал головой: — Вот как выстрелил, так почти сразу и вспомнил. Меня тоже знатно выворачивало. Почти всю ночь. А потом я тут колодец заброшенный нашёл. Умылся, воды попил, и вроде отпустило. Пойдём, и тебе покажу… Умывался Вадим долго, от ледяной воды действительно становилось легче. И воду желудок принял. Вадим тяжело поглядел на Павла: — И что делать будем? Ждать, кто кого первым схавает? Павел дёрнул плечом: — Думать будем. Мы знаем. А это уже первый шаг. Он немного помолчал и недобро скривил губы: — Вот бы вернуться… Вадим кивнул. Что хотел сказать Павел, он понял без всяких пояснений. У них есть счёт к господам Демиургам. Есть что спросить у Всезнающего и Всемогущего.

***

В большом зале, накрытом прозрачным куполом, похожим на огромную салатницу, сидели двое. Если бы кто-нибудь задался целью описать их, то потерпел бы полное фиаско. Возраст, рост, цвет кожи и волос, гендерная принадлежность — всё было размыто и неясно. Впрочем, двое об этом не задумывались. Они напряжённо всматривались в голубоватую мерцающую поверхность купола, отделяющего их от беснующейся толпы странных существ. Существа не видели купола и сидящих за ним двоих. Они метались, сбивая друг друга с ног, снова вставали и продолжали своё бессмысленное движение. — Ты уверен, что сможешь их контролировать? Вообще, зачем ты это сделал? — тот, что сидел справа, протянул руку с тонкими пальцами, похожую на птичью лапку, к самой стенке купола и почти коснулся её, но в последний момент отдёрнул, словно испугавшись обжечься. Второй уверенно кивнул, напряжённо вглядываясь в быстро меняющуюся картинку. — Всё было по слову Твоему! Но они были слишком беспокойными и непослушными. И я решил их наказать. И вот — наказываю. Первый опять с сомнением покачал головой: — Это не совсем то, что я имел в виду. Ты внимательно читал мои записи? И твои триумвираты… Я видел протоколы заседаний, там был не всегда справедливый суд. Второй беспечно дёрнул плечом: — Да, иногда немного перегибали, но не страшно. Лучше наказать невиновного, чем отпустить виноватого! Первый недовольно пожевал губами и сердито буркнул: — И я был в твоей лаборатории. Там такой бардак! Сходи вымой пробирки и ещё перечитай конспект лекций. Второй немного стушевался, но твёрдо повторил: — Я уверен, всё — под контролем. Первый наклонил голову, ещё некоторое время наблюдая за существами. На какое-то мгновение ему почудилось, что их движение упорядочилось. Он тряхнул головой, пригляделся внимательнее и с облегчением выдохнул: показалось! Он поднялся и поманил за собой второго. Уже на самом пороге остановился и тревожно оглянулся назад: ему вдруг послышался лёгкий, как вздох, звук. Звук замер, так толком и не родившись, и первый с сомнением вздёрнул бровь. Слишком он напряжён в последнее время. Но по-другому и не могло быть. Только этот купол всё ещё отделял хрупкий рай от ада с отверженными. Если те вспомнят… Если те смогут… Первый покачал головой и вышел вслед за своим учеником. В прозрачный купол ударился камушек, потом ещё один. И снова раздался еле слышный звук, словно по стенке хрустального бокала ударили серебряной вилкой. В безупречно гладком куполе образовалась микроскопическая трещина…