доктор

Часы уже на следующее утро были в руках доктора. Тот рано встретил Веймара и перемолвился с ним парой слов. Узнав, что у брата всё хорошо, Веймар был спокоен. Он долго благодарил доктора за проявленную доброту и извинялся за прежнее поведение. Союз же уверил, что ничего страшного не произошло, и с тем они разошлись. В руках Союза в то утро появились не только часы, но и бумаги. Каждая из них была увольнительной того или иного человека, далеко не связанного с медициной. Десятки нитей сплетались в один клубок, и уже очень скоро ловкий крючок сможет поддеть длинную красную нить и сшить ей все те листы вместе. Дело будет готово. Но прежде чем вершить справедливость, стоило выполнить свои профессиональные функции и навестить пациентов. Те давно позавтракали и сейчас могли только ждать своего доктора. Захватив истории в ординаторской, Союз направился по палатам. В первой палате лежала женщина. Она вязала, когда Союз вошёл. Её слабые пальцы в крупных папилломах медленно перебирали тонкую нить и так же медленно перебрасывали петли с фаланги на фалангу. Нити, цепочки и шнурки были в списке запрещённых вещей, потому Союзу пришлось схитрить и нарезать для женщины полоски бумаги. Склеив их между собой, доктор получил нить, которой сейчас и вязала женщина. Небольшое давление — и нить порвётся, так что задушиться ей не получится, как не пробуй. Союз уже проводил пару экспериментов и ни один не прошёл успешно: нить рвалась в самом начале. Потому доктор был спокоен. Женщина не отреагировала на приход доктора и продолжила шелестеть бумажной нитью. Её руки заходились в дрожи, и Союз поспешил положить женщину. Её заболевание — кататония — бывало сковывало её так, что несколько часов рука или нога были парализованы. Когда же паралич проходил, руку резало болью и женщина не переставая кричала и кричала, пока ей не вводили успокоительное. Так повторялось изо дня в день, потому Союз заимел привычку укладывать женщину на кровать, если видел начало паралича. Чаще всего паралич проходил менее болезненно, если пациентка лежала на спине, потому доктор осторожно поправляет подушку под седой головой и укрывает ноги одеялом. Женщина, чья фамилия Ларсон, недавно стала пациенткой психиатрической больницы. Ещё месяц назад она работала флористкой в одном из сотни цветочных магазинов города. Её муж, мистер Ларсон, тогда работал в окружной полиции и приносил какие-никакие деньги на должности правой руки помощника шерифа. Вместе они растили дочь, на выходные бывали у родителей. Всё шло своим чередом, пока в один день не случилось ужасное. Миссис Ларсон (всего месяц назад цветущая женщина с яркими глазами) работала в магазине. Вчера другая флористка, Сью — молодая девушка, часто приводящая ухажёров именно в этот магазин, — попросила подменить её на работе, пока она посетит врача. Сказала ли эта вертихвостка правду или нет — не знал никто, однако миссис Ларсон всё равно согласилась. День не обещал ничего сверхъестественного, потому миссис Ларсон планировала закрыться пораньше, чтобы вернуться домой и приготовить ужин. Прогулявшись по небольшому магазину, снаружи похожему на палатку, миссис Ларсон не обнаружила никаких заблудших клиентов, а потому, счастливая, поспешила отметить время закрытия. И в тот момент, когда рука её коснулась листка со многочисленными столбиками и строками, ей позвонили. Миссис Ларсон с некоторым негодованием взяла телефон в руки. По стационарному телефону могли звонить только клиенты, потому уход домой мог затянуться. Миссис Ларсон секунду медлит и всё-таки прижимает телефон к уху. В трубке кто-то задыхается, точно после быстрого бега, и миссис Ларсон уже хочет положить трубку. Секунда промедления — и по шумному дыханию и тихой просьбе она