Сердцезависимые

Прошëл год или… Лет восемь? Или же сто? Мы давно сбились со счëта… Наш мир сильно изменился: мысли, инстинкты, внешний вид… Всë изменилось. Вирус сделал из нас ходячих мертвецов, думающих лишь об одном: еда. Некоторые из нас полностью разучились уму-разуму, но другие же, могут жить как обычные люди, за исключением потребления человеческой пищи и необычного внешнего вида. Скажите, человек же не стал бы есть сердце другого человека? Это ведь каннибализм… Мы не едим мозги, в отличие от отсталых наших собратьев, мы едим сердца людей. Нам нравится кровавый вкус этого органа, его человеческое тепло, которое у нас отняли, его биение, пока не перекусишь зубами сердце напополам. Не смотря на то, что мы мëртвые, живущие второй жизнью, некоторые из нас умеют чувствовать, умеют любить, умеют это делать точно так же, как и делали это при жизни, так, как делали это людьми. Но тем не менее, я завидую им. Они живые, хоть и чувствую животный страх смерти почти каждый божий день. Я один из немногих, кто помнит себя при жизни, но лишь картинками, маленькими вырезками из далекого или не очень прошлого. Люди строят огромные убежища от таких как мы, они нас проклинают, ненавидят, мы кстати тоже не очень их любим. Это скорее похоже на зависть. Мы живëм по инстинктам, бродим по улицам, думая лишь о голоде, а когда из мира людского появляется смелая душа, то в нас что-то озверевает, мы становимся очень жестокими. Я этим не горжусь, но ничего поделать не могу. Своих родителей я не помню и при жизни, за мной и моим братом всегда заботилась старшая сестра. Она была очень доброй и красивой девушкой, но когда произошëл этот сдвиг во вселенной, она ушла одной из первых. Порой я задумываюсь: «А как оно там? В мире мëртвых? Не в нашем, где душа продолжает жить в гниющем теле, а в том, где ты паришь, не думая о заботах. Как там?» Иногда я даже радуюсь за сестру, ведь у неë нет вечной мысли о пище, о том, чтобы убить человека и сожрать его сердце, о вечном голоде, поселившимся на нашей планете. Порой приятно представлять, что где-то остался незаражëнный чистый город, а может быть даже страна. В такие моменты я ухожу далеко в себя, прикрывая глаза. Но не смотря на произошедший апокалипсис, я всë равно могу жить, не так как прежде, но жить. Я точно так же остаюсь старшим братом для младшего, у которого ещë осталась надежда на спасение. Я тоже верю, но с каждым годом вера уходит стремительней. С Гуки мы живëм в аэропорту, так же как и многие здесь. Когда мы были людьми, мы не могли и представить, что целый огромный самолëт, будет принадлежать только нам. Наш дом стал местом, где мы умерли, пытаясь спастись как и многие другие. Я помню, что такое адреналин, но не могу понять, какого это на самом деле. Странно, правда? Но я точно знаю, что именно это чувство погубило в нас человечность. Гуки долго держал на меня обиду, даже умерев, он сохранил свой темперамент и характер. Но всë прошло, всë в прошлом, теперь у нас новая жизнь, загробная. Если вспомнить о том, что во всех нас, мёртвых, есть чуточка каннибализма, то никто не скажет, что это правда. Либо потому что просто не сможет выдавить из себя что-то большее, чем хрип или рычание, либо потому что люди — это не мы. Люди перестали быть для нас чем-то родным, не смотря на то, что мы были точно такими же в прошлом. В каждой жизни есть этот переломный момент. Например для нас, мертвецов, он настал тогда, когда вооружëнная группа людей вторглась на наши территории, расстреливая бошки любой мëртвой душе. Люди предали нас, потеряв надежду и смирившись, что нас спасëт только смерть. На глазах Гука убили его же родную сестру, выстрелив ей в голову. Даже мертвыми, мы оставались людьми, пусть и непохожими на живых, но людьми. Я прижимал младшего брата к своей груди, глуша его плач, чтобы и нас не лишили «жизни».

