О, не сожалейте о дьяволе!

Отец написал доверительное письмо. Зачем? Никто меня не ждёт в Париже, батя, уж будь уверен. В лицо я ему этого не сказал, только обнял его на прощание и поцеловал. Он, похоже, не ожидал ни того ни другого - застыл как камень, а потом отвернулся и начал рукавом вытирать слезы. Думал, хотя бы во Франции они привыкшие к нежности. А не тут то было, патриархат даже сюда свои загребущие ручонки протянул, гнида. Я об этом подумал и разозлился, слез с коня и ещё раз родителей пообнимал. Ну и что что не мои, подумаешь! Я их теперь люблю. Паниковал я тогда внутренне, моих знаний французского хватало только на то чтобы говорить "Ви, мама, Ви. Париж. Люблю тебя" и кивать. Понимал я от силы пять процентов этой иностранной тарабарщины, благослови господь Францию, конечно. Потом я сел на лошадь и стал паниковать внешне. На счастье, лошадь была почти мертвая и на мои волнения никак не реагировала. Она плелась по дороге с пешеходной скоростью, опустив голову вниз, а я загадочно смотрел вдаль, изображая душевный раздрай от прощания с детством. Наверное, получалось убедительно, потому что за то время как я покидал пределы городка, никто не посмотрел на меня дважды. Один ребенок бросил в меня камень, но промахнулся. Одна собака пристала к нам и отцепилась лишь когда мы отъехали от черты городка метров на триста. Дурная псина. Наконец, когда на широкой пыльной дороге мы остались одни - я и конь - я решился взять, как говорится, бразды в руки и быка за рога. Легонько я потянул за уздечку. Ноль реакции. Я сжал ее ногами, как видел делали актеры в фильмах. Лошадка пошла чуть-чуть быстрее. Победа! На радостях я хлопнул лошадку по жопе. Она побежала. Сердце мое упало в пятки а потом прыгнуло и застряло где-то в горле. - Ты ж моя сладкая, - сипел я, уткнувшись носом в ее мягкую облезлую гриву, - ты ж моя хорошая. Ласточка моя. Цок-цок-цок, цокали копыта и отдавались эхом у меня в костях. Ветер дул мне в лицо, в уши; солнце грело голову. Мы летели. Было хорошо, непередаваемо хорошо. - Я был рождён для этого. - Выдохнул я восхищённо и сразу же оглянулся назад - в страхе что кто-то мог услышать мою русскую речь. Как непривычно она звучала среди этих бесконечных виноградников! Или капустников, черт его знает. Едят ли во Франции капусту? А что вообще едят во Франции? Я пытался вспомнить, а на ум мне приходили только улитки и вино - и я совсем уже отчаялся потому что чем дольше вспоминал, тем хуже получалось. Багеты, круассаны, крысы... Уставившись невидящим взором вдаль - там где незнакомые зелёные поля окутывало своими лучами незнакомое солнце - я задался извечным вопросом. А именно, какого черта? Между мной и средневековой Францией не было ничего общего, ни в один период моей жизни. Из уроков истории я помнил только Ришелье - и то только потому что пятикласснику мне он казался очень загадочным и сексуальным в своей красной кардинальной робе. Ещё я знал как построить гильотину. В том же пятом классе я потратил три ночи на то чтобы склеить ее миниатюрную модель из картона, покрасить в черный цвет и гордо представить одноклассникам. Честно, не знаю на что я рассчитывал - может, хотел обратить на себя внимание? Внимания я конечно не получил, всем было наплевать на странного мальчика с задней парты (конкретно в пятом классе, конечно. Потом.... потом мне везло не так сильно). Тут я содрогнулся и от всей души поблагодарил небеса за то что они отправили меня сюда, а не в школьные дни. В конце концов, будь это Средневековая Франция, Бельгия или даже фентезийное королевство с элементами мантии - всё лучше тех унылых, безнадежных лет. Я люблю Ласточку, Ласточка любит меня, а всё остальное не важно. Прорвёмся. И только я успел додумать до этого момента, как на горизонте замаячили какие-то домики. - Париж! - воскликнул я и, окрылённый, пришпорил лошадь. Ласточка охотно послушалась.