узнаёт своего мужа. В душу закрадываются какие-то подозрения, свойственные лишь тревожной человеческой душе, и миссис Ларсон старается себя успокоить. Но как маленькая искорка может поджечь дом, так и одно слово может перевернуть душу. «Оливия». Миссис Ларсон крепко сжимает трубку в руках, ожидая, когда муж скажет что-то ещё. Но он как назло молчит, стараясь совладать с собой, и миссис Ларсон сама, с придыханием, задаёт вопрос. Мистер Ларсон молчит, а после обрушивает на жену страшную правду: «Оливия мертва». … Это была та малость, которую смогла рассказать миссис Ларсон доктору, впервые оказавшись в больнице. А на его вопрос «что было дальше?» она резко замолчала и погрузилась в транс. Остальное Союзу пришлось узнавать самому, и он узнал. Оливия Ларсон — дочь мистера и миссис Ларсон — была изнасилована и убита вечером 24 числа. В тот вечер девочка возвращалась из школы домой. По ужасному стечению обстоятельств на пустыре, через который привыкла ходить Оливия, оказался серийный маньяк, прозванный «Зайчиком» за свою особенность отгрызать жертвам фаланги, а иногда и целые пальцы рук. Тот давно находился в разработке полиции, и велись масштабные работы по его поиску. И ему как-то удавалось уходить от наказания, ускользать от полиции и оставлять жертв без свидетелей. И в этот раз могло быть так же, если бы не мужчина, выгуливающий собаку. Он заметил странного мужчину, что что-то рьяно рвал на земле, издавая при этом чвакающие звуки, а лишь потом заметил и тело девочки. Окликом спугнув преступника, мужчина натравил на маньяка собаку и поспешил к телу девочки. Пока собака безжалостно рвала на маньяке штанину, мужчина попытался помочь девочке, но было уже слишком поздно: девочка была мертва. После судмедэкспертиза скажет, что девочка умерла от болевого шока и разрыва тканей влагалища. Оливии было всего 14 лет. Приехавшая «скорая» зафиксирует смерть, а полиция схватит маньяка. Показание свидетеля, труп Оливии и несколько десятков фаланг пальцев разной длины, найденные в квартире маньяка, — всё это укажет на его предыдущие убийства. «Зайчика» посадят в камеру и будут долго и тщательно допрашивать. Он признается в нескольких убийствах, а когда будет рассказывать о процессе, будет описывать откусывание пальцев, как «вот ешь морковь, — скажет он, — так же хрустят». Следствие пойдёт полным ходом и общественность потребует высшей мерой наказания: смертной казнью. Даже справка о психическом отклонении не смогла бы спасти маньяка от гнева общественности. Но в самый последний момент что-то пошло не так. Смертную казнь заметили пожизненным заключением, «Зайчик» остался жив. Лишь потом Союз узнает от третьих лиц, что за «Зайчика» вступится никто иной как Вилсон, на тот момент уже ставший губернатором города. Его власть стала всеобъемлющей и теперь он мог творить всё, что только ему вздумается. И оставил он серийного маньяка не просто так: тот нужен был ему для запугивания конкурентов, для поддержания своей власти, иначе как объяснить резкий уход «закоренившихся» депутатов. А бедная миссис Ларсон впадёт в отчаяние, граничащее с безумием. Её направят в городскую психбольницу, а Союз возьмёт её под своё крыло. Мистер Ларсон уволился со своей работы сразу же после отмены смертной казни. Разочаровавшись во власти, он уйдёт на более простую работу, до которой власти не добраться: станет работать кассиром в магазине. Союз уже несколько раз пытался поговорить с мужчиной и кое-что прояснить для себя, но тот, на удивление, отказывался. Лишь изредка он звонит в больницу и интересуется здоровьем жены, а после снова пропадает на неопределённое время. — Как вы себя чувствуете? — задаёт Союз стандартный вопрос и ждёт ответа. — Что-нибудь беспокоит? Миссис Ларсон не