***

— Тэхë-ëн, что ты делаешь? Потребности в сексе у нас никто не отменял, и мне порой было сложно скрывать это от Гука. Тогда на лице брата было изумление, когда он спалил меня с одной страшной зомбихой и моим членом в еë хлюпающей вагине. — Чонгук, я занят, у-уйди. — Но почему, Тэхë-ëн? Это существо, которое язык не поворачивается назвать девушкой, вместо стонов издавала противное шипение с хрипами. Зомбихи меня не возбуждают от слова совсем, но потребность в сексе у нас точно такая же, как и потребность в пище. — Я траха-ахаюсь, не мешай. Гук тогда ушëл, оставив нас с существом доделывать начатое. «Всë-таки это было не лучшей идеей, трахаться в нашем личном самолёте с какой-то проходимкой».

***

В нашем мире, как и у людей, есть разделение по классам. В живом мире в приоритете богатые, средний класс работает на них, а бедный проклинает. У нас же немного по-другому, но система схожа. Власть уходит к «мертвецам», так называется лидирующий вид, а «зомби» или «трупы», низшие слои общества. Нас легко отличить: у мертвецов не гниëт белоснежная кожа, нет той ужасной косой походки. Мы выше ростом, умеем относительно нормально говорить, иногда запинаясь правда, но зато умеем. А самое главное различие: у нас есть чувства. Ещë в самом начале апокалипсиса, когда мы с Гуком только-только умерли, нас учил один из главарей этим различиям. — «Мы умеем чу-увствовать, но только пятьдесят проц-центов.» — говорил он нам тогда. Вообще, во всëм нужно искать плюсы, например: мы можем выбрать себе любое жильë, делать то, что захотим. Нам дали власть и свободу, коих не было при жизни. Раньше, мы были лишь обычными подростками, живущими самой обычной жизнью: ходили в школу, не любили делать уроки, любили есть сладкое и мучное. Я тогда успел поступить в университет, впервые поцеловаться с девочкой на вечеринке, а после занялся с ней сексом. Она была старше меня, училась на последнем курсе, красивая, но всë это ушло разом, когда и ей пришлось столкнуться с распределением. Теперь же она лишь жалкая зомбиха, живущая чëрт знает где. Я видел еë лишь раз, даже мысленно пожалел, а после пошëл дальше. Наверное, еë убили в тот же день, когда люди вторгнулись на наши земли. Но для меня всегда был и будет родным один единственный человек, продолжающий любить меня не взирая на все мои жестокие поступки. И это мой брат. Кажется именно в тот переломный момент, когда жизнь разделилась на «до» и «после», я понял, как сильно дорожу Чонгуком. Наша внешность сохранилась именно в том возрасте, в котором мы ушли из жизни. Прошло много времени, и я не знаю точного, но мне всë так же по-прежнему двадцать, когда Гуку всего семнадцать. Отчасти я благодарю того, из класса мертвецов, решившего убить сначала меня, а после и моего брата. Два живых сердца, причëм молодых, тут и я бы не выдержал. Он дал нам бесконечную молодость, свободу, жизнь без правил и ограничений. Для нас сердце — это как для зомби мозги. Мертвец, пожирающий сердце, чувствует себя блаженно, будто употребляет своего рода наркотик. Я полюбил эту жизнь, и заставил полюбить еë Гука. Теперь мы принадлежим самим себе, делая то, что захотим.

***

— За мно-ой, — говорю я младшему брату, направляясь в сторону пищи. Бедная девушка, что забрела по своей глупой невинности, сейчас стоит вжавшись в кирпичную стену. — Не надо! Прошу! — кричит она в слезах. — Мы под-дарим тебе жизнь лу-учше. Я перехожу на бег, а после накидываюсь на жертву, разгрызая ей шею. Чтобы что-то получить, нужно что-то отдать. Я не хочу делать людям больно, я лишь хочу дарить им жизнь лучше, нашу жизнь. Это больше похоже на безумство, но видимо мной не всегда управляет мой разум. Девушка последний раз кричит, а после опадает в моих руках. «Через час она очнëтся». — Иди ко мне, малыш, — эту фразу без запинок я научился выговаривать почти сразу. Чонгук присаживается рядом с бездыханным телом, пока я разрываю своими длинными и острыми когтями одежду на девушке, а после и еë грудь, с розовыми сосками. Мы любим чувствовать биение сердца на губах, но людям от этого плохо досмерти. Этой девушке можно сказать повезло умереть быстрой смертью. Еë сердце тëплое. Я вырываю его с кровью, а после подсаживаюсь ближе к Гуку. Мы начинаем разрывать орган такими же острыми, как когти, зубами, а после закатываем глаза в блаженстве, получая наркотический кайф. У нас кровавые губы, греющиеся о тепло сердца, кровавые зубы, рвущие камеры мышечного органа. — Садись ближе, — вторая фраза, которая получается у меня беззапинки. Доедая сегодняшнюю пищу, когда в наших ртах остаëтся лишь кровь девушки, мы сплетаемся языками. Я притягиваю Гука за затылок ближе к себе, кусая родные губы. — Братик, — шепчет он мне, прерываясь от поцелуя. Чонгук целует меня в уголок губ, переходя на царапину, идущую от того самого уголка. — Спасибо, что накормил нас сегодня. Он лижет кровавым языком мои щëки, смотря в мой слепой глаз опьянëнным взглядом, а после в видящий, синий. — Я хочу твой узел в моëм рту. Не мы нашли выход из ситуации, а он нас нашëл, дав по судьбе нам друг друга.