отвечает и продолжает вязать, а Союз кивает. Тело женщине почти неподвластно, потому ещё в начале лечения пациентка и доктор условились о жестах. Например, если женщина продолжит заниматься своими делами после вопроса Союза, то ответ утвердительный; если прекратит — отрицательный. Попросив женщину слегка приподнять руки, доктор послушал её. Сердце билось ровно и чётко, словно у здоровой, хотя всё было далеко не так. Рак мозга, что, предполагал Союз, довёл женщину до такого состояния, ещё стресс и ужасное потрясение из-за смерти ребёнка — бац! — и миссис Ларсон оказалась почти прикованной к постели. Хорошо работающее сердце и отличные анализы не показатель здоровья. Многое зависит именно от его души. Предупредив миссис Ларсон о том, что к ней зайдёт медсестра и сделает ей массаж, Союз ушёл. Всё, что он мог сделать, — видеть, как умирает человек и разлагается его душа, будучи не в силах ничего сделать. В другой палате лежал мужчина лет 27, совсем молодой парень. Пару месяцев назад ему диагностировали депрессию и, когда у него не осталось сил ухаживать за собой и выполнять элементарные действия, как почистить зубы или сходить в душ, он согласился на госпитализацию. Здесь за ним присматривали, а потому пациент скоро шёл на поправку. Но стадия «подъёма» сменялась стадией «упада» и, выписавшись из больницы, мужчина скоро возвращался. Союз и сам не питал надежд на выздоровление — уж больно запущенный случай, — а пациент никогда не проявлял оптимистичный настрой. Антидепрессанты помогали, но имели жуткие побочки, что проще от них было бы отказаться. Но альтернативы не было, а потому приходилось терпеть. Как и всегда, мужчина сидел на кровати и читал книгу. Когда Союз вошёл, тот поздоровался с доктором и отложил книгу. Отложенное «Вино из одуванчиков» Рэя Брэдбери неплохо помогало пациенту, а потому Союз был рад видеть эту книгу в руках мужчины. Это значило, что «подъём» будет очень скоро. — Как себя чувствуете? — Отлично, хотя вчера голова болела целый день. — Попросили бы таблетку аспирина у медсестры. У меня вчера не было дежурства, но Вам бы не отказали. — Да, мог. Просто я подумал, что так даже лучше ощущаю мир… Знаете, доктор, будто каждая вещь вступает со мной в диссонанс — и я могу ощущать. — О, Вы идёте на поправку. — Да, но скоро я к Вам вернусь. — Мы Вам будем рады, но не спешите сюда, пожалуйста. Мужчина печально улыбнулся, а доктор, попрощавшись, ушёл. На этом обход можно было считать почти завершённым. Союз направился в последнюю палату.

***

За прошедшие пять минут Рейх несколько раз снимал часы, вертел их в руках, после чего прижимал к губам и начинал что-то горячо шептать, а потом возвращал на запястье. Доктор не вмешивался, давая пациенту полную свободу, и дождался, когда тот обратил внимание на него. Лицо Рейха сияло, а сам он горел от восторга. Он приблизился к доктору и потянул руку к чужой голове. — Хочу, чтобы часть тебя была со мной, — произнёс Рейх, вытягивая выпавший волос из общей копны. — Как часы брата, понимаешь? Что ты мне можешь дать? Союз задумался. Ничего сверхнеобычного он с собой не носил, а потому отдать пациенту ручку или клочок бумаги посчитал неправильным решением. Вскоре решение пришло само, когда Рейх, серьёзно увлекшись, пытался завязать волос в узел. — Давай повяжем его, — предложил Союз. — Его? — Рейх удивился. — А он держаться будет? — Будет, мы же аккуратно. Давай руку. Рейх протянул худое запястье, на котором крупные часы выглядели некрасивым пятном. Союз же тем временем вырвал из собственной головы волос (другой Рейх умудрился уронить) и завязал его на чужом запястье. Скользящий узел нельзя было назвать надёжным, он постоянно выскальзывал. Скоро предстояло поменять волос или же найти ему замену. И очень скоро такой шанс представился. Однажды волос просто оборвался. Слабый узел развязался, как бы Рейх не пытался быть осторожнее, а сам волос затерялся где-то в палате. Вошедший доктор обнаружил своего пациента подавленным и скоро понял причину такого настроения. Дабы отвлечь Рейха, он произнёс: — Ничто не вечно. Если один узелок порвётся, мы завяжем другой. Если и другой порвётся, мы завяжем третий. Всё можно исправить, запомни это. Сказанное и правда успокоило Рейха; тот с надеждой посмотрел на доктора и протянул тому свою руку. Союз скоро сообразил и, оторвав торчащую нить из своего рабочего халата, повязал её. Рейх улыбнулся и притянул запястье к самому носу, точно рассматривал его. Лишь потом доктор сообразит, что пациент пытался поцеловать ниточку, но та ловко уходила из-под искусанных губ. Такое проявление доверия поразило доктора и тот с облегчением подумал о недалёком прошлом. А ведь тогда всё могло повернуться иначе, сочти доктор историю пациента чистой ложью, нужной для отведения от себя подозрения. Но такого не случилось. И тогда, желая вывести убийцу на чистую воду, и сейчас, желая искренне помочь несчастному больному, Союз начинал с одного и того же: с диалога. Предложив Рейху сесть, доктор сам оказался рядом и опустился в метре от пациента. — Итак, Рейх, ты знаешь, почему ты здесь находишься? — спросил Союз. Рейх слегка задумался, а после решительно кивнул. — Я болен. Мне нужно лечение. — Чем ты болен, расскажешь? Рейх слегка стушевался, но с большим усилием над собой смог успокоиться. За прошедшие пару лет он научился контролировать себя. — Когда-то я убил много людей, — ответил Рейх. — Меня должны были судить, потом могла следовать казнь, но я… я оказался здесь и выжил. Но если бы я умер, то брату было бы легче. Мой брат, он… — Рейх, — прервал его Союз, опустив ладонь на чужую руку, — твой брат всегда поддержит тебя. Всегда. Он не бросит тебя, он всегда будет с тобой, правильно? Что бы ты не сделал, твой брат будет на твоей стороне, веришь? — Верю, — выдохнул Рейх и покачал головой. Союз отметил это. — Хорошо. Ты жалеешь, что убил стольких человек? — Я-я не знаю, — запнулся Рейх. — Я правда не знаю! — Хорошо, хорошо, дыши спокойно. Давай, вдох и выдох, вдох и выдох. Молодец, с каждым разом у тебя получается всё лучше. Это многое значит, Рейх. Ты делаешь успехи. От похвалы Рейх зарделся, опустил голову, а из-под чёлки заблестели радостью глаза. Союз сделал некоторые пометки в историю болезни, после чего поднялся. Рейх задержал его взглядом, потому доктор не спешил уходить. — Что такое, Рейх? — Придёшь ещё? — Приду, конечно. Я всегда прихожу утром, в обед и изредка ночью. — Вчера тебя не было, — несмело возразил Рейх, а Союз почувствовал вину перед ним. — А я хотел тебе кое-что показать. Показать что-то необычное! Но тебя не было… — Да, вчера я не работал, но ты можешь рассказать мне сейчас. — Нет, уже невозможно. Настроение не то. — Тогда дождёмся, когда настроение снова появится? — Оно не появится больше… — Не расстраивайся, появится. Этого надо только сильно захотеть. Давай, я работаю ещё и завтра. У тебя целый день, чтобы вспомнить, хорошо? Я приду, когда ты позовешь. — Обещаешь? — Обещаю. На том Союз и покинул палату. После Рейх будет ещё множество раз требовать и буквально выпрашивать внимание доктора, симулируя приступы боли, страха и радости. Союз с радостью шёл на поводу пациента, приходя по первому зову. Главной его задачей было не разочаровать Рейха. Ребёнку, что разочаровался в людях, в системе, в самом себе, очень тяжело довериться кому-то. Доверие дорогого стоит, потому доктор старался его сохранить, угождая маленьким хотелкам пациента. Но даже сам Союз не мог предугадать, во что́ выльются их отношения.