***

Наш прогнивающий в некоторых местах самолëт, стоящий на взлëтной полосе, окунулся в розовые краски заката, мелькающих внутри воздушного судна, которое наврятли ещë когда-нибудь полетит. Ближе к ночи зрение мëртвых ухудшается, а в пик темноты практически проподает, из-за чего мы полагаемся на слух, чувства и обоняние. В этих сумерках мы с моим братом любим проводить время вместе, подальше ото всех, разумных и не очень. Гуки сдерживает обещание, которое дал во время нашего ужина. Я сижу на одном из пассажирских кресел бизнес класса, со спущенными грязными штанами и нижним бельëм, широко расставив ноги. Чонгук делает мне горловой минет, а я знаю, что на его нëбе после останутся синяки, но сейчас меня это не волнует. Брат заглатывает член полностью, создавая блядский чавкающий звук. Я уверен, что от меня есть хоть какой-то да запах, потому что у нас нет такого понятия как «гигиена». Мы можем купаться, получая пятьдесят процентов чувств от жизни, мы можем наслаждаться водой, но мы не чувствуем свой собственный запах. Может, это и к лучшему. Во время секса с братом я чувствую его запах: он очень мускусный, железный от крови, с горчинкой чего-то протухшего, так что я даже не представляю, как от меня может нести. Гуки утыкается своим носиком в мои смолистые лобковые волосы, а после вынимает член изо рта, принимаясь вылизывать яйца. — Малыш, х-хорошо-о, — в предоргазменном состоянии мы заикаемся ещë больше. Брат лижет мои яйца, видимо, очень наслаждаясь своим положением. Я заметил, что Чонгук любит быть униженным что-ли, любит даже при простом общении, сидеть на коленях передо мной, смотря снизу вверх мутными зрачками. Он меня обожает, и я люблю это в нëм. Гук заглатывает головку, стоная так, как умеет только он, а после начинает принимать в себя мою сперму. Меня не совсем устраивает такой расклад: я грубо беру его грязные чëрные волосы в руку, и насаживаю до упора на весь член. Я не могу разгледеть эмоции Чонгука, ночь близится, но точно могу слышать и чувствовать. Он скулит, легонько ударяя мои голые ляжки своими ладонями, но мне до лампочки. Секс — это тоже наркотик, который я люблю даже больше, чем самое вкусное, тëплое и молодое сердце, которое ещë не прекратило стучать. Я чувствую влагу — Гук плачет, но не могу остановиться. Брат не успевает глотать всю сперму, из-за чего она вместе со слезами пачкает бëдра. Сцепка члена с глоткой самая болезненная, но и самая приятная. Кончив обильной спермой раза три, я отпускаю голову Чонгука. Он сразу же отстраняется, хватает ртом воздух, пока остатки семени стекают вниз по губам. — Т-тэхë-ëн, бра-атик, — Гук подползает к моему лицу вплотную, чтобы мой еле видящий глаз смог разглядеть его лицо. — Да, сол-лнце? — Мне к-кажется, что я-я могу чувствовать как б-бьëтся моë с-сердце, — он прикладывает руку к своей груди, смотря на меня немного испуганно. Я кладу свою руку рядом с его, а после с изумлением и шоком замираю. — Н-неужели мы меняем-мся?