***

Однажды медсестра позвала Союза в 33-ью палату по просьбе пациента. Союз знал, что Рейх чувствует себя замечательно, ведь буквально только утром бывал у него, а значит это очередная уловка. Тем не менее, Союз отложил обед на потом и отправился в палату. — Появилось настроение? — спрашивает Союз, по привычке останавливаясь возле кровати. — Да, я хочу тебе это показать! Доктор, сядь. — Стоит ли? — Стоит, стоит, садись и закрой глаза. Видишь море? Оно качается то влево, то вправо, носятся над ним тучи и темно-темно вокруг. Ты — маленькое судно здесь. Ветер крепчает и твой слабый парус нещадно рвёт из стороны в сторону, ты боишься. Ты боишься утонуть, но не можешь уйти с корабля; ты упрямо держишь путь дальше… дальше, пока Посейдон разрешает тебе жить. Но гнев Посейдона страшен и тот губит твоё маленькое судно, ты тонешь, тонешь, тебя тянет на дно. Видя перед собой разбушевавшееся море, погружаясь в его лихие волны, Союз чувствует, как вместе со смертным часом к нему приближается Рейх. Он крадётся осторожно, с каждым шагом делая свой голос всё тише и тише, в конце переходя на шёпот. Он похож на кошку, что медленно подбирается к добыче. Когда Рейх оказывается совсем близко, он замирает и Союз чувствует его дыхание на своей коже. Интимное расстояние давит на обоих, но никто не шевелится. Союз выжидает немного и открывает глаза, тут же встречаясь взглядом с Рейхом. Тот испуганно шарахается, но держится рядом. Союз спрашивает о его состоянии и пациент уверяет, что всё хорошо. Доктор же уверен, что его подопечный слегка приврал, иначе откуда горящие, будто от стыда, щёки? Или он их раньше не замечал? — Ты любишь море? — спрашивает Союз, снова касаясь ручкой бумаги. — Люблю и не люблю, — отвечает Рейх, следя взглядом за движением руки доктора. — Оно неспокойное, опасное, но в то же время завораживающее… — Ты когда-нибудь был на море? — Был, но очень давно. Тогда я испугался сильно, приняв рака за крокодила, а когда тот клацнул клешнями около самой руки, чуть было концы не отдал. Глупо, правда? — Нет, почему же. Очень интересно. — Вы так считаете? — спросил Рейх, незаметно для самого себя переключаясь на «вы». — О, у меня много историй, связанных с морем, — пациент сел рядом с доктором. — Смотрите на меня, пожалуйста, пока я буду рассказывать, и ничего не пишите, ладно? Я хочу видеть Ваши глаза. Союз не колеблясь согласился. Во время своего рассказа Рейх постоянно отводил взгляд и тот бегал по палате, несмотря на то, что́ пациент сам попросил у доктора. Союз же исправно выполнял своё обещание и слушал внимательно, не отводя взгляда. Когда Рейх всё-таки решался поднять глаза, они возбуждённо горели, даже когда речь шла о укусе медузы или же шраме на ноге. Союз старательно запомнил всё, что было сказано пациентом, и, когда собрался уходить, Рейх остановил его. — Ты же придёшь? — спросил он. — Да, конечно, я приду, — кивает доктор. — Через пару часов, хорошо? Время пройдёт незаметно. — Очень на это надеюсь, — выдохнул Рейх. — Оно так долго тянется, когда нечем заняться! — Чего ты хочешь? Я могу принести чего-нибудь, чтобы ты не скучал. — Бывай здесь чаще, — отозвался Рейх потеплевшим голосом. — Когда ты здесь, мне спокойно, будто брат рядом. — Хорошо, я обязательно вернусь. — Ночью. Хочу видеть тебя здесь ночью. — Хорошо, я приду. Покинув палату, из головы Союза всё не выходил образ моря, далёкий и волнующий, подёрнутый дымкой скорого рассвета, но всё такой же прекрасный.

***

Как и договаривались, ровно в десять вечера Союз был в палате номер 33. Больница как час спала, потому никто не должен был помешать… Сидя на больничной койке, Рейх пребывал в своих мыслях. Что-то главное ускользало, приводя его в опустошение. Какие-то соображения и, может быть, планы, растаяли как снег на тёплой ладони. И эта пустота поглотила разум, пока кто-то не положил руку на плечо, достаточно мягко интересуясь: «Всё хорошо?» Придя в себя, Рейх поднял взгляд. Перед ним был сам доктор и, кажется, тот звал его аж целую минуту, а то и больше! Слегка взволнованно и бурно Рейх отвечает: — Всё в порядке, я просто задумался! Доктор Союз же по-доброму кивает и приступает к, казалось бы, самым стандартным и обычным вопросам. Вопросы повторялись из раза в раз, изо дня в день, и, тем не менее, сегодня все было несколько иначе. Рейх слушает, наблюдает и радуется. Доктор уделяет ему внимание! Может, даже больше, чем по отношению к обычному пациенту? От подобной мысли щеки вспыхнули, и Рейх отвел взгляд, полностью отвернувшись от своего доктора. — Что такое? Тебя что-то беспокоит? Покачав головой, Рейх слегка надул щеки, зажавшись и раскрасневшись еще больше. Может, это вовсе не так? Может, он обманывает сам себя? Боже мой, сколько мыслей крутилось в его голове, и все они были связаны с доктором! Стоит ли спросить у него самого? Пока он рядом? Неуверенно подняв взгляд на Союза, Рейх воскликнул: «Нет! Это безумие! Быть того не может! Не может!» — и, встретившись с непонимающим взглядом доктора, Рейх дернулся в сторону, вскакивая с кровати. — Рейх? — доктор подошел ближе. Всего несколько шагов взволновали пациента, и тот вновь опустился на кровать, уставившись в пол. Его пальцы касались коленей, почти царапая их, вынуждая Союза вернуться на кровать и положить поверх руки пациента свою ладонь. Кровать слегка скрипнула под чужим весом, но вскоре все затихло. Рейх смотрел на чужую ладонь, не в силах отвести взгляда, а Союз все спрашивал и спрашивал… Что спрашивал? — Ах доктор… — с долей серьезности произносит Рейх и тут же качает головой. Неужели правда? Неужели любит? — Ты можешь сказать мне всё, что угодно. Я могу выслушать тебя и помочь тебе. Что сейчас ты чувствуешь? — доктор осторожно поглаживает большим пальцем тыльную сторону руки Рейха, как бы утешая и успокаивая его. И это действительно помогает. — Я чувствую, как бабочки забрались мне в рот. Они стремятся попасть в живот и у них это получается, я чувствую их. Правда еще половина этих бабочек застряла в горле, слегка царапая… Ну… Как бы объяснить… — замявшись, пациент слегка сутулится, клоня голову все ниже к рукам. — Тебе сложно дышать? — Да, в как-то смысле, — Рейх закусил губу, но осторожные прикосновения доктора успокоили его, и он продолжил говорить. — Это будто ешь кашу, которая тебе совсем не по вкусу, но стоит ей попасть в живот — ты ощущаешь сытость. Тебе хорошо. Точно! Именно это я и испытываю! Тут пациент поднялся на ноги, вытянув свои руки из рук доктора, вынуждая подняться и его. — Мне немного страшно. Ведь если сложить все эти чувства… Это ведь… Так сложно! И больно, определенно больно. Я не хочу, я… Рейх запнулся, начал заикаться и сбился, но тут теплые руки доктора вновь помогли ему, а слова утешили. — Никто здесь не причинит тебе вреда. — Даже ты, доктор? — Даже я. Вдруг стало так жарко, что у Рейха перехватило дыхание, а те самые бабочки в голове забили «караул!». В мыслях мелькнуло: «Неужели и в правду любит? По-настоящему? Не как брат любит брата или отец сына? Как-то больше?» Рука Союза касается худого плеча, осторожно и нежно поглаживая. Помимо нежности пациент чувствовал силу в чужой руке и в голове вспыхнул образ из одного любовного фильмов рейтинга 18+. О, а ведь в том фильме действительно было все просто и нежно, ведь ужасно манящие прелюдия были сопровождены хорошим сюжетом, что для подобных фильмов редкость. Это невозможно терпеть! — Я люблю Вас, доктор! — Вас?.. Хорошо, я тоже Вас люблю. По телу Рейха пробежались мурашки: так его тело дрогнуло, словно от холода. Ему было до банального приятно это слышать. Когда чувства поутихли, пациент сел на кровать и спустил штаны. Доктор молча уставился на него. — Что-то болит? — Нет, но мешает. Мне бы от этого избавиться… Поможете? Тонкий палец указал на приподнятую ткань трусов, где высшая точка чуть потемнела, словно была мокрой. Союз кивнул и, отложив свои вещи в сторону, подошёл к Рейху, попутно натягивая перчатки. — Пока я буду занят, ни на секунду не прекращай говорить. Описывай свои ощущения даже тогда, когда сказать нечего, договорились? — предложил доктор, отодвинул кромку нижнего белья и наткнулся на возбуждённый член, тут же обхватив его рукой. — Зачем тебе это?.. Ладно, сделаю, — ответил пациент, предвкушая необычные ощущения от дрочки в латексных перчатках. И он не ошибся. Возбуждение пронзило его иглой, когда чужие пальцы коснулись головки и слегка её сжали. Латекс приятно скользил по коже, несколько грубовато касаясь крайней плоти. Но такое обращение даже нравилось Рейху, потому он продолжал кусать губы и мычать, пока тихий голос не напомнил: — Прошу, говори со мной. Тогда пациент вспомнил об обещании и сосредоточился. Чувств было много, а выразить их словами — сложно. Особенно когда язык не повинуется. — Искра. Что-то жжёт, но это нормально, я помню. Ах, колется, колется!.. Как же я… — Мне прекратить? — спрашивает Союз, ослабляя хватку. — Нет, мне нравится… Это точно отличается от обычной дрочки… Ой-ой, как давно же мне кто-то… — Ощущения, прошу тебя. — Тянет живот и колотится сердце. Всё вокруг плывёт. Наверное, это всё твой запах. — Мой запах? — Да, ты пропитал им всю комнату. — Завтра вызову санитарок. — Не хочу. — Что? — Не хочу запах хлорки, хочу твой запах. — Хорошо, я понял. Рука тем временем продолжила скользить по упругому члену, тогда как пальцы перебирали его, изредка касаясь крайней плоти. Рейх не успел прикрыть рот и шумно простонал. Послышались шаги за дверью. — Доктор, всё хорошо? — Да, пациент делает дыхательные упражнения. — Хорошо, но лучше бы он спал. — Он будет, мы почти закончили, идите отдыхать, — отозвался доктор, после чего обратился непременно к пациенту: — Дальше. Тот кивнул, снова задумавшись. — Тянет, приятно тянет. Что-то бежит по мне к самой головке. Оно крутится в животе, надавливая изнутри, и бежит в уздечку… — Уздечка? — Да, словно мне сейчас её вырвут. Доктор, скорее, грубее, оно слишком скоро выйдет. По щелчку пальцев трение ладони о поверхность члена увеличилось, быстро набрав скорость и не обращая ни капли внимания на крайнюю плоть. Та уже давно скрылась из виду, уступая место большой головке. Головка пульсировала под пальцами и вот-вот готова была взорваться, надави латекс чуть сильнее. И всё вмиг кончилось. Пациент закончился быстро и, оставив на перчатках доктора свой сок, без сил рухнул на кровать. Разряженный орган ещё продолжал пульсировать, постепенно сводя возбуждение на «нет». Дело было сделано, потому доктор снял перчатки и плотно завязал резинку на них, чтобы ни капли не могло протечь. Когда Союз убедился в крепости своего узла, он обратился к уставшему Рейху, прежде поправив на нём одежду: — Ты устал, отдыхай. Завтра тебя ждут процедуры. Доброй ночи. — Постой, — пациент ухватился за руку доктора, — ты же не соврал? — О чём ты? — Любишь меня? — Да. — Я сейчас всё понимаю? — Более чем уверен, что да. — Хорошо, — руку доктора отпустили. — Очень хорошо. Со спокойной душой Рейх лёг под одеяло, укутавшись с ног до головы, со стороны напоминая куколку бабочки. Союз подхватил свои вещи и, не забыв про грязные перчатки, вышел. В комнате остался только Рейх. — Приятно. Вот бы когда-нибудь упросить его полежать со мной, пока я буду засыпать. Наверное, он не согласится, но попробовать стоит… Через пару минут бормотаний ещё одна комната крепко спала, убаюканная запахом своего доктора.

***

Вернувшись в ординаторскую, Союз, кажется, только сейчас осознал серьёзность произошедшего в палате. Ведь он же дал клятву, верно? А если Рейх узнает, что доктор соврал, желая помочь своему пациенту? Тогда не избежать возвращения истерик и психозов и фраза «всё будет хорошо» вряд ли поможет. Союз нервно ходит по ординаторской из угла в угол, но ходьба не помогает и доктор тянется к сигаретам. Один взгляд на помятую белую пачку — и Союз вспоминает своё студенчество. Даже тогда он не позволял себе курить в халате или же бегать в нём по улице. Тогда голова была забита только желанием скорой практики и терминами на латинском. А сейчас что? Всё смешалось. Но всё-таки Союз снимает халат и оставляет его на спинке стула, закуривая сигарету уже возле открытого окна. Холодный воздух освежает, вот только не спасает от навязчивых мыслей. Что делать? Как избежать ошибки? Как не загубить ещё одну жизнь? Ночная тишина давила на голову, плечи, шею, потому Союз старается заглушить её собственным голосом. — И что я могу сделать? — спрашивает сам себя. — Ничего. Разве я мог отказать ему? Нет, я не должен был. Врачи, они как плот, которым управляет течение. Бывает, в его движение вмешивается человек — и тогда плот несёт в заданное направление. Мне не остаётся ничего, как доставить его на берег. Иначе он погибнет в солёном море. Нерадостно рассуждая, Союз бросил взгляд вниз, на больничный парк. Пустые дорожки и холодные скамейки не выглядели привлекательно, потому взгляд скользит дальше. Что он ищет? Неизвестно. Может, ответ на мучающий его вопрос. Дым от сигареты плавно поднимался к крыше и терялся в нависших тучах. Город спал, а доктор не хотел его тревожить. Докурив, Союз решил поспать хотя бы три часа, пока есть такая возможность. Однако он задержался около окна, когда его взгляд привлекла странная фигура. То был человек, что вышагивал около ворот больницы. Союз подумал, что этот человек был знакомым какого-нибудь работника больницы или же запоздавшим родственником, ведь те всегда приходили ужасно не вовремя. Однако стоило доктору об этом подумать, как фигура обернулась и взглянула на него. Единственное освещённое окно в больнице, конечно, привлекало внимание, чему тут удивляться, — думает Союз, тогда как у самого по спине ползут мурашки. Фигура смотрела на него слишком пронзительно и не было похоже, что это получается случайно. Под чужим взглядом Союз отводит свой и думает, что стоит уже закрыть окно к чёртовой матери. Когда его руки тянутся к ручке, дверь за спиной распахивается и Союз вздрагивает от приветствия. Обернувшись, он понимает, что ничего серьёзного не произошло, ведь Изабелла пришла отчитаться за смену. Не обращая внимания на очевидную разбежку во времени между вечерней пятиминуткой и глубокой ночью, Союз приветствует медсестру. В руках у той был конверт без почтовых марок, потому доктор решил спросить: — Что-то важное? — Нет, но Вам пришло это, — ответила Изабелла и передала Союзу конверт. — Буквально пять минут назад принёс сторож на пост и попросил отдать Вам. — Спасибо, — сказал Союз и быстро распечатал конверт. Внутри лежала небольшая записка, написанная нервным, кривым почерком, явно поддельным. Союз вчитался в написанное и подумал, что это шутка. Записка содержала всего одну фразу: «Не бойся порвать пасть, натягивая её на огромный кусок пищи; бойся, что кусок пищи вопьётся в тебя изнутри». Что это вообще значило? Бессмысленная фраза, которая и была всей шуткой? Союз вздохнул, думая, что сторожу пора запретить принимать всякую дрянь от посторонних. Наблюдая за доктором, Изабелла боялась даже пикнуть, ведь тот впопыхах забыл отпустить её. И тогда, когда брови доктора нахмурились, она вдруг вставила слово: — А Вы знали, что шерифа убили? — Джош Мур, который? — Да. Читала, что его тело нашли в его же доме, полностью в укусах. А укусы от человеческих зубов, знаете ли! Считается, что он умер от разрыва сердца. — Погодите, это тот шериф, что..? — Да, который привёл тогда пациента из 33 палаты. Помните? Союзу показалось, что у него закружилась голова. Джош Мур был почти что правой рукой Вилсона, а если его решили таким образом убрать, то губернатор подчищает следы. Поблагодарив медсестру и пожелав ей доброй ночи, Союз снова перечитал записку. Ничего, это бред, бред, ведь так? Просто неудачная шутка. На улице было всё так же тихо и спокойно. Город спал, а фигура неизвестного расстроилась в ночи. Взяв в руки конверт, Союз покрутил его в руках и обмер. Прямо в углу на обратной стороне простым карандашом был нарисован один из героев знаменитого мультика «Бэмби» 42-го года выпуска. «Зайчик».